С вершины холма стеганул выстрел. Казак, державший меня за волосы, дёрнулся и повалился на спину, выпуская меня. Я рухнул вперёд, успев подставить плечо. Почти одновременно с тем пистолет Позднева грохнул над головой. Пуля прошла рядом с ухом и выбила песок возле костра.

— С холма! К оружию! — закричал кто-то у навесов.

Над ложбиной раздался знакомый голос:

— За Войско! Бей изменников!

Я сначала не узнал силуэт, показавшийся на вершине, но потом понял, что это был Максим Фёдорович, за спиной которого показались всадники, что волной пошли вниз с оружием наперевес.

Первый нестройный залп прокатился над лагерем, выстрелами срубая мятежников. Поздеев отступил назад, а люди его ответили редкой стрельбой. Я ждал, что сейчас мятежный казак выхватит саблю и довершит казнь, но тот бросился назад.

— Струг отводить! — рявкнул он.

Двое казаков бросились ко мне. Один занёс саблю, целясь в шею. Я попытался уйти в сторону, связанные ноги подвернулись, и тело только перевалилось на бок. Выстрел пришёл откуда-то сверху. Казак с саблей остановился, посмотрел на тёмное пятно, расползавшееся по груди, и осел возле моих колен. Второй пригнулся за костром и разрядил ружьё в сторону холма.

Я узнал Коршунова по голосу раньше, чем увидел.

— Бориса живым! К воде их не пускать!

Человек за костром начал перезаряжать ружьё. Он откусил бумагу патрона, высыпал порох и потянулся за шомполом. Я попробовал подтянуть колени, но связанные ноги едва сдвинулись по песку. Казак заметил движение и опустил приклад мне на рёбра. Воздух вышел из груди, перед глазами потемнело.

— Лежи, лекарь. Скоро до тебя доберутся.

Он снова взялся за шомпол. Помешать второй раз я уже не смог. Руки за спиной онемели, ноги слушались плохо, голова раскалывалась после каждого резкого звука. Отчего — из-за канонады — я едва успевал различать происходящее.

От реки донёсся треск. Люди Поздеева столкнули струг с песка, но большое судно село кормой на мель. Гружёные мешки тянули его вниз. Несколько человек полезли в воду, толкая борт плечами.

Коршунов увидел это и повёл своих к пристани. Ему преградил путь высокий казак, что, к моему удивлению, крутил саблями в обеих руках. Но Коршунов действовал по-простому — увернулся от выпада и впечатал носок сапога бойцу в живот. Казак согнулся пополам, и тут же его затылок разошёлся надвое от упавшей на него сабли.

Фёдор добрался до костра. Казак с ружьём развернулся на звук и вскинул приклад. Фёдор выстрелил раньше. Пуля ударила врага в лицо, кровь брызнула на угли. Человек упал рядом со мной, придавив связанные ноги.

— Борис! Живой?

— Пока да. Поздеев уходит к воде!

Фёдор схватил мертвеца за ворот и стащил с меня. Освободить руки он не успел. Со стороны навесов налетел казак, ударил его плечом и опрокинул на песок.

Они сцепились вплотную. Раненой рукой Фёдор пользоваться не мог, противник навалился сверху и прижал его предплечьем за горло. Свободная ладонь потянулась к ножу.

Я попытался перекатиться к ним, однако тело отказалось двигаться. Оставалось смотреть, как лезвие выходит из ножен. Фёдор подбил опорную руку коленом, вывернулся, перехватил запястье и трижды ударил врага лбом в переносицу. Хруст я услышал даже сквозь стрельбу. Казак обмяк. Фёдор выхватил его нож и подполз ко мне.

— Голову убери. Верёвку задену.

Лезвие коснулось пут на руках. В этот момент возле костра разорвалась пороховая фляга. Пламя поднялось выше человеческого роста, горящие щепки ударили по земле. Фёдор закрыл лицо и прижался ко мне.

Со стороны реки протрубил короткий сигнал. Люди Поздеева начали отходить. Они отстреливались парами: один держал склон, второй бежал к лодкам, потом менялись. Отступление слишком хорошо отработали для ватаги, случайно собравшейся возле тайной пристани.

Максим вывел конных между кострами и водой. Его люди ударили во фланг отходящим. Передний всадник получил пулю в грудь, но остальные не остановились. Они врезались в строй, и несколько минут у берега шла тесная рубка.

Я потерял Поздеева среди дыма. Последний раз тёмно-зелёный чекмень мелькнул возле ящиков с оружием. Потом там сошлись две группы казаков, загорелся навес, а к воде побежали лошади.

Фёдор снова взялся за верёвку. Нож прошёл между запястьями, несколько раз царапнул кожу и наконец перерезал путы.

Я перевёл руки вперёд. В плечах вспыхнула боль, пальцы остались чужими и холодными. Развязать ноги удалось только после того, как Фёдор перепилил ещё один узел.

— Встать сможешь?

— Помоги сесть. Дальше посмотрим.

Он подхватил меня здоровой рукой. Мир сразу накренился. Костры поплыли в сторону, желудок свело. Я опёрся ладонями о землю и несколько раз глубоко вдохнул.

— Тебя опять по голове били?

— Дважды. Потом везли через седло. Сейчас это уже неважно.

— Для лекаря ты на удивление плохо понимаешь, что важно.

Фёдор хотел подняться, однако побледнел и прижал повреждённое плечо. После лесной схватки повязка снова промокла. Помочь друг другу мы могли только советами, поэтому остались возле костра.

По лагерю продолжали стрелять, хотя исход уже определился. Струг Поздеева отошёл от берега, и сейчас по нему палили, пусть и без особенной результативности.

Максим остановил лошадь возле центрального костра. На чекмене виднелись кровь и пыль, на левом рукаве чернел пороховой ожог. Он осмотрел меня, Фёдора и мёртвого казака между нами.

— Живы оба. Уже прибыль.

— Поздеев ушёл, — сказал я.

— Видел его?

— Как тебя и даже лучше. Он пристрелить меня пытался, так что всё я видел.

Максим повернулся к воде. Там уже хозяйничали люди Коршунова: вытаскивали раненых, проверяли лодки, сбрасывали мешки со струга.

— Михаил Поздеев?

— Войсковой старшина Михаил Поздеев. Он приказал отравить Озерова и Мейера. Нападение в степи, хутор, Птахин — всё его работа.

Максим долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Фёдора.

— Ты его видел?

— До лагеря я не дошёл. Мы с Коршуновым из леса вырвались, встретили ваших у старой дороги и повели сюда. Поздеева среди бегущих не заметил.

— Я видел, — повторил я. — Говорил с ним перед казнью.

— Разберёмся после боя. Сейчас лежи и не потеряй сознание.

Максим тронул коня. На первых шагах он держался прямо, затем неожиданно наклонился к луке. Я решил, что он рассматривает тело возле костра. Через несколько мгновений казак выпрямился и поскакал к пристани.

Фёдор проводил его взглядом.

— Не поверил.

— Поверил в то, что я кого-то видел. Имя ему не понравилось.

— Поздеев рядом со Степаном Даниловичем много лет. Его каждая собака в Черкасске знает.

— Поэтому он смог собрать людей, открыть переправы и вывести меня за город. Птахин назвал его до побега.

— Назвал тебе, когда висел связанный в твоём доме.

Фёдор произнёс это без обвинения. Оттого слова ударили сильнее. Я похитил человека, применил иглу, потерял пленника и отправился в погоню против приказа Ефремова. Теперь единственный свидетель был мёртв, а заговорщика видел только чужак с разбитой головой.

— Найдём пленных, — сказал я. — Здесь три десятка людей. Кто-то заговорит.

Фёдор помог мне подняться. На ногах я удержался, привалившись спиной к столбу навеса. Бой затихал. Отдельные выстрелы доносились из-за холмов, возле воды стонали раненые.

Я заставил себя идти к ним. После десятка шагов Коршунов заметил меня и выругался.

— Ложись обратно. Тебя едва с верёвки сняли.

— У вас раненые.

— У нас лекарь сейчас рухнет им под ноги.

Он успел подхватить меня, когда колени действительно согнулись. Вместе с Фёдором они усадили меня возле перевёрнутого ящика.

— Кто выжил? — спросил я.

— У наших шестеро убитых. Раненых пока одиннадцать. У них насчитал девять мёртвых, пятерых взяли. Остальные ушли по воде и через холмы.

— Максим послал погоню?

— Послал. Сам остался собирать людей.

Коршунов говорил коротко и дышал через зубы. На левом боку под разорванным чекменем виднелась длинная царапина от сабли. Кровь уже остановилась.

— Как вы выбрались из леса?

— Твой бросок сработал. Мы прорубились к коням. Когда тебя свалили, вокруг собралось слишком много людей. Фёдор хотел возвращаться, пришлось увести силой. Я решил, что живой отряд даст тебе больше пользы, чем два трупа на поляне.

— Правильно решил.

— До хутора гнали без дороги. Там узнали, что Максим с людьми уже ищет нас. Старик-бондарь до города не добрался, зато женщина с овечьего хутора послала сына следом за разъездом. Мы встретились возле колодца и повернули сюда. Двух коней загнали, третий пал на спуске.

— Пришли вовремя.

Коршунов посмотрел на след от пули в песке возле костра.

— На один удар сердца позже — пришлось бы везти лекаря ногами вперёд.

Он отправился к своим людям. Фёдор остался рядом, придерживая плечо. Раненых начали приносить к воде. У одного пуля раздробила голень, второй получил сабельный удар в предплечье, третий захлёбывался кровью из простреленного лёгкого. Я попытался подняться ещё раз, но Фёдор надавил на здоровое плечо.

— Сиди. Здесь есть старый походный лекарь.

— Я могу помочь.

— Руки видишь?

Я поднял ладони. Они дрожали. Пальцы плохо сгибались после верёвок, правая кисть быстро наливалась отёком. В таком состоянии скальпель становился опаснее пули.

Пришлось смотреть. Походный лекарь перевязывал тех, кому мог помочь, казаки таскали воду и рвали полотно. Над человеком с ранением груди склонились двое, затем один накрыл его лицо кафтаном.

Пленных посадили возле струга. Четверо были ранены, пятый сохранил на лице наглое спокойствие. Я попросил подвести меня ближе.

— Кто командовал лагерем? — спросил Максим.

Казак со спокойным лицом сплюнул в песок.

— Андрей Птахин.

— Птахин лежит мёртвый возле леса, — сказал Коршунов. — Его нашли с пулей в спине.

— Значит, предводитель помер.

— Михаил Поздеев был здесь, — вмешался я. — Он говорил с вами перед боем?

Пленный посмотрел на меня и усмехнулся разбитыми губами.

— Лекарю голову крепко отбили. Михаил Семёнович сейчас в Черкасске возле атамана. Нас Птахин собрал, он деньги давал и приказы передавал.

Остальные повторили то же. Один видел Птахина возле старого причала, второй получил от него порох, третий пошёл в лагерь охранять груз. Поздеева никто якобы не встречал.

— Они лгут, — сказал я.

— Возможно, — ответил Максим. — Только в Черкасске ты назовёшь это имя Степану Даниловичу. До тех пор ни один человек его не услышит.

— Если Поздеев уже там, он подготовит другую историю.

— Если он здесь был, мы найдём след. Если его здесь не было, твоя ошибка может поднять половину Войска против другой. Поэтому до города рот держишь закрытым.

Я хотел спорить и остановился. Максим был прав хотя бы в одном: публичного обвинения сейчас хватило бы для новой перестрелки. Среди спасителей могли находиться люди Поздеева. Он сам хвалился, что раздавал отдельные поручения тем, кто не знал всего замысла.

— Хорошо. Поговорю только с Ефремовым.

Максим кивнул и отошёл. Его ладонь на несколько секунд прижалась к правому боку. Я заметил движение, но он сразу поправил пояс и начал отдавать следующий приказ.

До темноты люди обыскали лагерь. В ящиках нашли порох, свинец, два десятка новых ружей, турецкие монеты и чистые бумаги с войсковыми печатями. Прямой связи с Поздеевым среди них не оказалось. Письма сожгли в жаровне перед началом боя: в золе сохранились только обугленные края.

Отдельный разъезд вернулся без погони. След разделился на три стороны, к воде подошла ещё одна спрятанная лодка. Поздеева никто не видел.

Меня уложили под навесом. Походный лекарь осмотрел затылок, сменил повязку и велел не вставать. Его руки были уверенными, советы разумными, поэтому спорить я не стал.

Ночь прошла тяжело. Я проваливался в короткий сон, просыпался от боли и каждый раз вспоминал щелчок курка перед лицом. Возле воды стонали раненые, караулы перекликались на склонах. Перед рассветом умер ещё один казак.

Утром отряд выступил в Черкасск. Убитых положили на две телеги, тяжёлых раненых — на третью. Пленных связали попарно и посадили под охраной. Лагерь сожгли после того, как вынесли оружие.

Для меня нашли место на телеге. Я попытался попросить коня, но Максим даже не стал слушать.

— До города доедешь лёжа. Один раз уже решил, что разбитая голова помогает скакать быстрее.

— Поздеев получит лишние часы.

— Он получил их вчера, когда ушёл. Теперь ты доберёшься живым и расскажешь всё атаману.

Сам Максим сел на коня. Двигался он осторожно, правую руку держал возле пояса. На вопрос о ране ответил, что чужой кровью залило в рубке.

Дорога заняла почти весь день. Отряд растянулся: телеги вязли в песке, раненые требовали остановок, пленные один раз попытались бежать. Двоих коней пришлось менять на хуторе.

Я лежал на сене и перебирал события последних суток. Ошибка начиналась задолго до лесной засады.

Ефремов приказал дождаться утра и не лезть в дело одному. Я услышал удобную часть: прямого запрета не прозвучало. Потом похитил Птахина, провёл допрос без свидетелей и позволил пленнику сбежать. Имя Поздеева оказалось только в моей памяти.

После побега я снова выбрал скорость. Вместо доклада атаману поскакал по следу с шестью людьми. Заговорщики получили удобную возможность убить свидетеля, расправиться с преследователями и уйти из лагеря.

Если бы я привёл людей Ефремова к своему дому, Птахина заперли бы под охраной. Если бы дождался большого разъезда, лес окружили бы с двух сторон. Поздеев мог прийти к пленнику сам или отправить человека, за которым удалось бы проследить.

Теперь Птахин лежал возле леса, шестеро казаков погибли у пристани, ещё несколько могли умереть от ран. Поздеев исчез, а его люди подготовили простое объяснение: всем руководил мертвец. Я спас Озерова от стрелы и всё равно потерял его. Нашёл убийцу и своими руками уничтожил возможность доказать его слова. Увидел заказчика и позволил ему уйти. Личное поражение редко выглядело столь чистым.

К Черкасску подошли перед вечером. Я ждал увидеть закрытые ворота, вооружённые толпы и людей Поздеева на улицах. Город встретил нас обычным шумом пристаней.

Рыбаки вытаскивали сети, возле рядов торговались женщины, по настилам бегали дети. На площади стояли караулы Ефремова, однако копья держали у ног. После убийства Озерова и ночных сходок прошло всего несколько дней, а Черкасск уже вернулся к повседневной жизни.

— Что в городе? — спросил Коршунов у караульного.

— Тихо с утра. Степан Данилович старшин собирал, потом велел кабаки открыть. Про майора объявили, что убийцу нашли и погоня ушла следом.

— Кого нашли?

— Птахина. Говорят, он с калмыками связался.

История Поздеева добралась раньше нас. Птахин уже стал единственным виновником, ещё до того как его тело привезли к воротам.

Караульный посмотрел на телеги с мёртвыми, перекрестился и побежал докладывать. Отряд двинулся внутрь. Жители расступались, разговоры стихали, женщины искали знакомые лица среди раненых.

Я сел на телеге. Голова закружилась, но оставаться лёжа больше не мог. Где-то впереди находился Ефремов. Мне требовалось попасть к нему до Поздеева или хотя бы до общего совета старшин.

На площади Максим поднял руку, останавливая колонну. Он хотел что-то приказать и вдруг выронил поводья. Сначала его тело медленно наклонилось вправо. Затем сапог вышел из стремени, и Максим рухнул на настил. Фёдор оказался рядом раньше меня.

— Отец!

Я спрыгнул с телеги. Земля качнулась, пришлось схватиться за колесо. Коршунов и двое казаков уже переворачивали Максима на спину.

Лицо стало серым, губы побелели. Дыхание оставалось частым и поверхностным. Правую ладонь он прижимал к боку.

— В дом его, — приказал я. — Быстро и ровно. Фёдор, открой дверь. Коршунов, пошли за водой и инструментами.

Дом Максима стоял неподалёку. Его внесли в горницу и уложили на стол, за которым мы недавно ели и спорили. Я разрезал чекмень, рубаху и увидел под рёбрами тугую повязку.

Ткань пропиталась кровью. Входное отверстие находилось справа, ниже последнего ребра. Выхода на спине не было.

— Когда ранили?

— В начале, — выговорил Максим. — Возле воды.

— Ты весь день ехал с пулей в животе?

— Людей вести было надо.

Я снял повязку. Кровь выходила медленно, почти перестала. Живот оказался напряжённым и болезненным, справа уже проступала широкая синюшность. Пульс на запястье едва ощущался.

Пуля прошла внутрь. Она могла повредить печень, почку, кишечник или крупный сосуд. Судя по тому, что Максим оставался в седле до города, кровотечение шло медленно. Теперь запаса не осталось.

— Вино, чистое полотно, свечи! — крикнул я. — Ножи в кипяток. Найдите помощника!

Фёдор замер возле стола.

— Вытащишь?

— Сначала найду источник крови.

Слова прозвучали увереннее, чем мои мысли. В современной операционной Максима уже везли бы под лампы, одновременно переливая кровь и готовя наркоз. Здесь у меня были нож, игла, нитки и таз горячей воды.

Я вымыл руки вином. Пальцы продолжали дрожать, повреждённая кисть распухла, зрение временами двоилось. Для операции на печени требовалась точность, которой сейчас не существовало.

Отказаться я тоже не мог.

На стол положили инструменты. Я взял нож и наметил разрез вдоль правого подреберья. Если пуля разорвала печень, оставался шанс прижать сосуд, наложить грубый шов и тампонировать рану. Шанс был ничтожным, но другого не осталось.

Максим поймал меня за запястье.

Сил в его руке почти не было. И всё же пальцы сомкнулись крепко.

— Хватит, Борис.

— Отпусти. Кровь внутри, я должен добраться!

— Ты сам едва стоишь.

— Я стою. Разговаривать будем после.

Максим покачал головой. На губах появилось слабое подобие прежней усмешки.

— Прожил достаточно. Сыновей вырастил, внука видел, за Войско ходил. Хорошая мера.

— У тебя внутри кровь. Её можно остановить.

— Тогда рука чего трясётся?

Я сжал рукоять сильнее, но дрожь только усилилась.

— Найду другого лекаря.

— Пока найдёшь, порог перейду. Время моё пришло.

— Не тебе это решать.

— И не тебе. Лекарь не бог, Борис. Через предначертанный порог жизни не перешагнёшь, сколько человека ни режь.

Он говорил с паузами, после каждого предложения набирал воздух. Фёдор стоял у изголовья, смотрел на отец и молчал. Коршунов отвернулся к окну.

— Я уже вытаскивал людей, которых считали мёртвыми, — сказал я. — Потерпи несколько минут.

— Потому и остановиться не умеешь.

Пальцы Максима ослабли, но запястье он не отпустил.

— Поздеева видел?

— Видел. Он был у костра.

— Тогда атаману расскажешь. Спокойно расскажешь. Без ночных похищений и скачки всемером.

— Расскажу ему всё, что видел.

— Федьку не бросай. Он горячий, сперва бьёт, потом думает.

— Я слышу, отец, — сказал Фёдор. Голос у него сорвался. — Сам можешь сказать.

Максим повернул к нему голову.

— Сейчас и говорю. Мать береги. За Натальей с малым присмотри. Дом на тебе.

Фёдор накрыл ладонью отцовскую руку.

— Всё сделаю. Только ты дыши.

Максим закрыл глаза. Его грудь поднялась ещё раз, остановилась, потом последовал короткий хриплый вдох.

Пальцы соскользнули с моего запястья. Я положил нож на стол и коснулся шеи. Пульса не было. Зрачки оставались широкими, на боль не отвечали. Несколько секунд я продолжал искать сердцебиение. Потом прижал ладонь к груди, хотя уже понимал результат. Сердце остановилось после долгой кровопотери. Без крови для переливания, кислорода и возможности немедленно закрыть повреждение вернуть его было невозможно.

— Борис, — тихо произнёс Коршунов.

Я убрал руку.

— Он умер.

Фёдор стоял неподвижно. Затем снял шапку, перекрестился и наклонился к отцу. Коршунов вышел во двор, чтобы сообщить семье.

Я накрыл Максима чистым полотном. Ножи продолжали кипеть в котелке, свечи горели, на полу стояли тазы с водой. Всё было подготовлено к операции, которая не началась. В доме стало тесно от людей. Прибежали родственники, кто-то заплакал в сенях, казаки начали снимать оружие и креститься. Мне задавали вопросы, но я не слышал их смысла.

Я вымыл руки. На коже оставалась кровь Максима, хотя я почти не касался раны. Вода в тазу быстро порозовела. Потом вышел во двор и сел на скамью возле стены. Черкасск продолжал жить. По настилу проехала телега, на соседнем дворе лаяла собака, с реки тянуло тиной. Люди возле ворот говорили вполголоса. Несколько казаков прошли к дому и сняли шапки.

Я смотрел на свои руки. За сутки они не сделали ничего полезного. Я не удержал Птахина, не остановил Поздеева, не помог раненым у пристани и не спас Максима. Даже вскрыть живот умирающему не хватило бы сил.

Дверь скрипнула. Фёдор вышел во двор и сел рядом. Он больше не держал повреждённую руку на перевязи. Плечо сразу начало кровить, но сейчас ему было всё равно. Некоторое время мы молчали.

— Ты должен вернуться в дом, — сказал я. — Мать и родня ждут.

— Они прощаются. Мне уже сказал всё, что хотел.

— Я мог заметить рану раньше. На пристани он прижимал бок, потом медленно шёл. Утром держался за пояс.

— Он приказал походному лекарю молчать. Тот перевязал его после боя и хотел уложить на телегу. Отец пригрозил привязать к дереву.

— Значит, лекарь должен был сказать мне.

— Ты без помощи сидеть не мог. Он решил довезти людей домой и довёз.

— С пулей в печени.

— Отец всегда был упрямым.

Фёдор говорил ровно. Только здоровая рука сжималась на колене до белых костяшек.

— Я даже не начал операцию, — произнёс я. — Он остановил.

— Потому что знал, чем закончится.

— Я обязан был попробовать.

— Попробовал бы и зарезал его на столе на несколько минут раньше. Потом всю жизнь вспоминал бы разрез.

Я повернулся к нему. На лице Фёдора не было злости.

— Ты меня успокаиваешь?

— Отец велел не бросать. Начинаю исполнять.

Несмотря на всё, я коротко усмехнулся. Фёдор тоже попытался улыбнуться, но отвернулся к улице.

— Когда Коршунов привёз тебя в телеге, отец хотел выгнать пражского бродягу со двора, — продолжил он. — Потом дал тебе дом, в поход взял и людей за тобой повёл. Сегодня шесть казаков легли, пока тебя вытаскивали. Он бы этого не сделал ради человека, которого считал пустым.

— От этого легче не становится.

— И не должно. Мёртвых лёгкими словами не провожают.

Он помолчал и добавил:

— Ты спас Данилу. Спас Коршунова с семьёй. Вытащил Озерова после безнадёжного ранения. На хуторе удержал людей до рассвета. Одна смерть на твоём столе этого не перечёркивает.

— Сегодня она кажется тяжелее всех спасённых.

— Тогда неси эту ношу, пражанин.