Тимофей Крамный умер через несколько минут, несмотря на все попытки его оживить. Я старался до последнего, но попытки вновь запустить его организм не увенчались успехом.

— Хватит, Борис Петрович, — произнёс Ефремов.

Я отстранился. На губах Тимофея остался тёмный след от настоя.

— Кружку никому не трогать. Караульных оставить здесь. Служку, который принёс лекарство, задержать.

— Уже послали за ним, — ответил атаман. — Что было в кружке?

— Убойная доза опия. Такая и слона положит.

— Кого?

— Неважно.

Атаман приказал оцепить камеру, и вместе мы двинулись в сторону канцелярской кладовой, где и хранились часть лекарств. Но важнее всего было то, что там были опиумные настойки.

Но стоило только глянуть на стойку, где я оставил пузырёк, как стало понятно — сосуда там не было. Я моментально выгнал всех из комнаты, надеясь, что они не затопчут следы, хотя и смотрели на меня как на идиота, но я был уверен в том, что сам не трогал этого пузырька.

Но всё было совершенно целым, включая висящий на двери стальной замок. Ключи от него имелись у писаря и дежурного караульного. Оба стояли перед нами и наперебой уверяли, что никто кладовую не открывал. А писарский служка, который помогал здесь, исчез.

— Давайте за ним, — рявкнул Ефремов двум казакам, — быстро!

Я уже полагал, что парнишка успел ушмыгнуть из города, поскольку, несмотря на стоящие дозоры, дыр было более чем достаточно. Однако оба казака вернулись меньше чем через полчаса, притащив за собой и самого служку. Как оказалось, сбегать он даже и не думал. Его просто закинули внутрь одного из складов на берегу реки, связали по рукам и ногам, да сунули в рот кляп. По его словам, его кто-то оглушил ещё до смены караула.

Я потребовал раздаточную тетрадь. В ней отмечали всё, что брали из кладовой. Последняя страница оказалась вырвана.

— Кто знал про эту тетрадь? — спросил я.

Старший писарь пожал плечами.

— Все, кто хоть раз получал припасы. Без записи я ничего не выдаю.

— Вчера выдавали опий?

— По вашему слову дважды. Для раненого в плечо и для казака после допроса.

— Тимофею я ничего не назначал.

Писарь посмотрел на атамана.

— Служка сказал, что Борис Петрович велел дать настой пленному. Я приказал записать расход и выдал ключ.

— Когда он это сказал?

— Перед вечерним допросом. Страница тогда ещё была на месте.

Кто-то воспользовался моим именем, получил доступ к яду, а затем убрал запись. Убийца знал порядок в канцелярии и успел подготовиться до того, как Тимофей попросил встречи. Значит, пленного могли слушать или заранее понимали, что он сломается. Я проверил оставшиеся пузырьки. Опий пропал один. Печати на спирте и порошках не тронули.

— Закрывайте выходы из города, — сказал я. — Обыщите караульный дом, канцелярию и жильё каждого человека, который подходил к кладовой. Снимите дежурных. До проверки никого из них не отпускать.

Один из старшин нахмурился.

— Ты здесь распоряжаться взялся?

— Убийца только что прошёл через вашу охрану. Если ему дать ещё час, пропадёт сосуд, одежда и всё остальное.

— Обыскивать казаков по приказу чужеземца никто не станет.

— Тогда обыскивайте по приказу атамана.

Ефремов оборвал спор. Двух людей он отправил к пристаням, ещё четверых — проверять дворы. Писарю приказал составить список всех, кто дежурил с полудня. После этого повернулся ко мне:

— Ты в проверке не участвуешь.

— Моё лекарство украли и моим именем прикрылись. Кому как не мне участвовать?

— Поэтому тебя от неё отстраняют. Любая найденная тобой улика вызовет новый спор.

— Я быстрее ваших людей узнаю сосуд и запах состава.

— Покажешь такой же пузырёк и опишешь настой. Дальше разберёмся сами.

Возразить я не успел. Двое казаков встали рядом. Оружие у меня не забрали, однако смысл их появления был ясен. Да и не в состоянии я был противостоять сразу двум бойцам. Они меня в бараний рог бы скрутили даже в лучшие мгновения моего здесь нахождения.

Проверка затянулась до ночи. Казаков уводили по одному, осматривали их одежду и отправляли искать сосуд по канцелярии, караульному дому и соседним дворам. Меня держали рядом, однако к найденным вещам не подпускали. После полуночи один из караульных отвёл меня к Ефремову. В комнате атамана остались только стол, два стула и лампа, хотя это совершенно его не волновало. Похоже, атаман успел привыкнуть к спартанским условиям на переходах.

Атаман положил передо мной вырванный из чужой рубахи карман. В нём нашли стеклянную пробку от лекарственного сосуда. Карман принадлежал одному из дежурных. Казак клялся, что рубаху носил весь день и пробку видел впервые.

— Его задержали? — спросил я.

— Посадили отдельно. Он служит у меня девятый год. Мог взять опий. Мог получить пробку от того, кому нужно подставить первого попавшегося.

— Остатки настоя нашли?

— Пока ничего.

— Значит, пробка сама по себе ничего не даёт.

— Вот и с твоими словами о Поздееве та же беда.

Ефремов сел напротив. Несколько мгновений он молчал, затем заговорил прямо:

— Михаил Семёнович был рядом со мной много лет, и я знаю его лучше многих в этом войске. Он был при мне в войнах против всех, на кого направлял скипетр Петербург, он всегда поддерживал меня в спорах и в любых договорах. Я видел его жадным, видел упрямым и злым, но не предателем.

— Теперь считаете?

— Теперь я допускаю это, но никак не больше, пражанин. Вера и суд живут по разным правилам.

— Он признался мне в убийстве Озерова.

— Свидетели мертвы или молчат. У тебя нет ни одного доказательства. У тебя нет документов, нет родни на Дону, нет ни одного человека, кто бы ответил за тебя до появления в степи. Да, ты много спас наших людей, но от дел твоих и многие отдали свою кровь и жизни. И от чего же я должен верить тебе больше, чем верному своему другу?

— Тогда соберите круг и заставьте его ответить перед всем людом.

Ефремов ударил ладонью по столу с такой силой, что я едва не подскочил на месте.

— Круг может расколоть войско! Ты человек здесь новый, умный, но временами дурак. Поздеев известен многим, и многие за ним пойдут. Одни поверят мне, другие же решат, что атаман неудобного старшину убрать решил по клику чужака. И как думаешь, сколько надо будет времени для того, чтобы сабли покинули ножны? По его клику поднимутся многие казаки, сотники и полковники.

— Попросите столицу о помощи. Они помогут.

— Ты сам старался сделать так, чтобы войско царское на Дон не пришло. Сам ведь говорил о том, что без него обойтись надо, а сейчас просишь меня депешу в столицу направить? Вступит только полк сюда хоть одной ногой, и власть моя ещё сильнее пошатнётся. А мне сейчас ещё и бунта не хватало.

— Поэтому Поздееву позволят уйти?

— Поэтому ты принесёшь доказательство, которое услышат обе стороны.

— Где я должен его искать, если вы запретили мне участвовать в проверке?

— Среди живых людей. В деньгах, письмах, оружии, показаниях. У тебя голова на плечах есть, так что если ты прав, то найдёшь их.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Вы только что разрешили мне искать самостоятельно?

— Я потребовал доказательства. Способ выбирай с умом. Захватишь казака, полезешь в чужой дом или устроишь перестрелку — посажу рядом с пленными.

— А если доказательств не будет?

— Круг никто собирать не станет. Поздеева объявят в розыск за уклонение от допроса, если он не вернётся. Обвинить его в измене я не смогу.

— Он соберёт сторонников.

— Поэтому времени мало. Действуй, немец, если правым себя считаешь.

Ефремов встал, показывая, что разговор окончен.

— До утра останешься здесь. Тебе приготовили боковую комнату.

— Под замком?

— Под присмотром. Убийца воспользовался твоим именем. Пока я не понимаю зачем, мне выгодно сохранить тебя живым и не дать тебе исчезнуть.

— Очень утешает.

— Другого утешения сегодня не будет.

В боковой комнате стояли лавка и кувшин с водой. Караульный устроился снаружи. Я лёг, закрыл глаза и до рассвета так и не уснул.

Едва за окном посветлело, дверь открылась. Меня повели домой трое казаков: один шёл впереди, двое держались за спиной. За ночь по Черкасску разошлась весть о смерти пленного. Возле моего двора уже собрались родственники раненых, и караулу пришлось расчищать проход.

В доме лежали люди после пристанского боя. Ещё нескольких принесли ночью из дальних куреней. Савве Медведеву требовалось постоянно следить за дыханием. У Игната Болдырева после операции на кисти поднялся жар. Двое ждали повторной обработки. Легкораненые занимали двор и мешали носилкам.

— Здесь лечить уже нельзя, — сказал я сопровождавшему сотнику. — Передайте Ефремову: мне нужен отдельный дом.

— Атаман приказал доставить тебя сюда.

— Тогда пусть зайдёт внутрь и попробует пройти между больными.

Сотник вошёл, задел сапогом таз и остановился возле первой же лежанки. Через четверть часа он вернулся с разрешением занять пустующий курень возле старого рынка.

Перевод начали сразу. Тяжёлых несли на дверях, легкораненые шли сами. Во дворе нового дома поставили два шатра. Под первый отправили тех, кто ждал осмотра. Во втором разместили кухню, котлы и чистое полотно.

В сенях Степан записывал имена и снимал старые повязки только по моему приказу. Большую горницу отвели под операции. В боковой лежали больные со свежими ранами. Малую комнату заняли люди с гноем и жаром.

Я запер лекарства в сундук и передал ключ Устинье.

— Второй ключ будет у меня. Сундук открываете при двух людях. Каждую выдачу записывать. Моего устного приказа больше недостаточно.

— А если ты занят у стола? — спросила она.

— Получишь записку с моей подписью и дозой.

— Подпись уже один раз использовали.

— Поэтому рядом распишешься ты. После выдачи останется две записи.

Сотник выделил караульного. Тот поставил табурет у сундука и сразу заявил, что в лекарствах ничего не понимает.

— От тебя требуется видеть руки, — объяснил я. — К сундуку подходят Устинья и я. Остальные остаются на расстоянии.

Грязные повязки складывали в ведро и сжигали за домом. Полотно, пригодное для повторного использования, кипятили отдельно. Инструменты из гнойной комнаты не переходили на операционный стол. Перед работой помощники мыли руки горячей водой с мылом, затем обтирали спиртом.

Правила приняли далеко не сразу. Родственники приносили старые рубахи, требовали лечь рядом с больными и спорили из-за очереди. Один казак отказался мыть руки золой, потому что считал её пригодной только для бабьей стирки. Я вывел его из операционной и позвал другого.

— Раненому нужен брат, — возмутился он.

— Ему нужны чистые руки. Брат подождёт во дворе.

После второго отказа люди перестали спорить у двери. Кто хотел помочь, выполнял порядок. Остальные передавали еду через Степана.

К вечеру дом начал работать без постоянного крика. В сенях решали, кому помощь нужна первой. В большой горнице проводили операции. Чистые и гнойные больные лежали раздельно. Помощники больше не искали инструменты по всему двору.

Я успел осмотреть каждого и впервые знал точное число пациентов.

Их оказалось двадцать три. Первую ночь новый порядок выдержал. Утром помощники уже сами направляли людей в нужную часть дома, следили за котлами и приносили мне записи о жаре и смене повязок. На второй день Лука нарушил распоряжение.

Он помогал с повязками после боя и быстро научился подавать инструменты. Мать Егора Синицына принесла кусок домашнего полотна. На ткани остались старые пятна, но женщина уверяла, что выстирала её в щёлоке. Лука пожалел её и заменил повязку без записи.

К утру третьего дня Синицын начал метаться. Пульс участился, кожа вокруг ранения на бедре покраснела. Из узкого входного отверстия вышла капля мутного гноя.

Я разрезал повязку и сразу почувствовал тяжёлый запах. Под кожей образовалась полость. Края слиплись раньше, чем очистилась глубина раны.

— Кто менял полотно? — спросил я.

Лука признался сам:

— Я разрешил его матери. Думал, чистое.

— Останешься здесь.

— Останусь помогать?

— Смотреть и запоминать.

Синицына перенесли на стол. Я дал ему опий, закрепил ногу и расширил отверстие. После первого движения ножа наружу хлынул гной. Лука отвернулся.

— Глаза на рану, — приказал я. — Ты должен увидеть результат своего решения.

Он заставил себя повернуться.

Гной уходил глубоко вдоль мышцы. Я раскрыл карман, промыл его тёплой водой с вином и удалил серые участки ткани. Там, где мышца сохраняла кровь и сокращалась от прикосновения, я останавливался. Всё мёртвое становилось пищей для гнили.

Синицын кричал, пока опий не притупил боль. Двое казаков удерживали его за плечи и здоровую ногу. Когда полость очистилась, я провёл через нижний край сложенную полоску полотна. Она должна была отводить остатки гноя и не давать ране закрыться раньше времени.

— Зашивать не станете? — спросил Лука.

— Закроем сейчас — гной останется внутри. Завтра промоем снова. Если краснота пойдёт выше или больной перестанет узнавать людей, положение станет хуже.

— Он выживет?

— Пока сердце держит. Дальше зависит от того, остановили ли мы воспаление.

Я закончил обработку и долго отмывал руки, ногти и запястья. Потом вывел Луку к остальным помощникам.

На столе оставили таз с гноем, снятое полотно и удалённые куски ткани. Запах заставил людей отойти к стене.

— Синицын поступил с чистой раной, — сказал я. — Вход закрылся, внутри оставалась кровь. Чужое полотно принесло грязь. Лука нарушил правило и скрыл замену. Сегодня мы вскрыли глубокое воспаление. Завтра этот человек может умереть.

Мать Синицына заплакала. Лука опустил голову.

— Я виноват. Можете выгнать.

— Если выгоню, ты запомнишь только стыд. Останешься при Синицыне. Будешь промывать рану, менять дренаж под присмотром и отмечать пульс. Остальным покажешь каждое изменение.

— Сделаю всё, что скажете.

— Начнёшь с кипячения полотна, которое принесла его мать. После этого сожжёшь его.

С того дня мои правила перестали казаться причудой пражского лекаря. Помощники сами проверяли воду и не допускали родственников к повязкам. Лука провёл возле Синицына всю ночь. К утру жар немного снизился, краснота не поднялась выше бедра.

Утром я ещё раз промыл рану Синицына и велел Луке следить, не вернётся ли жар. Закончить обход остальных больных мне не дали. С улицы донёсся топот нескольких лошадей, затем у ворот появился посыльный от Ефремова.

Оказалось, что прибыл ещё один чиновник, появления которого совершенно никто не ожидал, отчего в городе возник настоящий переполох, поднявший на ноги казаков.

Чиновник Военной коллегии прибыл после полудня. Впереди ехали шесть драгун. За ними следовала дорожная карета, две повозки и солдаты Озерова, собранные в отдельную колонну. На площади их встретил Ефремов.

Меня вызвали туда прямо из госпиталя. Караульный снова пошёл следом. По нему было видно, что ему нисколько не нравится меня сопровождать, но держится он крепко, без всяких вопросов.

Чиновник представился обер-аудитором Алексеем Петровичем Карташевым. Вместе с ним приехали писарь и полковой лекарь Карл Фридрихович Шульц. Карташев уже находился на юге с проверкой полковых счетов, когда получил донесение о смерти майора Озерова.

Он выслушал Ефремова, принял бумаги покойного майора и сразу потребовал привести старшего из оставшихся солдат.

— До завершения разбирательства люди Озерова подчиняются мне, — объявил Карташев. — Караулы у места убийства и пленных сменить. Прежних дежурных опросить раздельно. Ни одного человека из Черкасска к солдатам без моего разрешения не допускать.

Ефремов сжал челюсти, но спорить при строю не стал. Да, здесь он был главным де-факто, но юридически подчинялся Петербургу, а значит и прибывшему обер-аудитору.

Карташев начал с караульного дома. Осмотрел камеру Тимофея, кружку, кладовую и раздаточную тетрадь. О пропавшем опии спрашивал трижды: у писаря, караульного и у меня. Ответы писарь записал отдельно.

— Состав принадлежал вам? — спросил обер-аудитор.

— Его приготовили по моему указанию.

— Дозы назначали вы?

— Для двух раненых. Тимофею Крамному опий я не давал.

— Однако служка назвал ваше имя.

— Служку связали до выдачи. Его словами воспользовался другой человек.

— Либо служка изменил показания после смерти пленного.

— Тогда найдите сосуд.

Карташев закрыл тетрадь.

— Найдём всё, что сохранилось.

Из канцелярии он направился в госпиталь. Шульц остался осматривать больных, а Карташев потребовал мои журналы. Устинья встала перед сундуком с лекарствами и отказалась отдавать ключ без моего слова.

— Открывай, — сказал я.

Она подчинилась. Писарь пересчитал сосуды и переписал надписи. Карташев наложил печать на замок сундука. Вторую печать поставили на ящик с журналами.

— Без лекарств я потеряю людей, — предупредил я.

— Получите необходимое в присутствии моего писаря и полкового лекаря. Каждая доза будет записана.

— Больные не станут ждать, пока ваш писарь пообедает.

— Тогда он будет обедать здесь.

Шульц подошёл от кроватей. На его рукаве осталась кровь после осмотра Синицына.

— Троим требуется постоянная помощь, — сообщил он. — Изъятие лекарств сейчас опасно.

— Лекарства останутся в доме под печатью, — решил Карташев. — Вы будете присутствовать при выдаче. Заодно проверите способы этого человека.

Он впервые назвал меня таким образом.

— Борис Петрович Сверидов, — напомнил я.

— Это имя ещё предстоит подтвердить.

Карташев развернул распоряжение и прочитал его при Ефремове. Мне запрещалось покидать Черкасск до окончания следствия. Письма и посыльные подлежали проверке. Оружие пока оставляли, поскольку прямого обвинения не предъявляли.

— На каком основании меня удерживают? — спросил я.

— Вы владелец яда, которым убили свидетеля. Вашим именем получили доступ к сосуду. Вы первым обнаружили смерть майора и последним говорили с ним о заговоре. Этого достаточно для проверки.

— И недостаточно для обвинения.

— Поэтому вы стоите здесь, господин Сверидов, а не сидите под замком.