Колонна у городской площади распадалась на части. Пленных уводили в сторону, телеги с убитыми везли к собору, а легкораненые брели за знакомыми. Возле последней повозки столпились казаки, один из которых активно размахивал рубахой, зовя меня к себе.

Коршунов увидел меня и пошёл навстречу. Хромал он сильнее, чем у пристани, зато голос сохранил прежнюю силу.

— Ты куда поднялся?

— Раненых в мой двор. Всех, кто ещё дышит. Тяжёлых несите на твёрдом. Устинью и Кривого найдите, пускай топят и воду ставят.

— У тебя дома десяток при большом желании разместить можно, и то потом ягоде упасть негде будет.

— Значит, двор займём. Под навесом положим тех, кому можно ждать.

Коршунов посмотрел в сторону дома Максима. По его лицу сразу стало ясно, что ответ он уже понял.

— Старик умер?

— Умер несколько минут назад.

Он снял шапку и перекрестился. Несколько казаков рядом услышали ответ, разговоры сразу стихли. По площади новость разошлась моментально, и мужчины волной сняли головные уборы.

Но мне отвлекаться было некогда. К моему дому добралось семнадцать человек, один из которых умер в пути, и ещё двоих с домов принесли, откуда их принесли родные. В передней лежали трое, в горнице четверо, остальных разместили под навесом и вдоль плетня.

Все хотели помощи одновременно. Каждый считал, что именно его кровь уходит быстрее чужой. Все вокруг от меня требовали помощи, но Устинья разогнала любопытных полотенцем. Но суета была такая, что я почти сразу понял опасность того, что кого-то излишне опоить опием.

Я поднялся на крыльцо и несколько раз ударил рукоятью ножа по столбу. Сухой стук заставил ближайших людей обернуться.

— Молчать! Кто способен ходить, отходит к дальнему плетню. Лежачих оставляете на месте. Без моего слова воду и настойку никому не давать. Ослушаетесь — и сами с ранеными ляжете!

Мне требовалось увидеть всех до первой операции. Я начал от калитки и двигался вдоль стены, задерживаясь возле каждого человека меньше минуты. Сознание, дыхание, пульс, цвет кожи, источник крови. Рука скользила под кафтан, пальцы находили мокрую ткань, ухо прижималось к груди через свёрнутое полотно.

Четверых внесли в дом. Казак с ранением груди захлёбывался каждым вдохом. У второго кисть превратилась в кровавую массу. Третий лежал после удара саблей по голове и отвечал только на сильную боль. Четвёртый побелел после ранения под коленом, кровь уже пропитала две повязки и останавливаться не собиралась.

— С этих начнём, — приказал я. — Остальных проверяем каждую четверть часа. Худо станет или перестанет отвечать — то сразу меня кличте.

Устинья оглядела двор и нахмурилась. Запомнить мои распоряжения для семнадцати человек не смог бы и опытный госпитальный писарь.

— Через четверть часа я половину имён забуду. Степан тоже считать умеет только кружки.

— Зато буквы знает.

Я велел принести тонкие дощечки, оставшиеся после починки крыши. Степан расколол их топориком на продолговатые плашки, Кондратов подмастерье просверлил возле края отверстия, Устинья нарезала тесёмки.

На каждой дощечке углём появлялись имя, станица, характер ранения и оказанная помощь. Время отмечали по четвертям песочных часов, которые Коршунов забрал у знакомого приказного. Условные знаки различали три группы: крест получали нуждавшиеся в немедленной помощи, две черты — способные подождать, круг — легкораненые. После опия рядом с именем ставили крупную букву и число отмеренных капель. Система вышла грубоватой, зато работала.

Я оставил Устинью распоряжаться двором и вошёл к самому тяжёлому. Двое казаков уже перенесли его ближе к окну.

Казака звали Саввой Медведевым. Ему было около двадцати пяти. Пуля вошла слева возле четвёртого ребра, ударила в кость и раскололась. Основная часть вышла сбоку вместе с куском плоти. Я закрыл отверстие промасленным полотном и снова выслушал лёгкие. Слева дыхание проходило хуже, однако сохранялось во всех отделах. Шея не раздувалась, сердце не смещалось, кожа после закрытия раны немного порозовела. Воздух попадал в плевральную полость, крови внутри пока собралось немного.

— Савва, слышишь меня?

— Слышу. Только далеко стоишь.

— Сейчас стану ближе. Пулю вытащить придётся.

— Вытаскивай. Она мне без надобности.

Он попытался усмехнуться и закашлялся. На губах выступила кровь.

Я отмерил опийную настойку сам и записал дозу на дощечке. Больше нескольких капель давать было опасно: дыхание уже страдало. Савве вложили между зубами свёрнутый ремень, руки и ноги удерживали трое казаков.

В комнате стояли Степан и молодой подмастерье Кондрата по имени Митька. Мейер лежал мёртвым второй день, Максим умер в соседнем доме, Фёдор прощался с отцом. Помощников приходилось готовить во время самой операции.

— Митька, свечу держишь над моим плечом. В рану не лезешь, даже если кровь брызнет. Степан убирает кровь полотном и подаёт только тот инструмент, который назову.

— Я уже помогал с Гаврилой, — напомнил Степан.

Первый костный обломок вышел щипцами легко. Второй держался за надкостницу, его пришлось отделить ножом. После этого кровь пошла сильнее. Я пережал сосуд, перевязал его и осторожно ввёл палец вдоль раневого канала.

Свинец нашёлся глубже. Твёрдый неровный край лежал между повреждённым ребром и лёгким. Каждый вдох Саввы толкал ткань к моему пальцу.

Перед глазами на мгновение возникла другая операционная. Белый свет ламп, ровный писк монитора, худое тело десятилетней девочки и металлический осколок, застрявший между лёгким и сердечной сумкой. Тогда вокруг стояла подготовленная бригада, давление удерживали лекарства, а одно движение измерялось миллиметрами. Сейчас ситуация была иной, но задача сохранялась.

Я ввёл узкий зонд, нащупал положение фрагмента и провёл вдоль него тонкие щипцы. Захватить с первого раза не получилось. Свинец повернулся, Савва дёрнулся и закричал сквозь ремень.

— Держите плечи! Свечу ниже!

Вторая попытка дала хороший захват. Я медленно потянул щипцы наружу. Фрагмент зацепился за край ребра. Пришлось немного изменить угол, подвести плоский крючок и освободить зубчатый край.

Кусок свинца вышел вместе со сгустком крови и упал в миску. Размером он оказался с ноготь, сплющенный и острый с одной стороны.

Почти сразу из глубины ударила алая кровь. Миска быстро наполнилась.

Я прижал источник пальцем, попросил зажим и несколько долгих мгновений искал повреждённый сосуд. Он проходил вдоль нижнего края ребра. Зажим сомкнулся, под него легла нить. Кровотечение ослабло.

Лёгкое расправлялось. Через раневой канал продолжал выходить воздух, поэтому зашивать всё наглухо было нельзя. Я оставил короткий дренаж из гусиной трубки, вывел его через нижний край, сблизил мышцы редкими швами и наложил герметичную повязку из промасленного полотна. Трубку прикрыл отдельным клапаном, который выпускал воздух наружу и прижимался на вдохе.

Савва дышал часто, но уже глубже. Розовая пена на губах больше не появлялась. Пульс оставался слабым и быстрым.

— Я ещё живой? — спросил он, когда ремень вынули.

— Пока живой. Пулю не отдам, даже не проси, мой трофей законный.

И дальше всё пошло длинной очередью, в которой я перестал различать, что происходит. Казаку с раздробленной кистью было сложнее всего. Никогда не любил ампутацию, а особенно в таких условиях, но делать нечего, а значит, нужно работать.

Сначала я думал её отнять, но решил, что однорукому казаку будет худо, отчего присмотрелся лучше. Мизинец и безымянный точно не спасти, но вот с остальными можно попытаться.

— Держись, Игнат, попытаюсь тебе хоть часть пальцев сохранить.

Казак ничего не успел сказать и лишь закричал до хрипоты, даже несмотря на опий. Пила прошла через основание пястных костей, отнимая гарантированно мёртвые пальцы, а культю сформировал так, чтобы оставшиеся пальцы не сильно потеряли в подвижности.

Работа продолжалась до темноты. Песочные часы переворачивали десятки раз. Дощечки покрывались новыми значками: сменена повязка, дано питьё, проверен пульс, опий запрещён, требуется повторный осмотр.

Система уже спасла одного человека. Родственница Игната принесла ему кружку вина с настойкой, решив облегчить боль. Устинья увидела букву на дощечке и отобрала питьё раньше, чем он сделал глоток. Другая отметка показала, что раненого в бедро давно не проверяли. Когда к нему подошли, повязка снова промокла, а кожа начала холодеть. Перевязанный сосуд соскользнул, и его успели перехватить до большой кровопотери.

К ночи во дворе осталось двенадцать человек. Легкораненых разобрали по домам с письменными указаниями. Двоих перенесли к родственникам неподалёку, четверых я оставил внутри, остальных — под навесом.

Фёдор пришёл после захода солнца. Он сменил окровавленную рубаху, умылся и держался прямо. Повреждённое плечо распухло, повязка присохла к коже.

— Садись, — приказал я. — Сегодня ты последний.

— Сначала скажи, сколько умерло.

— После ворот никто. Этого достаточно будет.

Фёдор сел на табурет. Я размочил повязку, промыл рану и убедился, что пуля прошла по касательной. Воспаление уже начиналось, зато гноя в глубине пока не было.

— Отец лежит дома, — произнёс он, пока я работал. — Мать велела позвать тебя, когда закончишь. Хочет спросить про последние минуты.

— Приду сейчас.

— Сначала руки вымой и поешь. Она ждать умеет.

Я хотел сказать, что голода не чувствую, но в животе свело от запаха хлеба. Устинья поставила передо мной миску каши и осталась рядом, пока я не съел половину.

Дом Грековых встретил тишиной. Плач закончился, родственники говорили шёпотом. Максим лежал в большой горнице на широкой лавке. Его обмыли, переодели в чистую рубаху и тёмный казачий кафтан. Сабля покоилась рядом, шапку положили у ног.

У изголовья сидела его жена. Я прежде видел её лишь мельком во дворе: полная седая женщина, которая редко вмешивалась в разговоры мужа. Теперь Прасковья Григорьевна смотрела прямо и спокойно, почти не выражая эмоций, окружённая многочисленными родственниками.

— Федя рассказал, — сказала она. — Максим сам тебя остановил.

— Остановил. Рана была смертельной в наших условиях. Пуля повредила что-то крупное в животе, скорее всего печень. Он потерял много крови по дороге.

— Он долго мучился?

— Боль была сильной, но он до последнего в сознании был. Сильный казак.

Прасковья Григорьевна опустила взгляд на мужа. Её пальцы медленно разгладили складку на рукаве его рубахи.

— Тебя винил?

— Меня он винил только в упрямстве.

Уголок её рта дрогнул. На улыбку этого движения не хватило.

— Значит, ушёл в добром уме. Сам таким был всю жизнь, а другим не прощал.

Она взяла Максима за руку. Я стоял рядом и снова перебирал последние минуты. Наверняка я мог сделать многое, но чем дольше думал, тем больше понимал, что без переливания крови он умер уже на берегу.

— Он довёз людей домой, — продолжила Прасковья Григорьевна. — Так и запомни, иначе сама тебя коромыслом погоню из города.

Тело вынесли из дома на отдельной открытой повозке. Сверху положили тёмный кафтан, который Максим надевал на войсковые советы. Сабля лежала на груди, рядом с ней поставили шапку. Впереди шли сыновья и родственники, следом — казаки из его отряда. За ними несли погибших у пристани.

Город встречал процессию молча. Возле домов стояли женщины с детьми, старики крестились, казаки снимали шапки. Вчера тех же людей встречали криками победы. Теперь никто не называл поход удачным.

Я шёл рядом с Фёдором. После бессонной ночи голова болела сильнее, собственная повязка тянула кожу, ноги иногда теряли уверенность. Во дворе за ранеными остались Устинья и Степан. Каждая дощечка содержала мои распоряжения, поэтому впервые за сутки я мог отойти, не оставляя после себя полную слепоту.

После отпевания Степан Данилович Ефремов вышел перед людьми. На нём был парадный кафтан, рядом стояли войсковые старшины. Поздеева среди них я не увидел.

Атаман снял шапку и долго смотрел на гроб. Войсковые старшины за его спиной тоже стояли с непокрытыми головами.

— Максим Фёдорович Греков прожил жизнь, за которую казака помнят дольше одного поколения, — начал он. — Ходил против крымца и турка, водил людей в степь, судил споры, держал слово перед товарищем и перед государевой службой. — Атаман обвёл взглядом толпу. — Он погиб в дни, когда нас пытались столкнуть друг с другом. Одни поднимали оружие против своих, другие прикрывали измену разговорами о казачьей воле. Максим показал настоящую волю. Она живёт в обязанности отвечать за землю, семью и тех, кто стоит рядом. Вольный казак не прячется за чужой спиной и не травит гостей из одной кружки. Пусть сыновья помнят отца, Войско — верного казака, а враги — человека, который и после смертельного выстрела разрушил их замысел. Прощай, Максим Фёдорович. Земля тебе пухом и память долгая твоему делу.

Гроб опустили в землю рядом с другими погибшими. Фёдор бросил первую горсть, за ним подошли братья. Когда настала моя очередь, сухая земля глухо ударила по крышке.

Вернувшись домой, я осмотрел всех раненых. Савва встретил меня хриплой руганью, потому что Степан заставлял его кашлять по расписанию. Дыхание слева сохранялось, повязка не раздувалась. У Игната пальцы оставались тёплыми. Рана бедра не кровила. За одну ночь порядок на дощечках превратился для помощников в привычку.

Ближе к вечеру за мной пришёл казак Ефремова. Атаман собирался начать официальный допрос пленных.

Пленных держали в караульном доме возле войсковой канцелярии. Окна закрыли ставнями, у дверей стояли люди атамана. Пятерых посадили отдельно, чтобы они не могли договориться. Раненым сменили повязки, еду и воду передавали через караул.

Допрос шёл в небольшой комнате. За столом сидели Ефремов, войсковой писарь и двое старшин. Коршунов с Фёдором стояли у стены. На столе лежали оружие из лагеря, турецкие монеты, печати и обгоревшие остатки бумаг.

Первого пленного ввели со связанными руками. На пристани он получил сабельный порез плеча, но держался уверенно.

— Кто собрал людей? — спросил Ефремов.

— Андрей Птахин.

— Кто приказал убить майора Озерова?

— Про майора ничего не знаю.

— Михаила Поздеева у пристани видел?

— Не видел. Лекарь после ударов головой многих узнаёт.

Второй повторил ту же историю почти теми же словами. Птахин обещал деньги за охрану груза. Птахин приказал задержать погоню. Птахин говорил, что государев майор мешает Войску. О Михаиле Поздееве никто якобы не слышал.

Пятого пленного, самого спокойного, я запомнил ещё у струга. Он отвечал медленно, иногда поправлял других и ни разу не попросил пощады.

— Птахин мёртв, — сказал Ефремов. — Мёртвому удобно отдавать каждый приказ.

— Живой предводитель лучше платит, — ответил казак. — Нам другой без надобности.

После пленных настала моя очередь. Писарь развернул новый лист и приготовил перо.

Писарь записал нападение в доме, побег Птахина, лесную засаду и лагерь у воды. Я повторил каждое слово Поздеева, которое сохранилось в памяти: признание в смерти Озерова, разговор о будущем Дона, приказ готовить казнь и отход к пристани.

— Кто слышал ваш разговор? — спросил один из старшин.

— Люди Поздеева. Сейчас они называют Птахина.

— Бумага с подписью нашлась?

— Бумаги сожгли.

— Самого Михаила Семёновича после боя кто видел?

— Я видел до начала перестрелки.

Старшина откинулся к стене, а Ефремов определённо не выражал ко мне доверия.

— Поздеев из Черкасска уехал за день до вашего возвращения. Передал, что отправился собирать людей по дальним станицам. Дом пуст, слуги говорят разное. Я разослал дозоры и приказы задержать его.

— Значит, вы мне верите.

— Верю, что ты говорил с человеком, которого счёл Поздеевым. Верю, что Птахин работал с кем-то из старшин. Для войскового суда этого мало.

— Он знал про смерть Озерова и нападение на хутор.

— Без доказательств это просто слова и не больше.

В комнате стало тихо. Я снова оказался перед тем же тупиком. Птахин умер, убийца из моего дома исчез, бумаги сгорели, пленные держались за заученную историю. Поздеев получил время и мог собрать сторонников далеко от Черкасска.

Допрос продолжался до темноты. Ефремов задавал одни вопросы в разном порядке, сталкивал ответы, обещал сохранить жизнь тому, кто заговорит первым. Пленные путались в количестве оружия и времени прибытия, однако в главном оставались едины — командовал Птахин.

Когда последнего увели, атаман приказал усилить караул и допускать к пленным только трёх названных людей. Мне разрешили осматривать раненых утром и вечером под надзором.

Я уже собирался уходить, когда возле двери появился молодой караульный. Он остановился на пороге и попросил разрешения обратиться к атаману.

— Борис Петрович, один из них к вам просится. Говорит, правду расскажет только лекарю.

Ефремов сразу поднял голову. Усталость исчезла из его взгляда.

— Кто именно просится?

— Тот, что возле струга спокойно сидел. Тимофеем Крамным назвался.

— Почему мне не говорит?

— Боится. Сказал, до утра не доживёт, если при всех рот откроет.

Коршунов тихо выругался. Ефремов велел привести пленного в комнату, но караульный покачал головой.

— Он встать не может. Едва говорит.

Мы пошли все вместе. Караульный повёл нас по узкому проходу к дальней камере.

Тимофея держали в дальней камере. Возле двери стояли двое казаков, третий сидел на табурете внутри. Пленный лежал на соломе, повернув голову к стене. Рядом стояла пустая кружка.

Я увидел его дыхание и сразу ускорил шаг. Остальные признаки можно было проверять позже.

Грудь поднималась редко, между вдохами проходили долгие паузы. Кожа побледнела, губы посинели. На оклик он открыл глаза, зрачки оказались сужены до точек.

— Тимофей, слышишь меня?

Его губы шевельнулись. Звука не вышло.

Я проверил пульс. Сердце билось медленно и слабо. Пленный терял сознание, дыхание становилось всё мельче.

— Что ему давали?

Караульный у двери побледнел. Его рука сама потянулась к поясу, где висели ключи.

— Воду. Потом настой от боли принесли. У него плечо ныло.

— Кто принёс?

— Из канцелярской кладовой взяли. Кружку писарский служка подал, я сам видел.

— Поднимайте его. Голову ровно. Окно открыть!

Фёдор и Коршунов уложили Тимофея на спину. Я очистил рот, выдвинул нижнюю челюсть и начал вдувать воздух через сложенное полотно. Грудь поднялась. Пленный выдохнул самостоятельно, следующего вдоха не последовало.

Пришлось продолжать за него. Через несколько вдохов в груди пленного появился слабый самостоятельный толчок.

— Воды, соль, уксус! Посылайте за Устиньей и моей сумкой!

Ефремов остался у двери. На его лице исчезло всё, кроме холодной ярости.

— Спасти сможешь?

— Если доза ещё всасывается, шанс есть. Сейчас дыхание держу я.

Коршунов сменил меня после короткого объяснения. Он запрокинул голову пленного, зажал нос и сделал вдох. Я нащупал пульс, растёр грудь, попытался привести Тимофея в сознание болью, но реакция была нулевой.

Рядом лежала кружка, на дне которой было несколько капель. Опий — я узнал его сразу. Свидетеля отравили внутри запертой войсковой тюрьмы, под охраной людей Ефремова. Убийца вошёл сюда через ту же дверь, что и мы.