Но если бы после допроса всё было так просто, то я был бы счастлив, но утро встретило нас далеко не добрыми новостями. Из тёплых объятий сна меня выбил крик множества голосов. Некто требовал верёвку, другие голоса кликали сотника, но всё перебивал голос десятка женщин.

После допроса мне было дозволено вернуться обратно в госпиталь. У двери оставили двоих бойцов, явно подтверждавших, что обер-аудитор не снял с меня подозрений. Теперь меня охраняли одновременно от побега и от человека, сумевшего скопировать мою подпись.

Я натянул сапоги и вышел в сени, стараясь хоть немного прийти в себя.

— Что случилось?

— У колодца народ собрался, — ответил драгун. — Утопленника нашли.

— Давно его обнаружили?

— Только что подняли шум. Сотник велел вас не выпускать без сопровождения.

— Тогда сопровождайте.

Второй караульный хотел дождаться приказа Карташева, однако с улицы уже звали лекаря. Спор закончился быстро. Один драгун пошёл впереди, другой пристроился за моей спиной.

Толпа собралась возле общего колодца в двух улицах от рынка. Люди стояли от стены до стены, перекрывая проход. Над головами поднимался колодезный ворот, рядом валялись два пустых ведра. Женщины кричали, казаки требовали разойтись, но сами тянулись ближе.

— Дорогу лекарю! — рявкнул сопровождавший меня драгун.

Упоминание лекаря подействовало лучше угроз. Люди начали расступаться. Возле сруба стоял Фёдор Коршунов. Он увидел меня и перехватил за локоть.

— Там человек, Борис Петрович. Мальчишка воду набирал, руку увидел.

Я наклонился над колодцем. Внизу, среди расходящихся кругов, плавало мужское тело. Оно перевернулось спиной вверх, рубаха раздулась, одна рука зацепилась за верёвку ведра.

— Достать сможете?

— Крюк несут.

— Петлю опустите. Крюком порвёте его. Не хватает нам мертвечины в воде.

Верёвку обвязали вокруг балки, на конце сделали широкую петлю. Молодой казак спустился до половины сруба, подцепил утопленника под руки. Четверо мужчин навалились на ворот. Тело медленно поднялось из темноты, ударилось плечом о брёвна и показалось над краем.

Его уложили на землю. Вода стекала с волос и кафтана. Мужчина был молод, широк в плечах, на лице уже проступила синюшность. От толпы отделилась казачка в красном платке. Она увидела покойного, остановилась, затем бросилась к нему.

— Гаврила! Господи, Гаврила!

Фёдор успел подхватить её раньше, чем она упала на тело. Кто-то произнёс, что это Гаврила Нечаев с Кривой улицы. Свадьбу играли после Троицы, жене едва исполнилось восемнадцать. Вчера вечером Гаврилу видели возле кабака. Домой он не вернулся, однако молодая жена решила, что муж заночевал у приятеля.

Я присел возле мёртвого. Тело окоченело не полностью. Гаврила провёл в воде несколько часов. На затылке, висках и шее повреждений не было. Под рубахой нашлись старые следы плети и свежая ссадина на локте. Рёбра, руки и ноги оставались целыми. Изо рта пахло вином.

Я раздвинул веки, осмотрел губы и рот. Следов едкого вещества, крови и рвоты не нашлось. Зрачки ничего мне уже не говорили. Лёгкие можно было проверить при вскрытии, хотя и это не дало бы полной уверенности, вошла вода при жизни или вскоре после смерти.

— Его убили? — спросил Фёдор.

— Видимой причины смерти нет. Мог упасть пьяным и захлебнуться. Мог умереть раньше. Тело нужно отвезти в госпиталь и осмотреть ещё раз.

— Он выпивал, — громко сообщил старик из толпы. — Вчера с Петькой Пшеничным кувшин брали.

Сразу нашлись люди, готовые вспомнить каждую чарку, выпитую Гаврилой за последний год. Для них дело уже разрешилось: молодой казак напился, пошёл за водой, перегнулся через сруб и упал.

Я посмотрел на ведро возле ног. Если Гаврила пришёл за водой, рядом должен был остаться коромысло или собственная бадья. Ничего похожего не лежало. Впрочем, за ночь предметы могли унести.

— Из этого колодца воду больше не брать, — приказал я. — Ни для питья, ни для каши. Поставьте караул и закройте сруб досками.

— Из-за одного мертвеца всю воду вычерпать хотите? — возмутилась женщина с двумя вёдрами.

— Хотите напоить детей водой, в которой несколько часов лежало тело?

Она отступила. Фёдор выбрал двух казаков и поставил у колодца. Я попросил взять чистую посуду, зачерпнуть воду с поверхности и со дна, затем доставить оба образца в госпиталь. Толпа расходилась медленно. Молодую вдову увели соседки. Тело Гаврилы положили на снятую с петель дверь.

До полудня я успел провести повторный осмотр. Вскрывать Гаврилу без разрешения Ефремова и Карташева не стал. На коже не появилось новых следов, во рту и на одежде сохранялся запах вина. Смерть могла оказаться несчастным случаем. Меня тревожило другое: человек попал в колодец без ведра, а вокруг сруба никто не заметил следов борьбы.

Первую больную привели, когда я менял дренаж Трофиму Елисееву. Женщина согнулась, прижимая руки к животу. За ней вошла дочь с тазом. В сенях женщину снова вырвало.

— С утра началось, — сказала девушка. — Живот режет, вода из неё выходит.

— Из колодца с утопленником пили?

— Господь с вами! Мы на соседней улице воду берём. После вашего приказа к тому колодцу не подходили. Нет ни у кого желания на штыки нарываться.

У больной был частый пульс, сухой язык и сильная жажда. Живот болел схватками, твёрдого напряжения под рукой не чувствовалось. Крови в испражнениях пока не было.

Я велел перенести её в пустой шатёр во дворе. Через несколько минут привели двух братьев с такими же жалобами. Потом прибежал посыльный с Рыбной улицы: в одном доме слегли сразу пятеро, включая троих детей.

К часу дня больных стало четырнадцать. Одни только жаловались на боль, другие уже не могли отойти от ведра. Рвота началась у половины. Все уверяли, что приказ исполнили и из закрытого колодца воду не брали.

Сначала я им не поверил. Вода требовалась каждому дому, а до соседнего колодца приходилось идти лишние две улицы. Запрет лекаря легко нарушить, если никто не видит. Затем Степан записал места, откуда приходили больные. Они жили в разных концах Черкасска и пользовались четырьмя общими колодцами.

— Покажи список, — потребовал я.

Он развернул лист. Первый колодец находился возле рынка, второй у Рыбной улицы, третий рядом с церковным двором, четвёртый ближе к пристани. Между ними было слишком большое расстояние для одной случайной грязи.

— У кого вода со всех этих колодцев?

— Пока только с того, где нашли Гаврилу.

— Отправь людей. С каждого взять по две кружки: сверху и после нескольких оборотов ворота. Посуду перед набором обдать кипятком. Подписать углём, откуда образец. Пусть проверят все общие колодцы, солдатский и несколько дворовых.

Драгун у двери преградил Степану дорогу.

— Господин Карташев приказал никого не выпускать с поручениями Сверидова без его ведома.

— Тогда беги к Карташеву сам, — сказал я. — Передай, что в городе началось массовое отравление водой. Пока вы проверяете моё право отдавать приказ, люди продолжают пить.

Караульный выругался и отправил напарника. Через четверть часа приехали Карташев и Шульц. Обер-аудитор выслушал меня, посмотрел список больных и распорядился выделить солдат для сбора воды. К каждому солдату Ефремов добавил казака. Ни одна сторона уже не доверяла другой настолько, чтобы позволить ей ходить по городу в одиночку.

Шульц осмотрел больных и пришёл к тому же выводу.

— Пища у них разная, — сказал он. — Вино тоже. Общей остаётся вода.

— Воду могли испортить намеренно.

— Чем именно?

— Пока неизвестно. Если это яд, то мы обнаружим что-то схожее. Если в колодцы попали нечистоты, глазами причину не увидим. Последствия уже видны.

Первые образцы принесли в глиняных кружках, затянутых полотном. Я выставил их на стол у окна. Вода из колодца возле солдатского расположения оставалась прозрачной, почти без запаха. Такой же оказалась вода из двух закрытых дворов. В четырёх общих колодцах плавали мелкие тёмные частицы. После отстаивания на дне появился сероватый осадок. Запах был слабым, с гнилью, и становился заметнее после нагревания.

К вечеру проверили семь общих колодцев. Чистым оказался один, стоявший возле дома вдовы сотника и закрытый тяжёлой крышкой. Вода у солдат тоже не вызывала подозрений. Пять городских источников были испорчены, шестой ещё проверяли.

Узнать об этом успели раньше, чем Карташев приказал молчать. Родственники больных разнесли весть по улицам. Кто-то добавил, что солдаты заранее заперли свой колодец и не дают казакам воду. Через полчаса к их расположению пошла толпа.

Гул услышали даже в госпитале. Я вышел во двор. По улице двигались мужчины и женщины с вёдрами, коромыслами, бочонками. Но волновали меня не они. Меня беспокоил блеск сабель в солнечных лучах. Пока что их было не так много, а те вооружённые казаки, что шагали среди толпы, старались держать оружие в ножнах, а пистоли в кобурах.

— Куда собрались? — крикнул я.

— За чистой водой! — ответили из толпы. — Царские себе колодец сохранили, наших травят!

Мои драгуны переглянулись. Один потребовал вернуться в дом.

— Если они дойдут до караула, раненых станет больше. Ведите к Карташеву.

Мы догнали людей возле площади. Впереди уже показалась ограда, за которой стояли повозки Озерова и палатки прибывшего конвоя. Солдаты успели построиться в две шеренги. Первая опустила ружья, и на уровне груди блеснули штыки.

Толпа остановилась в двадцати шагах. Задние продолжали напирать, не видя оружия. Кто-то бросил пустое ведро через головы. Оно ударилось о землю перед солдатами.

— Разойтись! — приказал офицер. — Ещё шаг, и применим оружие!

— Воду отдайте! — крикнул казак в расстёгнутом кафтане. — Наши дети животами маются, а вы за штыками прячетесь!

Офицер поднял руку. Солдаты взвели курки, и я понял, что эта ситуация слишком сильно накалилась. Один взгляд солдат намекал о том, что ещё чуть-чуть — и раздастся первый залп, что окрасит землю в красный. И если дать этому залпу случиться, то шансов на сохранение мира внутри у меня просто не останется.

— Солдаты! — рявкнул я, вобрав в голос все командирские нотки, что только у меня были. — Опустить оружие!

К моему удивлению, некоторые из них послушались совершенно рефлекторно. Стволы опустились вниз, и вот уже штыки смотрели не в грудь собравшейся толпе, а куда как ниже. Но стоило офицеру осознать себя и рявкнуть на подчинённых, как ружья вновь поднялись.

— Отойдите, Сверидов, — ответил офицер. — Они вошли в расположение воинской команды.

— Пока ещё не вошли. Выстрелите, и весь Черкасск окажется здесь.

Со стороны площади подоспел Карташев. Рядом ехал Ефремов, за ним двигались казаки атаманского караула. Войсковой атаман спрыгнул с коня и прошёл вдоль толпы. Крики начали стихать.

— Кто повёл людей на солдат? — спросил он.

Ответа не последовало. Каждый пришёл сам, зато слух направил всех в одно место.

— Вода у них есть! — выкрикнула женщина. — Наши колодцы отравили, их колодец цел!

— Потому что возле него всю ночь стоял часовой, — сказал я. — Частные колодцы с крышками тоже остались чистыми. Тот, кто портил воду, выбирал места, куда мог подойти без помех.

— Откуда знаем, что это не сами солдаты сделали?

— Ниоткуда. Сейчас доказательств нет. Если начнёте бой до проверки, доказательства уже никому не понадобятся.

Люди заговорили разом. Одни требовали пропустить их к воде, другие обвиняли Карташева и покойного Озерова. В ответ солдаты крепче сжали ружья.

Я поднял с земли брошенное ведро.

— Этого колодца на весь город всё равно не хватит. Через два часа вы с запасом вычерпаете воду, а утром у вас останется яма с грязью. Нужен подвоз с Дона выше по течению, за последними куренями. Набирать под охраной, в закрытые бочки. Дома воду кипятить в обязательном порядке.

— А сейчас детям что давать? — спросила женщина.

Карташев повернулся к офицеру.

— Выделить из запаса воду для госпиталя и семей, где уже есть больные. Выдавать по спискам войсковой канцелярии. К колодцу поставить смешанный караул.

Солдаты опустили ружья лишь после второго приказа. Ефремов велел казакам развернуть толпу. Вёдра начали передавать к воротам рядами. Угроза боя отступила, однако люди расходились с теми же подозрениями.

Мы вернулись в канцелярию. На стол положили карту Черкасска, списки колодцев и первые записи Шульца. Больных насчитали уже тридцать семь.

— Закрыть пять колодцев, поставить караулы, — распорядился Карташев. — Воду из чистых дворов брать с разрешения хозяев.

— Этого мало, — сказал я. — Нужно объявлять карантин.

Ефремов тяжело посмотрел на меня.

— Из-за поноса запереть столицу войска?

— Из-за причины, которой мы не знаем. Если в воду бросили яд, новые случаи прекратятся после смены источника. Если нечистоты, болезнь может переходить через руки, посуду и отхожие места. Люди уже ходят по соседям, ухаживают за больными, выливают всё на улицы.

— Закрою город, и завтра на рынках не будет хлеба.

— Оставите открытым — через несколько дней некому будет его покупать. Сейчас болеют взрослые. Дети теряют воду быстрее и начнут умирать первыми.

Карташев постучал пальцем по списку колодцев.

— Если заражение устроено ради беспорядка, карантин усилит слухи. Скажут, что царский чиновник запер казаков и оставил солдатам чистую воду.

— Для этого смешанные отряды должны делать всё вместе, — ответил я. — Казаки и солдаты набирают воду, сопровождают бочки и охраняют колодцы. На каждой улице выдачей заведуют местный десятник и ваш человек. Тогда обвинить одну сторону станет труднее.

Ефремов провёл ладонью по бороде.

— Что именно ты называешь карантином?

— Закрыть въезд и выезд до выяснения причины. Больных блокировать от живых. На каждом дворе с заболевшими поставить метку. Запретить общие трапезы, кабаки и рынок на несколько дней. Испражнения засыпать золой и землёй в ямах подальше от воды. Всех заставить мыть руки. Пить только привозную или кипячёную воду.

— Народ не примет.

— Народ полчаса назад шёл на штыки. После похорон лучше не станет.

Шульц поддержал меня. Он предложил разделить госпиталь: раненых оставить в доме, больных животом разместить в шатрах и двух соседних куренях. Людей с кровью в испражнениях держать отдельно. Карташев потребовал письменное распоряжение и назначил солдат для контроля у пристани.

Ефремов сопротивлялся дольше всех. Он понимал цену закрытого рынка, остановленных лодок и вооружённых караулов. Затем с улицы принесли мальчика лет шести. Ребёнок уже не мог пить, глаза запали, кожа стала сухой. Мать держала его на руках и просила сделать хоть что-нибудь.

Атаман посмотрел на неё и приказал бить в колокол.

Карантин объявили до заката. Четыре повозки отправили за городскими пределами к протоке выше по течению. На каждую посадили двух казаков и двух солдат. Бочки вымыли горячей водой, крышки стянули верёвками и опечатали на месте набора. Первую воду направляли в госпиталь, остальную развозили по улицам.

Людей с рвотой и поносом становилось всё больше. Мы заняли соседний пустой дом. В сенях Степан записывал имя, улицу и источник воды. Шульц осматривал тяжёлых, я распределял питьё. В большой котёл налили чистую воду, добавили соль и мёд. Я пробовал каждую порцию. Раствор должен был оставаться слегка солёным и сладким. Пересоленная вода усилила бы жажду, избыток мёда мог ухудшить понос.

— Давать понемногу, — объяснял я помощникам. — По несколько глотков после каждого раза. Вырвало — подождать и снова по глотку. Не вливать кружку сразу.

Женщины просили средство, которое остановит болезнь. Опия я не давал. Он замедлял дыхание и кишечник, а при неизвестном отравлении мог скрыть ухудшение. Угля для всех не хватало, да и время его пользы уже прошло.

Тогда я вспомнил корневища, которыми в деревнях лечили понос задолго до появления аптечных порошков. В наших местах растение называли калганом, узиком и лапчаткой. Отвар получался терпким из-за дубильных веществ. Причину болезни он не устранял, зато мог уменьшить потерю жидкости у людей без крови в испражнениях.

Я описал растение Устинье: невысокие стебли, жёлтые цветки, листья, расходящиеся возле земли, толстый красноватый корень. Она сразу узнала лапчатку.

— За дальними огородами есть, ближе к сырой балке, — сказала она. — Бабы корень от живота копают.

— Нужен весь, какой найдём.

Карташев напомнил, что мне запрещено покидать Черкасск.

— Тогда пошлите людей без меня. Если они принесут похожий корень, а растение окажется другим, отвечать будете вы.

Обер-аудитор помолчал, затем выписал разрешение на выезд под конвоем. Ефремов дал шестерых казаков, Карташев столько же солдат. Устинья поехала с нами, поскольку знала место лучше. Вооружённый отряд для сбора травы выглядел чрезмерно, однако после утренней толпы никто не решился ослаблять охрану.

За последними куренями мы пересекли протоку и поднялись к сырой балке. Казаки держались с одной стороны, солдаты с другой. Разговор не складывался. Каждый помнил штыки возле колодца.

Устинья первой нашла лапчатку. Низкие растения прятались среди травы, на тонких стеблях желтели небольшие цветки. Я выкопал одно ножом и разрезал корневище. Внутри оно быстро покраснело, на языке оставило сильную терпкость.

— Это она. Собирайте корни. Землю стряхивать здесь, мыть будем чистой водой.

Солдаты копали штыками, казаки ножами. Через несколько минут один драгун сломал тонкий корень и услышал замечание от пожилого казака. Тот показал, как поддевать землю сбоку. Дальше они работали рядом. До примирения было далеко, но общее дело заставило людей хотя бы перестать смотреть друг на друга через прицел.

Мы наполнили два мешка и вернулись до темноты. Корни перебрали, вымыли привозной водой, нарезали и подсушили возле печи. Первую часть я велел долго кипятить в малом котле. Отвар стал красновато-коричневым и таким терпким, что сводило рот.

Его получали взрослые с частым водянистым стулом, сохранившие возможность пить. Детям и самым слабым давали меньше. Людей с кровью, высокой горячкой или сильной болью оставляли на одном солевом растворе и наблюдении. Лапчатка могла ослабить симптом, но не превращала заражённую воду в безопасную.

К ночи у нескольких больных позывы стали реже. Женщина, которую привели первой, смогла выпить две кружки раствора и удержала их. Мальчик, заставивший Ефремова объявить карантин, начал узнавать мать и попросил пить сам.

Я не считал это победой. В соседних комнатах лежало больше пятидесяти человек. По городу продолжали собирать тех, кто пил воду утром и накануне вечером. Шульц едва успевал отмечать пульс, Степан перепутал две улицы в списке, во дворе не прекращался стук бочек.

После полуночи в госпиталь пришёл Фёдор. Одежда у него промокла до пояса, руки пахли тиной.

— Мы начали чистить колодец у Рыбной улицы, — сообщил он. — На дне нашли мешок с камнями. Внутри навоз, требуха и тряпь. Во втором колодце такой же.

Он положил на стол мокрый обрывок верёвки. Узлы были затянуты одинаково, мешки подготовил один человек или люди, работавшие вместе.

— Тело Гаврилы испортило первый колодец? — спросил Фёдор.

— Нет. Кто-то всё это спланировал.