На моё удивление, Карташев приказал допрос вести в одной из комнат «госпиталя». Видимо, приехавший вместе с ним доктор оказался более чем разумен и понимал всю опасность того, что трое человек запросто могут умереть, так и не переждав ночь. Возле двери поставили драгуна, за стол усадили писаря. Там уже лежали изъятые журналы, раздаточная тетрадь и протокол вскрытия Озерова.

Обер-аудитор прочитал его при мне. Сначала лицо у него оставалось спокойным. Потом он дошёл до воспалённого желудка, белёсого осадка в вине и заключения о мышьяке.

— Премьер-майор и состоявший при нём доктор выпили из одной бутылки, — произнёс Карташев. — Через несколько часов у обоих начались рвота и судороги. Умерли они почти одновременно. После этого вы вскрыли тела.

— По приказу войскового атамана. Поручик Озерова и писарь присутствовали.

— Разрешения Военной коллегии на вскрытие государственного чиновника у вас не было.

— Разрешение из Петербурга шло бы несколько месяцев. За это время причина смерти сгнила бы вместе с телом.

— Вы считаете, что можете так отвечать государственному чиновнику? — Карташев оторвал взгляд от бумаги.

В одно мгновение мне захотелось послать этого аудитора так далеко, что от ходьбы его ноги сточились до костей. В прошлой жизни я видел столь много самовлюблённых идиотов, которые по стечению обстоятельств сели в чиновничье или офицерское кресло и стали смотреть на всех остальных как на бесправных плебеев. Уж не знаю, каков этот аудитор внутри, но нелюбовь к чиновничеству у меня едва ли не привилась.

— Считайте, что я привык отвечать прямо.

Он отложил протокол и несколько раз прошёлся по комнате.

— Признаться честно, я ожидал увидеть последствия неудачного лечения. Судя по донесениям, человек мог умереть. Но вместо этого я нахожу последствия отравления и внутреннее столкновение между казачьими головами.

— Если продолжите перечислять, то и я сам стану себя подозревать.

Писарь поднял голову. Карташев промолчал, потом вернулся за стол. Он потребовал назвать полное имя, место рождения, лечебницу и наставников. Сказать, что я устал повторять одну и ту же легенду, — не сказать ничего, но приходилось держать себя в рамках, чтобы показания между собой не пересекались.

— Ни свидетельства об учёбе, ни письма, ни дорожного вида, ни метрической записи, — подвёл итог обер-аудитор. — Даже рекомендательного письма от человека, который звал вас в Воронеж, не сохранилось.

— Будь вы рабовладельцем, то наверняка бы знали, что под татарским кнутом бумаги не дадут совершенно ничего.

— Но вам оставили жизнь, образование и прекрасный русский язык. Русское имя у уроженца Праги, русская речь, пусть и с весьма занимательным выговором, не самая худшая латынь и крайне отвратительный немецкий. Добавить ко всему этому неожиданно умение воевать и воинами же командовать.

— Мы не всегда можем контролировать стечение обстоятельств, в которое попадаем. А что до войны... Прага не настолько спокойное место, чтобы не обеспокоиться нужными навыками не только в лечении, но и уничтожении себе подобных.

Карташев кивнул писарю.

— Каждое расхождение отмечайте на полях. Отдельно выпишите всё, что можно проверить через Воронеж и людей, бывавших в Праге.

— Вы уже решили, что я лгу?

— Я решил, что человек без документов обязан отвечать больше человека с документами. Ваша история возможна, война рождает и не такие легенды. Но возможность ещё не делает рассказ правдой.

— И зачем вам в Петербург?

— Столица — город возможностей. Черкасск мал для моих возможностей и навыков. А в столице я способен реализовать себя как можно лучше.

— Но в столице есть Медицинская канцелярия, полиция и суд. Без документов вы станете для них очень интересной целью...

— Поэтому я и собирался получить рекомендации Озерова и Мейера.

— Оба человека, способные рекомендовать вас, умерли. Свидетель против старшины умер. Убийца Птахина убит вами, тело исчезло. Удобная цепь.

— Для меня она оказалась крайне неудобной.

— Это предстоит установить. Пока остаётесь в Черкасске и исполняете распоряжения доктора Шульца. Показания продолжим после проверки больных.

Он велел писарю сложить бумаги и вышел в большую горницу. Я последовал за ним. Шульц уже снял сюртук, закатал рукава и успел поссориться с Устиньей из-за котла. Полковой лекарь считал кипячение чистого полотна излишней тратой дров. Устинья отвечала, что после сырого полотна один человек едва не умер и второй ошибки она не допустит.

— Доктор Шульц, — обратился Карташев, — ваши выводы?

— Здесь много правил и громадный расход всего, что только есть. На один дом расходуют воды и топлива больше, чем полковой лазарет на роту.

— Значит, способы бесполезны?

Шульц поджал губы.

— Я этого не сказал. После пристанского боя сюда принесли двадцать три человека. Некоторые находились в тяжёлом состоянии. С тех пор ни один не умер. Два сильных нагноения, один повторный разрыв сосуда, горячка после повреждения кисти. При подобном числе огнестрельных ран я ожидал худшего. В разы.

— Удобные записи можно составить после события, — заметил Карташев.

— Дощечки висели возле больных. Их видели все. Мы можем провести опрос, но что это принесёт?

Шульц провёл нас вдоль лежанок и ставил под сомнение почти каждое решение. Зачем я оставил рану Синицына открытой? Почему запретил опий человеку с редким дыханием? Отчего заставлял раненых в грудь кашлять? Для чего требовал мыть руки перед переходом к следующему больному?

Я отвечал коротко. Гною требовался выход. Опий подавлял дыхание. Кашель освобождал лёгкие от крови и мокроты. Руки переносили грязь от одной раны к другой. Шульц спорил, проверял повязки и заглядывал в записи.

Возле Саввы Медведева он задержался надолго.

Савва лежал полусидя. Цвет кожи стал лучше, жар немного снизился. Герметичная повязка держалась, из гусиной трубки за последние часы вышло несколько капель мутной крови. Раненый дышал часто, однако разговаривал полными фразами и сразу потребовал, чтобы приезжий доктор не давил возле сломанного ребра.

Шульц осмотрел вход и выход пули, провёл пальцами по грудной клетке, посчитал пульс.

— Свинец находился между ребром и лёгким?

— Часть пули застряла возле повреждённой кости. Осколок извлечён, сосуд перевязан. Воздух и кровь выходят через трубку.

— Каким образом вы определили, что лёгкое сохраняет работу? Через рану смотрели?

— По дыханию, цвету кожи, движению обеих сторон груди и звуку.

— Какому звуку?

Я приложил ладонь к груди Саввы и попросил сделать несколько вдохов. Через ткань и шум комнаты различить что-то мог лишь человек, который заранее знал, что ищет.

— Ухом к груди я слышу дыхание, однако положение неудобное, повязка мешает. Требуется короткая деревянная трубка. Я бы назвал её стетоскоп. Однако у меня её нет, — я поймал на себе взгляд Шульца. — Да, такой аппарат я видел у одного учёного из Берна, сейчас это повторить важно.

Само собой, врал я страшно. Первые предки стетоскопов начнут появляться уже после эпопеи Наполеона. Француз Лаэннек придумал самую простую бумажную трубку в момент посещения пациентки с излишней массой тела. Через ладонь прослушать её не было никаких возможностей. Это сработало и дало возможность услышать сердцебиение. Правда, бумага была крайне недолговечным материалом, так что француз перешёл к дереву. И лет двадцать модель так и существовала до того момента, пока уже житель Альбиона не усовершенствовал конструкцию.

Савелия нашли в мастерской возле рынка. Он уже делал Даниле костыли и после короткого объяснения заявил, что лекарям скоро потребуется деревянный человек целиком. Я нарисовал трубку длиной в две ладони с расширением на одном конце и сквозным каналом.

Я потребовал плотную древесину без трещин и гладкий внутренний канал. Савелий решил, что я собрался играть музыку. Узнав, что через трубку будут слушать дыхание, он напомнил о дарованных Господом ушах. Обещание заплатить закончило спор, и через два часа у меня уже был прибор. Да, условия производства малость диктовали условия, отчего трубка вышла сильно толще, а канал неровным, но это уже был рабочий инструмент.

Шульц наблюдал за мной, скрестив руки.

— Начнём с человека, у которого обе стороны груди целы, — предложил я. — Иначе сравнивать будет не с чем.

Степан Кривой согласился стать образцом после обещания не резать его ради науки. Я поставил широкую часть трубки под правую ключицу и передал узкий конец Шульцу.

— Пусть сделает глубокий вдох.

Шульц выслушал правую сторону, затем левую. После этого сам несколько раз переставил трубку.

— Шум одинаковый.

— Теперь Савва.

Не трогая повязку и дренаж, я приложил трубку выше раны, затем к спине и боку. На здоровой стороне воздух проходил отчётливо. Слева звук был слабее. В нижней части появлялись влажные хрипы, терявшиеся среди разговоров и скрипа лежанок.

Шульц попробовал сам. Он заставил Савву дышать глубже, выслушал несколько точек и нахмурился.

— Слева действительно тише. Внизу что-то перекатывается.

— Кровь, воспалительная жидкость или мокрота в лёгком. Точно назвать причину одним звуком я не могу. Зато завтра проверим те же места. Если дыхание станет слабее, а хрипы поднимутся выше, состояние ухудшается.

Я согнул палец и выстукал грудную клетку Саввы сначала справа, потом слева. На здоровой стороне звук выходил более ясным. Возле раны и ниже становился коротким и глухим.

— Простукивание тоже сравнивают с неповреждённой стороной, — объяснил я. — Полость с воздухом, плотная ткань и скопление жидкости отвечают по-разному. Ошибиться легко, поэтому одного признака недостаточно.

Шульц повторил мои движения. Первый удар получился слишком сильным, Савва выругался и пообещал ответить приезжему доктору после выздоровления. Со второй попытки Шульц услышал различие.

— На здоровой стороне грудь звучит свободнее.

— Отмечаем границу глухого звука и проверяем позднее. Так можно увидеть изменение, не раскрывая рану.

Я дал ему трубку и подвёл к Игнату Болдыреву. После операции на кисти тот почти всё время лежал, боялся кашлять и жаловался на тяжесть в груди. Без прибора дыхание казалось ровным. Через дерево в конце выдоха слышался тонкий свист, а после кашля появлялись влажные хрипы.

— Этого ухом с расстояния не разобрать, — признал Шульц.

— Именно. — я похлопал доктора по плечу.

Он потребовал принести уголь и сам нарисовал на дощечке места, где слышал звуки у Саввы. Рядом записал частоту дыхания и пульс. Доверия ко мне у него больше не стало, но к прибору появилось профессиональное любопытство.

Закончить проверку мы не успели. От дальней стены позвал Лука. Трофим Елисеев, тот самый казак с пулевой раной бедра, которого ночью едва не потеряли из-за соскользнувшей перевязки сосуда, начал жаловаться на распирающую боль.

Снаружи рана выглядела спокойно. Края входного отверстия сошлись, сильной красноты не было, повязка оставалась почти сухой. Пульс на стопе сохранялся, кожа была тёплой. Шульц уже собирался перейти к следующему больному, когда я надавил выше раны.

Трофим дёрнулся и схватился за край лежанки.

— Здесь больнее?

— Будто нож внутрь загнали. Вчера терпеть можно было.

Под кожей прощупывалось плотное напряжение. Жар у него был небольшим, пульс стал чаще. Я осторожно провёл зонд через вход. На глубине инструмент встретил мягкую разрушенную ткань. После лёгкого давления наружу вышел гной с тёмной кровью.

Шульц наклонился ближе.

— Глубокий затёк. Вход закрылся раньше канала.

— Пуля прошла через мышцу, рядом было кровотечение. В глубине остались сгустки и мёртвые участки. Придётся раскрывать.

Карташев разрешил снять печать с лекарственного сундука. Писарь записал расход опийной настойки, Шульц поставил подпись. Трофиму дали малую дозу. Она притупила боль лишь отчасти. После смерти Крамного увеличивать количество никто не собирался.

Ногу закрепили ремнями. Я расширил вход по ходу мышцы. Трофим закричал и попытался согнуть колено, двое помощников удержали бедро. Из глубины пошёл густой гной. Следом вышли размягчённые сгустки и клочья серой ткани.

Шульц работал напротив. Он промокал кровь, держал края крючками и сразу понял, почему короткого разреза недостаточно.

— Полость уходит вверх.

— И к задней стороне бедра. Если оставить карман, всё соберётся снова.

Я раскрыл канал дальше. Живая мышца сокращалась и кровила. Мёртвые участки оставались серыми, легко рвались под щипцами и пахли гнилью. Возле перевязанного сосуда работали особенно осторожно: сорванная нить могла стоить Трофиму жизни.

Под конец обнаружился второй карман. Я сделал отдельное небольшое отверстие ниже основного разреза, провёл через полость полотняную полоску и оставил оба конца снаружи. Через такой дренаж можно было промывать рану и не позволять краям закрыться.

Трофим обессилел, но сознание сохранил. Пульс на стопе не исчез. Кровотечение остановилось после перевязки двух мелких сосудов.

— Зашивать будете? — спросил Шульц.

— Только сближу края там, где нет гноя. Основной канал останется открытым. Завтра снова промоем и уберём дренаж лишь после прекращения выделений.

Я наложил повязку и снял ремни. Трофим долго приходил в себя, потом пошевелил стопой.

— Ногу сохранили?

— Ногу сохранили. Ходить сможешь, если воспаление остановится.

— А хромать стану?

— Скорее всего. Пуля и гной уничтожили часть мышцы. Тренироваться придётся изрядно, но если лениться не будешь, то и в седло залезешь. Но вот бегать за скакуном уже сложнее.

— За конём пусть сыновья бегают. Мне бы верхом удержаться.

Его перенесли в комнату с нагноениями. Лука получил новое распоряжение следить за температурой, пульсом и количеством отделяемого. Шульц лично проверил, чтобы грязные инструменты ушли в отдельный таз.

После операции он мыл руки дольше, чем во время первого обхода.

— В полковом лазарете такую рану чаще прижгли бы и туго закрыли, — сказал он. — Потом объявили бы, что больной умер от дурной крови.

— Дурная кровь часто начинается с хорошей повязки поверх гноя.

— Вы любите спорить.

— Вы тоже приехали не соглашаться.

— Я могу письменно подтвердить, что вы обладаете врачебными знаниями и способны проводить сложные операции. Подтверждать обучение в Праге не стану. Этого я не видел.

— Мне достаточно честной записи.

— Взамен составите подробное описание вашего порядка. Сортировка раненых, дощечки, кипячение полотна, обработка инструментов, раздельное содержание гнойных больных. Отдельно опишете простукивание груди и эту трубку.

— Добавлю порядок осмотра ран и признаки, по которым нельзя закрывать канал.

Шульц удивлённо поднял брови.

— Вы легко отдаёте способы, на которых могли бы заработать имя.

— Моего имени не хватит на все полковые лазареты. Если порядок повторят другие, выживет больше людей.

— Или его испортят и обвинят автора.

— Тогда запишем так, чтобы испортить было труднее.

Шульц протянул мне руку. На этот раз его жест означал признание коллеги, хотя до дружбы оставалось далеко.

— Вы действительно собираетесь в Петербург?

— Собираюсь. После того как закончу дела здесь и получу бумаги.

— Моё свидетельство поможет войти в дверь. Оно не сделает вас законным врачом. В столице спросят университетский диплом, присягу, происхождение и разрешение на практику. Способности могут заинтересовать Медицинскую канцелярию, но они же привлекут внимание полиции. При первом противоречии вас объявят самозванцем.

— Значит, придётся принести такие результаты, которые им будет жалко потерять.

— Петербург умеет терять полезных людей из-за одной неверной печати.

Договорить он не успел. Из малой комнаты вышел писарь Карташева. В руках он держал мой лекарский журнал, раскрытый возле середины. Обер-аудитор шёл следом.

— Господин Сверидов, — произнёс Карташев, — объясните эту запись.

Журнал положили на чистый стол. На странице находились назначения после пристанского боя. Моя рука отмечала имена, время перевязок, состояние пульса и количество опия. Между двумя строками появилась ещё одна:

«Крамному Тимофею — опийная настойка, восемьдесят капель, единоразово при боли».

Ниже стояла подпись: «Б. Сверидов».

Почерк походил на мой. Автор повторил наклон букв, привычно сократил слово «опийный» и вытянул последнюю линию подписи. Человек видел мои записи и тренировался их копировать.

— Я этого не писал.

— Подпись ваша? — спросил Карташев.

— Подделана. Посмотрите на дозу.

Шульц взял журнал. Его глаза остановились на числе.

— Восемьдесят капель за один приём, — медленно произнёс он. — Для ослабленного раненого это смертельно опасно. Дыхание может остановиться.

— Оно и остановилось, — напомнил Карташев.

— Человек, который несколько часов назад отказался увеличить дозу при операции и объяснил действие опия на дыхание, такой ошибки не допустил бы, — возразил Шульц. — Тем более не записал бы её открыто.

Карташев сравнил спорную подпись с предыдущей и приказал принести раздаточную тетрадь.

— Запись сделана до изъятия журналов, — сказал он. — Значит, кто-то имел к ним доступ в госпитале или раньше.

— И знал мои сокращения, — добавил я. — Почерк он выучил. Медицину — нет.

Обер-аудитор закрыл журнал:

— Составьте список всех, кто держал эти книги в руках. Помощники, писари, караульные, родственники больных. Никого не выпускать из города!