Дверь рывком распахнулась, и человек шагнул внутрь. Он вошёл внутрь быстро, боком, занося за спину руку. Лицо скрывала надвинутая шапка, а низ закрывал шарф. Единственное, что я успел рассмотреть, — это блеск короткого клинка, что устремился мне в грудь.

Я рванул кафтан со спинки стула и бросился навстречу. Кинжал прошил плотную ткань, нападавший тут же дёрнул рукой, высвобождая оружие, но я отступил на шаг и со всей силы врезал ногой по стулу. Мебель врезалась нападавшему в колено, и тот вскрикнул, всплёскивая руками.

Я тут же метнулся к столу, но убийца уже высвободил оружие и ударил. Клинок прорезал рукав, рана тут же обожгла предплечье, разбрызгивая кровь. Отступать в тесной комнате было некуда. За спиной стояла печь, справа сидел привязанный к скамье Птахин, слева нападавший уже отбрасывал стул, вновь идя вперёд.

Глиняная миска попала под пальцы сама, и я со всей силы ударил ей по кисти убийцы. Посуда раскололась, и осколок разрезал чужую ладонь, но пальцы оружие удержали. Второй рукой он схватил меня за ворот и потянул на хищное сверкнувшее острие.

Мы врезались в стол. Инструменты, кубок и свеча полетели на пол. Горящий огарок погас в луже воды, комната провалилась в темноту, где остались тяжёлое дыхание и скрежет сапог.

Нападавший давил клинком снизу. Я держал его запястье обеими руками, чувствуя, как лезвие режет кафтан возле живота. Я отпустил одну ладонь и ткнул большим пальцем туда, где находился глаз. Он дёрнул головой. Палец попал в щёку, ноготь содрал кожу, зато давление на миг ослабло. Я ударил лбом в лицо. Хрустнул нос, на губы брызнуло горячее. Человек отшатнулся, потянул меня за ворот и вместе со мной рухнул на стол.

Доски под нами треснули. Столешница съехала, ударила Птахина по коленям и опрокинула скамью. Пленник упал набок, связанный по рукам и ногам. Он закричал, когда тяжёлый край прижал ему пальцы.

Я оказался сверху и попытался вдавить руку с кинжалом в пол. Незнакомец ударил коленом между ног. Воздух вышел одним хрипом, тело согнулось, а рукоять ножа врезалась в висок.

Перед глазами вспыхнул белый круг. Следующий удар пришёлся в рот. Губу разорвало о зубы, кровь заполнила язык. Я покатился по полу, ударился плечом о печь и услышал, как человек поднимается.

В темноте звякнул металл. Нападавший наступил на щипцы, выругался сквозь зубы и выдал себя. Я нащупал возле печи полено, махнул на звук и попал по ноге. Он рухнул на одно колено. Я ударил ещё раз, целя в голову, но полено встретило выставленное предплечье. Кинжал полоснул по дереву, срезал длинную щепу и едва не достал пальцы.

Я пополз вдоль печи. На сундуке у дальней стены лежал пистоль Коршунова. После возвращения из степи я прочистил ствол, зарядил оружие и оставил рядом с пороховницей. До него было четыре шага через комнату.

Нападавший понял направление. Он бросился наперерез, поймал меня за сапог и дёрнул назад. Подбородок ударился о пол, зубы клацнули. Кинжал вошёл в половицу перед лицом и вырвал щепу.

Я пнул каблуком. Первый удар попал в плечо, второй — в подбородок. Хватка ослабла. Я подтянул колено, развернулся и врезал подошвой в разбитый нос.

Человек отлетел к Птахину. Тот лежал возле скамьи, прижав связанные руки к груди. Нападавший схватил его за ворот, рывком поднял и прикрылся пленником.

— Убей его! — прохрипел Птахин. — Чего ждёшь?

Ответа он не получил. Кинжал один раз прошёл возле его запястий. Верёвка натянулась, несколько волокон лопнули. Нападавший толкнул пленника на меня и пошёл следом.

Птахин врезался плечом в грудь. Мы упали. Связанный казак бился, мешая подняться, а над его спиной уже появилась рука с клинком.

Я поймал первое, что попалось под ладонь, и ударил. Медная кружка смялась о висок нападавшего. Он качнулся, но сразу ударил рукоятью мне в скулу. Кинжал опустился снова. Я перекатился вместе с Птахиным. Остриё вошло в его кафтан возле бока, прорезало ткань и кожу. Пленник заорал, дёрнулся так сильно, что сбил убийцу с ног.

Все трое сплелись на полу. Птахин пытался выбраться, нападавший тянул из-под него руку с ножом, я бил локтями и коленями во всё, до чего мог дотянуться. В комнатной тесноте исчезли стойки, красивые движения и возможность выбрать направление. Остались ногти, зубы, кровь на досках и задача пережить следующую секунду.

Моя ладонь нащупала горлышко бутылки. Я схватил её за дно и ударил сбоку. Стекло лопнуло о лицо нападавшего. Он откинулся, зажал глаз и впервые закричал. По щеке потекла кровь, в коже торчали осколки.

Я сбросил Птахина и поднялся на четвереньки. До сундука оставалось два шага. Позади заскребли сапоги. Кинжал вошёл в левое плечо возле ключицы. Удар получился скользящим, лезвие прошло под кожей и вышло через рукав, однако боль обожгла всю руку. Нападавший рванул нож на себя, расширяя рану. Я развернулся и ударил обломком бутылки.

Зазубренное стекло распороло ему предплечье. Пальцы разжались, кинжал укатился под лавку. Человек посмотрел на пустую ладонь, потом на меня и бросился головой вперёд.

Мы ударились о сундук. Крышка распахнулась, бельё и свёртки посыпались на пол. Пистоль соскользнул с края, ударился о доски и остановился под табуретом. Нападавший обхватил меня за пояс. Я бил бутылкой по спине, пока в руке не осталось одно горлышко. Кафтан на нём стал мокрым, но хватка только крепла. Он поднял меня и швырнул в стену.

Полка сломалась. Горшки посыпались на голову и плечи, один разбился о затылок. Я рухнул рядом с табуретом, не понимая, где верх.

Человек наклонился за кинжалом. Левый глаз заливала кровь, нос превратился в красную массу, из разрезанного рукава капало на пол. Он нашёл клинок и выпрямился. Мои пальцы легли на рукоять пистоля. Я выдернул оружие из-под табурета, взвёл курок и направил ствол от пола. Нападавший увидел движение слишком поздно. Он успел сделать шаг и занести кинжал.

Выстрел оглушил комнату. Пламя вырвалось почти у его груди. Пуля вошла слева от грудины, разбила рёбра и вышла возле лопатки вместе с клочьями ткани и кровью. Человека отбросило на столешницу. Он ударился спиной, сполз на колени и попытался вдохнуть.

Воздух выходил из раны с влажным свистом. Нападавший посмотрел на меня здоровым глазом, прижал ладонь к животу и медленно завалился на бок.

Я продолжал держать разряженный пистоль. Уши заложило, комната двигалась короткими толчками. Сквозь пороховой дым проступали перевёрнутая мебель, тёмные пятна на стене и ноги убитого.

Он больше не шевелился. Кровь растекалась под телом и затекала между половицами. Я поднялся, держась за сундук. Левая рука висела тяжело, пальцы скользили по мокрому рукаву. Требовалось убедиться в его смерти и в том, что Птахин доберётся до атамана.

Как оказалось, пленник сидел возле опрокинутой скамьи. Перерезанная верёвка ещё держала запястья, хотя между руками появилось достаточно места. Он смотрел на мёртвого и тяжело дышал.

— Имя повтори, — потребовал я. — Перед кем получил деньги?

Птахин перевёл взгляд на меня. В нём исчез прежний страх. Я сделал шаг к нему и увидел движение за своим плечом в отражении медного таза. Что-то тяжёлое ударило в затылок. Боль даже не успела прийти. Пол поднялся навстречу, свет погас, и я провалился в темноту. Сознание вернулось вместе с ведром холодной воды.

Вода ударила в лицо, залила нос и рот, прошла под рубахой. Я захлебнулся, перевернулся на бок и упёрся ладонями в мокрый пол. Желудок сжался, перед глазами заплясали чёрные точки. Холод заставил тело вспомнить дыхание.

— Дыши, пражанин, — сказал Фёдор. — Если помер, скажи сразу. Я второе ведро зря таскать не стану.

Он стоял надо мной с пустой бадьёй в здоровой руке. Левое плечо было перетянуто моей повязкой, рукав висел свободно. Лицо осунулось после дороги и операции, зато ругаться рана ему не мешала.

Я сел. Комната качнулась и медленно вернулась на место. Во рту стоял вкус крови, пороха и колодезной воды.

— Сколько времени?

— Солнце час как поднялось. Я пришёл узнать, жив ли ты после вчерашнего, а калитка открыта. В доме бойня, хозяин валяется возле сундука. Решил, что вода быстрее молитвы.

Я поднял руку к затылку. Волосы слиплись, под пальцами обнаружилась длинная припухлость и рваная рана. Прикосновение отдалось болью в глазницах. На ладони осталась свежая кровь.

Пальцы двигались одинаково, речь сохранялась, правую и левую стороны я различал. Это успокаивало лишь отчасти. Тошнота, головокружение и потеря сознания после удара по затылку означали серьёзную травму. В моём времени меня уложили бы на томографию и оставили под наблюдением. Здесь рядом стоял раненый казак с ведром.

— Меня рвало?

— На полу и без тебя грязи хватает. Когда нашёл, ты дышал ровно. Зрачки одинаковые, я проверил, как учил. Разбудить не смог.

— Сколько я лежал, не знаешь?

— Никто не видел. Соседка слышала выстрел глубокой ночью, но выходить побоялась. После атаманского приказа люди сидят по домам и ждут.

Я осторожно ощупал края раны. Кость под ними оставалась твёрдой, явной ступеньки или подвижных обломков не было. Это ещё ничего не доказывало, однако давало возможность подняться.

Фёдор сунул мне под руку перевёрнутый табурет. Я встал со второй попытки. Боль прошла от затылка к вискам, желудок снова подкатил к горлу.

— Сиди, — приказал он. — Сам вокруг посмотрю.

— Сначала плечо.

Я снял разрезанный кафтан и осмотрел рану возле ключицы. Кинжал прошёл по касательной через кожу и верхний слой мышцы. Кровотечение почти остановилось, сосуды и сухожилия уцелели. Фёдор промыл порез остатками чистой воды, приложил сложенное полотно и затянул повязку.

Получилось грубо, но надёжно. Я заставил его снять собственную повязку. Рана после извлечения стрелы выглядела воспалённой по краям, гноя и красных полос пока не было. Новую перевязку он терпел молча, бросая взгляды на разгромленную комнату.

При дневном свете последствия схватки выглядели хуже. Стол лежал на боку, полку сорвало со стены, осколки посуды хрустели под сапогами. На печи, сундуке и половицах темнели брызги. В стену вошла пуля или кусок раздробленной кости, оставив выбоину в штукатурке.

Тела не было. Возле сломанной столешницы осталась широкая лужа крови. От неё к двери тянулся смазанный след, местами прерывавшийся там, где тяжесть поднимали над полом. На косяке отпечаталась красная ладонь.

Пистоль лежал возле моей ноги со спущенным курком. Ствол покрывала копоть. Я поднял его и вспомнил грудь нападавшего в огне выстрела, рваную выходную рану и свист воздуха.

— Он был мёртв, — сказал я. — Пуля прошла через грудную клетку. С таким ранением отсюда не уходят.

— Сам не ушёл, — согласился Фёдор. — Его вытащили.

Ночная кровь сохранила направление. Мы прошли в сени, затем во двор. На пороге след расширился: тело зацепилось за доску, и тот, кто тащил, перехватил его. Возле калитки земля была вытоптана.

Дальше начиналась сухая улица. На пыли виднелась борозда до угла забора, после неё след обрывался возле двух глубоких колей. Убийцу погрузили на телегу или перебросили через неё. Колёса ушли к рыбным рядам, где за ночь прошёл десяток повозок.

— В одиночку мёртвого мужика до улицы дотащить можно, — произнёс Фёдор. — Дальше телега. Значит, либо Птахин заранее знал, где её искать, либо снаружи ждали.

Я вернулся в комнату. Возле скамьи валялись верёвки, которыми связывал пленника. Один виток оказался разрезан, остальные растянуты и перепутаны. На узле осталась кровь с содранных запястий.

Воспоминание вернулось рывком. Кинжал проходил возле рук Птахина, волокна лопнули. После выстрела я смотрел на мёртвого и решил, что опасность закончилась. Пленнику хватило нескольких секунд, чтобы освободиться и подобрать тяжёлый предмет.

На полу возле сундука лежал железный пестик от ступки. Один конец покрывала кровь и несколько волос.

— Этим ударил, — сказал Фёдор. — Хорошо приложил.

— Я сам дал ему время.

— Ты сам притащил убийцу государственного офицера в свой дом, один его допрашивал, дверь толком не запер и дождался ещё одного убийцы. Если собираешься перечислять глупости, до обеда не закончим.

— Дверь была заперта.

Фёдор подошёл к щеколде. Дерево оставалось целым, на петлях и косяке не нашлось свежих следов. Поднять её снаружи можно было тонким ремнём или проволокой через широкую щель.

Такую хитрость знали многие. Тревожило другое: нападавший вошёл уверенно, в тёмной комнате сразу увидел меня и Птахина, затем попытался освободить пленника. Он пришёл не грабить.

— Что Птахин успел сказать? — спросил Фёдор.

— Почти всё нужное. Сколько получил, кто передал деньги, где встречались. Он назвал человека из войскового начальства, который приказал отравить Озерова.

Фёдор перестал рассматривать дверь. Весёлости в его лице больше не осталось.

— Кого он назвал?

— Имя скажу Ефремову. Птахин мог соврать, спасая себя, и мог назвать человека, на которого ему указали заранее. Если повторять обвинение каждому встречному, настоящий заказчик узнает раньше атамана.

— Мне доверяешь меньше Птахина?

— Тебе доверяю достаточно, чтобы не делать следующей мишенью. Человек, названный пленником, мог распоряжаться казаками во время похода. Он знал, где оставят раненых, когда мы окажемся далеко от города, и сколько людей останется возле Озерова.

Фёдор выругался тихо и длинно. Он понял, насколько коротким стал список.

— Один он всё это не устроил.

— Птахин получил вино от посредника. Нападавший вошёл после патруля. Потом кто-то подал телегу и помог убрать тело. В городе действует несколько человек.

— И ты решил полезть к ним один.

— Я собирался доставить Птахина атаману.

— После того как сам его украл у атаманских людей.

Спорить с этой формулировкой оказалось трудно. Вчера мне требовалась скорость. Утром остались разбитая голова, исчезнувший свидетель и дом, который выглядел местом пьяной резни.

Я заставил себя пройти по комнате ещё раз. Нападавший потерял нож возле Птахина, затем нашёл его перед последним броском. После выстрела клинок оставался рядом с телом. Тот, кто убирал мертвеца, мог забрать оружие, но в темноте и спешке легко пропустить.

Под лавкой лежали щепки, черепки и смятая кружка. В дальнем углу, за ножкой шкафа, поблёскивал металл.

Я опустился на колени. Голова сразу закружилась, пришлось ухватиться за стену. Фёдор отодвинул шкаф сапогом и поднял кинжал.

Клинок был короче ладони с пальцами, обоюдоострый, широкий у основания и резко сужающийся к концу. Простая перекладина почти не выступала за края. Рукоять изготовили из тёмного рога, закрепили двумя медными заклёпками и обмотали возле навершия красным шнуром.

Фёдор вытер лезвие о тряпку, повернул к свету и нахмурился.

— Калмыцкая работа.

— Слишком удобно, — сказал я.

— Нож настоящий.

— Настоящий калмыцкий кинжал мог купить казак, взять в бою или снять с пленного. Убийца Озерова использовал мышьяк, подменил воск на бутылке и выбрал время, когда лекарь ушёл из города. Его люди умеют заметать следы. Такой человек не оставит оружие с подписью, если только подпись ему не требуется.

Фёдор снова посмотрел на насечку. После нападения на обоз, степной ловушки и ночного штурма ещё один калмыцкий след складывался в слишком аккуратную цепь. Любой следователь из Петербурга охотно поверил бы, что майора преследовали люди отколовшегося зайсанга, а казаки стали случайными жертвами.

В этой версии отсутствовал человек, приказавший оставить хутор. Не требовались сообщники среди караулов, отравитель в гостевом доме и телега, ожидавшая возле моей улицы. Кинжал закрывал все неудобные вопросы одним понятным врагом.

— Подстава, — заключил Фёдор.

— Возможно. Ефремову покажем и клинок, и верёвки. Ещё требуется найти патруль, который должен был пройти здесь после выстрела.

— Я пришёл от Степана Кривого через площадь. Ночной караул менялся возле собора. Там узнаем.

Я завернул кинжал в чистую тряпку и положил в сумку. Пестик трогать не стал: кровь на нём высохла, а в Черкасске всё равно не существовало способа доказать, чьи волосы прилипли к железу. Для Ефремова хватит осмотра дома и моего разбитого затылка.

Перед выходом Фёдор заставил меня выпить воды и съесть половину лепёшки. Тошнота осталась, пища удержалась. Это позволило идти, хотя каждый шаг отдавался в голове глухим ударом. Дом заперли снаружи и предупредили соседку, чтобы никого не впускала. Она перекрестилась, посмотрела на окровавленную одежду и спросила, требуется ли позвать священника.

— Пока позовите Степана Кривого, — ответил я. — Пусть придёт с двумя людьми, ничего внутри не двигает и ждёт атамана.

Улицы Черкасска жили настороженным утром. Рыбные ряды открылись наполовину, возле колодцев говорили шёпотом, конные патрули проверяли дворы. Смерть Озерова уже перестала быть слухом. Люди знали про яд, мёртвого немца и закрытые переправы, каждый добавлял к истории своего виновника.

Мне хотелось идти быстрее. Тело сопротивлялось: земля временами уходила вбок, яркий свет резал глаза, под повязкой возле ключицы пульсировала рана. Фёдор держался слева, чтобы подхватить здоровой рукой, и делал вид, что просто идёт рядом.

До атаманского дома оставалось две улицы, когда впереди показался конный разъезд. Шестеро казаков ехали со стороны восточных ворот, ведя в поводу осёдланную лошадь без всадника. Во главе находился Андрей Коршунов.

Он увидел нас, поднял ладонь и направил коня поперёк улицы. Под правым глазом у него темнела бессонная тень, пистоль лежал на коленях.

— Борис, тебя ищут люди Ефремова. У тебя что с головой?

— Потом. Птахин ушёл из моего дома. Рыжая борода, рассечённая бровь, серьга в левом ухе. Одежда в крови, руки стёрты верёвкой.

Коршунов переглянулся с казаками. Несколько лиц сразу стали внимательнее.

— Значит, это был он.

— Кого вы видели?

— На рассвете рыбак возвращался из камышей возле старой протоки. За восточной стеной встретил человека с окровавленным кафтаном. Тот вёл телегу, сверху лежала рогожа. Рыбак окликнул, человек бросил телегу, снял коня и ушёл к сухой балке.

— Лицо разглядел?

— Рыжая борода и серьга. Ещё руки в крови. Рыбак решил, что перед ним убийца майора, и добрался до ворот. Мы нашли телегу. Под рогожей кровь, стекло и след от тела, самого тела нет.

Птахин выбрался из города до смены караула. За стеной он избавился от трупа или передал его сообщникам, затем потерял телегу из-за случайного свидетеля. Если доберётся до проток, лодки или тайного укрытия, искать придётся неделями, и удачный результат совершенно не гарантирован.

— Давно ушёл?

— Около часа назад. След свежий. Двое моих уже пошли впереди.

Я схватился за луку пустого седла. Коршунов посмотрел на повязку, мокрые волосы и руку, которой я держался за коня.

— Ты никуда не едешь.

— Я знаю Птахина в лицо и могу заставить его говорить. Живым он нужен сильнее, чем мёртвым.

— С такой головой ты с коня свалишься.

— Тогда привяжете к седлу. Птахин назвал заказчика убийства Озерова. Если его догонят люди заговорщиков, свидетель исчезнет окончательно.

Последняя фраза решила спор. Коршунов спрыгнул, затянул подпругу на запасной лошади и помог мне подняться. Мир качнулся вместе с седлом, затем выровнялся. Карай оставался у Коршуновых, поэтому подо мной оказался незнакомый гнедой мерин, спокойный и широкий в спине.

Фёдор уже выбирал себе коня у замыкающего казака. Раненой рукой он почти не пользовался, зато в седло поднялся быстрее меня.

— Ты остаёшься, — сказал я.

— После прошлого раза один ты уже остался. Дом до сих пор отмывать придётся.

Коршунов развернул разъезд к воротам. Один казак поскакал к Ефремову с коротким донесением, остальные проверили пистоли и ослабили сабли в ножнах.

За стенами начиналась сухая дорога. На пыли отпечатались свежие подковы, след уходил к низким холмам и заросшей камышом балке. Я прижал сумку с завёрнутым кинжалом к боку и наклонился к гриве. В голове билось имя, которое успел назвать Птахин. Теперь между ним и атаманом оставались несколько вёрст, беглый свидетель и люди, уже дважды сумевшие убрать своих.

Коршунов поднял руку. Кони сорвались с места, и городская стена покатилась назад.