Мерин быстро показал, за что его оставляли при разъезде. Норов у него был ровным, и мне даже удавалось держаться на его спине, даже когда перед глазами расплывалось пятно.

— Если свалишься, потеряем время и тебя. Возвращайся, мы его сами схватим, — заявил Коршунов, видя моё состояние.

— Вы его в лицо не знаете. Рыжих бород на Дону хватает.

Коршунов дёрнул щекой, сдерживая ругань. Он мог приказать человеку развернуть моего коня, но имя заказчика убийства остановило его и на этот раз.

Впереди ехали двое казаков, отправленных по следу раньше нас. Птахин торопился, оставляя глубокие отпечатки подков, сбитую траву и свежий навоз, даже не пытаясь скрывать следы. У развилки он повернул в северную балку, хотя южная дорога быстрее выводила к протокам, где скрыться было не так сложно.

— Может, нас ведёт?

— За ним уже двое идут. Двигаемся дальше, — ответил Фёдору Коршунов.

На хуторе женщина с двумя детьми сообщила, что Птахина встретили трое казаков. Один носил синий башлык и ехал на коне с белой мордой. Четверо всадников спокойно направились через лес, уже не опасаясь погони.

У входа в лог я предложил ждать людей Ефремова. Понятный след, условный свист и встречающие складывались в ловушку.

— За час Птахин доберётся до лодки, — ответил Коршунов. — На воде мы его потеряем.

— Заговорщики провели телегу через закрытый город, дали ему коня и выставили людей. Их больше, чем мы видим.

Предложение Фёдора разделиться пришлось отвергнуть почти сразу, а я чувствовал, как всё идёт прахом. Вместо короткой погони я оказался далеко от города, и если вернуться без Птахина, то так и останусь чужаком, а ещё вероятнее, что меня изгонят из города за такую ошибку.

Мы вошли под деревья цепью. Двое передовых двигались шагом. Один держал пистоль, второй наклонился к шее коня и рассматривал след. Коршунов ехал за ними, мы с Фёдором замыкали. И через несколько минут мы увидели между деревьями коня с белой мордой, рядом с которым на боку лежал человек в синем башлыке, а из спины его торчал нож.

Убитый был молод, лет двадцати пяти. Кровь на губах уже подсохла, кожа сохраняла тепло. Нож вошёл между рёбрами сзади и, вероятно, задел сердце или крупный сосуд.

— Один из тех, кто встретил Птахина, — сказал я. — Умер недавно.

— Между собой сцепились?

— Его ударили сзади. Он даже оружие не вынул.

Фёдор осмотрел землю и указал на следы. Три цепочки уходили дальше по логу.

— Отсюда три коня пошли дальше. Четвёртый стоит.

— Значит, Птахин ещё с двумя, — произнёс Коршунов. — Совсем близко.

Тело могло лежать здесь как приманка. Я поднял голову и увидел на склоне срезанную ветку. За ней мелькнуло что-то светлое.

— Ложись, засада!

Выстрел бахнул откуда-то сверху. Коршунов успел повернуться в последнее мгновение, и пуля прошла всего в нескольких миллиметрах от его лица, выбивая щепу из дуба за спиной. Но тут же зарявкали выстрелы с обеих сторон.

Передовой казак выгнулся в седле, из его груди вырвалась кровь. Второму пуля перебила предплечье, пистоль вылетел из руки.

Я рухнул за корни с мертвецом, стараясь разглядеть в дыму от выстрелов хоть что-то.

— К деревьям! — закричал Коршунов. — Справа трое! Слева вижу ещё!

Казаки отвечали по вспышкам. Противников оказалось гораздо больше четырёх: они заняли оба склона и стреляли сверху. Я прижался к дубу, поймал в дыму человека, целившегося в Коршунова, и разрядил пистоль. Оружие оглушительно треснуло в руке, и силуэт упал, всплеснув руками.

— Назад по логу! — приказал Коршунов. — Раненых забираем!

Оставшиеся кони метались. Фёдор поймал повод одного, здоровой рукой помог раненому забраться в седло. Пуля ударила в луку и сорвала кусок дерева.

Один из наших попытался вытащить передового с простреленной грудью. Я крикнул, что тот погиб, но казак поднял голову, и в это мгновение пуля влетела ему прямо в скулу. Но стрелки не останавливались: у них явно был запас стволов, поскольку палили словно и не переставая.

У меня подогнулись колени, и Фёдор потащил меня за ворот. Я заставил его отпустить: стрелки били по тем, кто двигался парой. Коршунов и последний невредимый казак прикрывали отход ружьями погибших.

Противники начали обходить. Между деревьями мелькали чекмени, слышались короткие команды на русском. Это окончательно убивало удобную версию о калмыцкой шайке.

— Птахин! — крикнул я. — Они уберут тебя следующим! Ты уже видел одного!

Ответил выстрел. Пуля ударила в землю возле сапога.

— Он слева! — сообщил Фёдор.

Я тоже увидел рыжую бороду за вязом. Птахин был без шапки, с перевязанными руками. Рядом стоял казак с ружьём и подталкивал его стволом. Видно, Птахин и тут оставался пленником.

— Андрей! Вон он, у кривого вяза!

Коршунов развернул ружьё, однако Птахин закрывал собой конвоира. Тот утащил беглеца выше по склону. Мы продолжили отход. Лог стал глубже, впереди показалась полоса яркого света. За последними деревьями лежала узкая поляна, дальше поднимался голый склон.

На поляне нас ждали пятеро. Двое стояли на колене с ружьями, ещё трое держались рядом с осёдланными конями. Они пропустили раненого казака на середину открытого места и выстрелили. Конь рухнул первым. Всадник перелетел через шею и остался лежать на спине. Второй выстрел ударил в дерево возле Фёдора.

Мы прижались к краю леса, чувствуя, как сзади приближаются остальные, закрывая ловушку. Коршунов быстро осмотрел склон, людей впереди и своих бойцов. На его лице появилась ясность человека, который уже принял неприятное решение.

— Фёдор, веди лекаря вправо. Там кусты идут по склону. Мы ударим в середину, отвлечём.

— Вместе прорвёмся, — ответил Фёдор.

— Вместе здесь ляжем. Борис знает имя. Он должен добраться до Ефремова.

Я вытащил саблю. Рука дрожала, клинок едва не задел ветку.

— Пойдём все вправо. Если двое останутся, их убьют за минуту.

— Приказ услышал?

— Я не твой казак.

— Поэтому можешь заткнуться.

Он сорвал с пояса запасной пистолет погибшего и сунул Фёдору. Последний невредимый казак проверил кремень на своём ружье, после чего встал рядом с Коршуновым. Сзади противник приближался уже совсем открыто, в их рядах я насчитал восемь, ещё пятёрка впереди, итого тринадцать только увиденных.

— Живым нужен лекарь! — крикнул кто-то сзади. — Остальных кладите!

Приказ изменил всё. Меня требовалось захватить, Коршунова и Фёдора разрешили убить. Значит, имя Поздеева в голове уже не являлось единственной причиной.

— Слышали? — спросил я. — В меня стрелять не станут. Используем это.

Коршунов повернул голову и снова посмотрел на стрелков. Он уже понял, к чему я веду.

— Что задумал?

— Выхожу первым и закрываю вас. Подпустим ближе, дадите залп. Потом бьём вправо и берём коней.

— Тебя свяжут раньше.

— Пусть попробуют.

Я не дождался разрешения. Вложил саблю в ножны, поднял руки и вышел из-за деревьев. На поляне стало тихо. Стрелки впереди держали ружья наготове, но стволы отвели от груди.

— Оружие брось! — приказал старший среди них. — Пистоль и саблю на землю!

— Пистоль разряжен. Сабля в ножнах. Подходи и забирай.

— Сам бросишь.

— Тогда стойте до вечера. Вашим сзади хочется закончить быстрее.

Старший выругался и махнул рукой. Двое пошли ко мне, держа в руках сабли, а стрелки сместились так, чтобы видеть края леса. Голова снова поплыла, поляна накренилась, и левый сапог зацепился за траву. Один из казаков ухмыльнулся и ускорил шаг, подойдя на три шага и оставляя товарища немного сзади и справа.

Я дождался, пока он потянет руку за пистолем, и ударил. Ладонь обхватила его запястье, и я рванул вниз, врезаясь лбом в лицо. Сам чуть не вырубился, однако засадник потерял равновесие, и я выдернул его саблю, отталкивая вперёд.

Спереди грохнули, и пуля пробила казака между лопаток. Второй, секунду назад уверенный в своих силах, шагнул вперёд, и в этот момент из леса ударил нестройный залп. Двух стрелков посекло, а казак предо мной дёрнулся от страха, за что тут же получил саблей по груди. Сталь взрезала одежду и брюхо, вываливая внутренности.

Я едва успел выхватить у него пистоль, как Коршунов призвал к атаке. Мы побежали вперёд, к правому краю поляны. Фёдор выстрелил на ходу, ранив кого-то из стоящих у лошадей, а я пальнул по стрелку, что выглянул из-за деревца. Не убил, но пуля вырвала шмат плоти из его руки.

Коршунов влетел в одного из предателей и с одного удара рассёк ему лицо. Я отбил выпад второго. Удар прошёл тяжело, кисть онемела. Казак оказался крепким, свежим и уверенным. Он сразу ударил снова, целясь в бедро.

Я отступил, пропустил лезвие рядом с ногой и полоснул его по руке. Порез вышел неглубоким. Противник развернул саблю и ударил гардой в лицо. Губы лопнули, и я чуть не рухнул, видя поднимающееся оружие. Выстрелить в меня его товарищи не могли, зато сабля решала проблему без всякого риска.

Фёдор врезался в него сбоку. Они покатились по траве. Раненая рука подвела Фёдора, казак оказался сверху и потянулся к ножу. Я ударил его саблей в шею. Клинок вошёл возле ключицы и застрял в кости. Пришлось наступить сапогом на грудь и выдернуть оружие. Кровь ударила на руки. Казак захрипел, попытался закрыть рану и быстро затих.

— Поднимайся! — крикнул я Фёдору.

У коней шла рубка. Коршунов с последним бойцом теснили троих, но сзади уже выбегали люди из леса. Пули свистели над поляной, стрелять в общей свалке было трудно.

Фёдор поднял саблю погибшего. Вместе мы ударили во фланг. Первый противник увидел нас и повернулся. Фёдор связал его клинок, я полоснул по животу. Ткань разошлась, следом раскрылась широкая рана. Казак рухнул, прижимая ладони к выпавшим петлям кишок. Меня едва не вырвало. Организм сохранил для этого силы, хотя ноги уже отказывались держать.

— На коней! — приказал Коршунов.

До ближайшего оставалось несколько шагов. Последний противник у привязи выстрелил почти в упор. Казак рядом с Коршуновым дёрнулся. Половину его шеи разорвало дробью или несколькими рублеными кусками свинца. Он упал, заливая траву.

Коршунов зарубил стрелка и схватил два повода. Фёдор добрался до третьего коня. Я сделал шаг к ним. Сзади налетел человек и ударил плечом. Мы упали рядом с мёртвым. Противник попытался придавить мне руку коленом. Я ткнул пальцами в глаза, получил кулаком в висок и на секунду потерял поле зрения.

Сабля лежала рядом. Казак увидел её раньше, потянулся и открыл бок. Я выхватил нож с его пояса и всадил под рёбра. Клинок вошёл мягко. Противник выгнулся, ударил меня локтем и обмяк, но тут же я почувствовал, как нечто тяжёлое сзади падает на голову. Боль даже не успела прийти, как тьма перед глазами завладела всем пространством вокруг.

Сознание возвращалось кусками. Меня перебросили животом через седло. Голова свисала с одной стороны, связанные ноги — с другой. Руки стянули за спиной, верёвка врезалась в запястья.

Каждый шаг коня бил ребром седла под живот. Меня тошнило, но пустой желудок выдавал только горечь. Я открыл глаза. Подо мной двигалась пыльная земля, сапог всадника временами касался плеча. Попытка поднять голову закончилась вспышкой боли.

— Очнулся, — сказал кто-то.

— Пускай. До пристани недалеко.

Я снова закрыл глаза и начал считать. Имя, место, год. Борис Петрович Сверидов. Дон. Тысяча семьсот шестидесятый.

Пальцы двигались. Ступни тоже. С правой стороны лица текла кровь, губа распухла. Резкая боль под затылком усиливалась при каждом толчке, однако сознание сохранялось. О Фёдоре и Коршунове я ничего не знал. На поляне они оставались живы. Люди Поздеева могли взять их в плен или добить после моего падения.

Я прислушивался к голосам. Вокруг ехало не меньше восьми человек, двое обменивались словами, называя друг друга знакомыми именами. Через некоторое время лес закончился. Солнце ударило по глазам, затем снова ушло за склон. Отряд двигался между холмами, выбирая низины.

Я повернул кисти. Узел был затянут профессионально, свободного хода почти не осталось. Верёвка на ногах проходила через лодыжки и колени. В таком виде побег существовал только в плохом приключенческом романе.

— Где Птахин? — спросил я.

Всадник ударил ладонью по затылку. Боль прошила тело до пяток.

— Молчи, пока разрешения не дали.

— Значит, уже убили.

Конь начал спускаться, и тут же показались узкие тропы, ведущие к воде. Меня сняли уже внизу, взявшись по рукам и ногам. Пристань пряталась в ложбине между холмами. Узкий рукав Дона подходил почти к склону. Его закрывали камышовые острова, отчего со стороны степи его нельзя было увидеть до последнего мгновения.

У берега стояли две длинные лодки и небольшой парусный струг. На песке лежали бочки, мешки, ящики с оружием. Выше разбили лагерь: пять костров, привязь для коней, несколько навесов.

Казаков здесь было не меньше трёх десятков. Часть лиц я мог видеть в Черкасске, но знакомых среди них не нашёл.

Меня бросили возле центрального костра. Плечо ударилось о землю, из раны возле ключицы снова пошла кровь.

Люди подходили посмотреть на пленника. Один узнал во мне лекаря Коршуновых, другой вспомнил операцию премьер-майора. Дружеского любопытства в голосах не было. Они рассматривали причину, из-за которой их замысел потребовал новых трупов.

— Где Коршунов и Фёдор? — спросил я.

— Скоро узнаешь, — ответил казак с рассечённым подбородком. — Если останется кому узнавать.

Он перевернул меня на колени и проверил узлы. Я осмотрел лагерь. У воды грузили мешки в струг, возле дальнего костра сидели вооружённые люди, на склоне стояли часовые.

Это был подготовленный путь отхода. Через рукав они могли выйти к большой воде, разделиться и уйти по станицам. Лагерь существовал заранее: сухие дрова, запас пищи, сменные лошади.

Птахин привёл нас к месту сбора. Его след использовали, чтобы выманить людей, знавших об отравлении, затем убрать их подальше от Черкасска. В стороне поднялся мужчина в дорогом тёмно-зелёном чекмене. Ему было около сорока, широкие плечи ещё не тронул возраст. Круглое лицо обрамляли коротко подстриженные усы, на пальце блестел тяжёлый перстень.

Казаки расступились. Мужчина подошёл без спешки и остановился напротив. Я знал имя, хотя видел его впервые.

— Михаил Поздеев, — сказал я.

Он слегка поднял брови и оглянулся на своих людей. Моё знание имени его удивило.

— Андрей Птахин всё-таки успел назвать. Я надеялся, что после вашего разговора он оставит хоть одну тайну при себе.

— Где он?

— Получил расчёт. Птахин оказался слабым человеком. Слабые люди сперва продаются, затем начинают бояться и продаются снова.

— Ты приказал отравить Озерова и Мейера.

— Озеров должен был умереть в степи. Калмыки плохо выполнили уговор, а ты появился возле обоза и сделал остальное ещё хуже.

Поздеев присел передо мной. Голос он не повышал, однако разговоры вокруг прекратились.

— Откуда ты взялся, Борис Петрович? Пражский лекарь, который говорит по-русски, знает латынь, режет людей без страха и командует обороной лучше половины сотников. Ефремов приютил тебя, Коршунов подарил коня, Озеров уже собирался писать о тебе в Петербург. За несколько недель ты оказался там, куда другие идут годами.

— Зависть слабовата для убийства государственного посланника.

— Зависть здесь ни при чём. Ты снова видишь отдельного человека и пропускаешь Войско. — Он поднялся и обвёл рукой лагерь. — Петербург далеко. Оттуда присылают бумаги, требования и людей, которые считают наши сабли. Им нужен Дон, когда начинается война. Им нужны наши кони, зерно, рыба и кровь. Когда война заканчивается, они вспоминают про суды, налоги и гарнизоны.

— Поэтому решил травить офицеров мышьяком?

— Поэтому мы решили остановить следующий шаг. Сегодня майор считает сабли. Завтра в Черкасске поставят постоянный полк. Послезавтра войскового атамана будут назначать без Круга, а казачий суд заменит чиновник, который ни разу не ночевал в степи.

— Озеров приехал с врачом и небольшой охраной. Для оккупации маловато.

Поздеев усмехнулся. Вокруг него никто не смеялся.

— Большая Россия всегда начинает с одного человека и бумаги. Потом бумага становится приказом, приказ приводит солдат. Ефремов думает, что удержит власть, если будет кланяться вовремя и платить нужным людям. Я хочу, чтобы Дон оставался у Войска.

— Ради этого подставил калмыков, убил своих казаков на хуторе и сегодня положил ещё несколько.

— На хуторе должны были погибнуть свидетели первого нападения. Ты превратил их в бойцов и удержал двор. Сегодня Коршунов мог остановиться у леса. Он выбрал погоню.

— Выбор удобный: всё, что сделали твои люди, стало виной убитых.

Поздеев посмотрел на кровь, проступившую через мою повязку. Его голос оставался спокойным.

— Ты человек другого порядка. Для тебя государство уже везде, от него нельзя отойти дальше следующей дороги. Здесь расстояние пока даёт свободу. Я эту свободу не отдам.

Он говорил убедительно. В другой ситуации часть его доводов стоило бы признать. Петербург действительно урезал донскую самостоятельность, использовал казачьи полки и всё плотнее подчинял Войско общим учреждениям. От свободы Поздеева пахло мышьяком, сгоревшим хутором и кровью на лесной поляне.

— Что дальше? — спросил я. — Убьёшь Ефремова, объявишь Кругу, что Дон отделяется, и позовёшь турок?

Казаки вокруг зашевелились. Поздеев поднял ладонь, останавливая возмущённые голоса.

— От России Дон уходить не собирается. Государыне служили и служить будем. Служба должна идти по старому праву: Войско само выбирает старшин, само судит своих людей и выставляет полки по договору. Петербург получает сабли, когда они нужны, и держит чиновников за нашей границей.

— Озеров мог согласиться?

— Озеров приехал считать имущество, людей и пушки. Таких посылают перед тем, как затянуть повод.

— Значит, не спрашивал.

— С Петербургом просьбы работают только тогда, когда за ними стоит сила.

— У тебя три десятка людей, две лодки и струг. До силы далеко.

Поздеев наклонил голову. Я задел что-то важное, но понять его выражение не успел.

— Здесь три десятка. В Черкасске больше. По станицам ещё больше. Одни знают весь замысел, другие выполняют отдельные просьбы и думают, что помогают Войску. Даже Ефремов пока не понимает, сколько его людей слушают иные приказы.

Эта фраза предназначалась мне перед смертью. Живым человеком с таким знанием Поздеев отпускать не мог.

— Зачем привезли сюда? — спросил я. — На поляне могли убить.

— Я хотел увидеть тебя. Из-за тебя спокойный план превратился в резню.

— Птахин всё равно бы проговорился.

— Птахин получил бы деньги и уехал. Страх появился у него после того, как ты вскрыл тела и назвал яд.

Поздеев снял с пояса пистолет. Оружие было дорогим: тёмное дерево, серебряная насечка, тщательно подогнанный замок.

— Ты возник на Дону неизвестно откуда и сразу полез туда, куда тебя не звали. Мне жаль терять умелого лекаря. Оставить тебя рядом уже нельзя. Двое казаков подняли меня под руки. Ноги после долгой верёвки затекли, я едва удержался. Меня протащили к ровному месту возле костра и поставили на колени.

Я посмотрел на склон. Часовые стояли на прежних местах. У реки грузили последние мешки. Спасения не было, времени оставалось на несколько вдохов.

— Ефремов узнает, — сказал я. — Старик на дороге передал, куда мы ушли.

— Бондарь до города не добрался.

— Женщина на хуторе видела нас.

— Она видела погоню за убийцей майора. К вечеру найдут тела в лесу. Решат, что вас перебила шайка Птахина, а тебя утащили к калмыкам.

Поздеев остановился передо мной. Один из людей схватил меня за волосы и заставил поднять голову.

Смерть уже приходила ко мне однажды. Тогда были белый свет операционной, кровь на перчатках и несколько секунд на понимание. Сейчас пахло костром и речной тиной, колени давил песок, связанные руки онемели.

Я думал о Фёдоре под мёртвым конём. О Коршунове с пулей в боку. О Максиме Фёдоровиче, который дождётся сына, и Наталье с младенцем, ради которых Коршунов когда-то привёз мне коня. Поздеев поднял пистолет. Дуло остановилось напротив моего лба.

— Прости, лекарь. Ты мог быть полезен, но выбрал не то время.

Большой палец Михаила лёг на курок и медленно взвёл его. Металл сухо щёлкнул.