Топот копыт послышался после восхода. Дозорный дал сигнал, и все похватались за оружие, смотря на широкую полосу пыли, приближающейся к нам. Среди неё блестели пики, и успокоились мы только в то мгновение, как показалась хоругвь.

Казаки увидели хутор задолго до ворот. Колонна замедлилась, песня и разговоры стихли, передние ряды растянулись. Им открылись обугленная крыша сарая, рухнувшие ворота, пролом в частоколе и тела, которые мы ещё не успели убрать.

Максим первым спрыгнул с коня. Он прошёл через двор, глядя на убитых, нашёл глазами Фёдора возле стены и только после этого подошёл ко мне.

— Сколько потеряли?

— Климов, двое казаков и один возчик мертвы. Харламов до вечера не дотянет, остальные ранены в разной степени.

Казак медленно потянул шапку, крестя грудь. Люди за его спиной сразу поняли всю тяжесть, отчего шапки одна за другой стали покидать головы.

— Ватагу взяли у солёной балки, — сказал есаул. — Двадцать семь положили, этих захватили живыми. Остатки ушли к Манычу.

— Поздравляю, — ответил я. — Пока вы громили тех, кого вам оставили для приманки, вторая часть ватаги пришла сюда.

Кочетов резко повернул голову. Его усы были забрызганы кровью, в седле за ним висели два трофейных колчана.

— Следи за языком, пражанин. Мы приказ исполняли.

— Я тоже. Приказ требовал сидеть здесь и ждать, пока нас вырежут. Мы почему-то исполнили его плохо.

Во дворе стало тихо. Фёдор поднялся у стены, придерживая здоровой рукой раненое плечо. Несколько казаков из второй сотни встали рядом с ним. Рябов подошёл ближе, и взгляд у него не выражал ничего доброго.

— Я оставил охранение. По нашим расчётам, враг находился в семи вёрстах к югу.

— По вашим расчётам враг четыре дня убегал и каждый раз показывал след. Я предупреждал, но вы оставили нас.

— Борис прав, — произнёс Фёдор. — Они пришли прямо к хутору. С трёх сторон, с факелами и тараном. Так случайные разбойники пустой двор не штурмуют.

— Один из умирающих говорил по-русски, — добавил я. — Он знал, что основная сотня ушла далеко. Перед смертью посоветовал меньше доверять своим.

Эти слова изменили лица вокруг. Казаки начали оглядываться друг на друга, и Рябов сразу это заметил.

— Разговоры прекратить. Мёртвых собрать, раненых готовить к дороге. Пленных держать порознь.

Он повернулся к Кочетову и приказал выставить людей за частоколом. Сотник стиснул зубы, однако подчинился. Максим отвёл меня к колодцу. На его рукаве засохла кровь, под левым глазом наливался синяк.

— Надо было заставить Рябова взять вас с собой, — сказал он. — Я поверил, что вернёмся раньше.

— Вернулись вы вовремя... Для похорон.

Максим кивнул, пусть и слова вышли жёстче.

— Пленных спрашивали? — поинтересовался я.

— Да, с плетью и пряником. Оба молчат.

— В городе попробую разговорить. Сейчас у меня живые важнее.

Максим кивнул и пошёл помогать с телами. Я вернулся к Фёдору, разрезал остаток рукава и занялся плечом.

Наконечник вошёл сверху, прошёл через мышцу и остановился возле лопатки. Крупные сосуды уцелели, кисть двигалась, пальцы чувствовали прикосновение. После ночи в ране уже находились грязь, ткань и обломки древка, поэтому оставлять железо до Черкасска было опасно.

Фёдор сел на перевёрнутое ведро и зажал зубами ремень. Я расширил вход, провёл зонд вдоль наконечника, ухватил железо щипцами и вытянул по каналу. Он выдержал молча, только каблуки вырыли две борозды в земле.

— Теперь куль с дерьмом вытащил из тебя железку, — сказал я, промывая рану вином.

— Полезный куль, — выдохнул Фёдор. — Я это сразу говорил.

К полудню хутор превратился в перевязочный пункт. Людей с лёгкими ранами посадили в сёдла, тяжёлых уложили на телеги поверх сена и одеял. Климова и остальных погибших завернули в плащи.

Харламов умер, пока его переносили. Копьё распороло кишечник, живот стал твёрдым, пульс исчезал под пальцами. Он попросил передать жене серебряный крест и тихо ругался, когда боль усиливалась. Я держал его за руку до последнего вдоха.

Карай нашёлся возле северной балки. Конь вернулся к колонне сам, с порванным поводом и кровью на груди. Кровь принадлежала человеку, которого он растоптал у ворот, на самом Карае обнаружились две неглубокие царапины.

Обратная дорога заняла почти три дня. Отряд двигался медленнее, чем на охоте, впереди и сзади постоянно шли усиленные дозоры. Пленных вели возле телег, связывали на ночь по разным сторонам стоянки и кормили отдельно.

Они продолжали молчать. Первый смотрел сквозь людей и отвечал плевком, второй понимал русскую речь слишком хорошо для своего притворства. Следы верёвки на его запястьях воспалились, и я обработал их, получив в ответ презрительную улыбку.

— В Черкасске улыбаться станет труднее, — предупредил Фёдор. — Там пражанин достанет из сумки учёную железку.

— Для начала я дам им воды и позволю поспать. Уставший человек иногда охотнее выбирает правду.

Фёдор посмотрел на мои инструменты и решил, что смысл прячется между словами. Разубеждать его я не стал.

Город показался к вечеру третьего дня. Низкие дома лежали среди проток, над крышами поднимался дым, у пристаней темнели лодки. После степи Черкасск должен был выглядеть спокойным, тесным и почти домашним. Спокойствия в нём не было. Возле ворот собралось слишком много вооружённых людей. Они пропустили колонну, узнавая родных среди раненых, однако обычных криков и шуток не слышалось. Люди говорили коротко, сбивались в группы и замолкали при появлении старшин.

Пока телеги проходили внутрь, я уловил несколько обрывков. Кто-то говорил про государевых людей, другой требовал созвать круг, третий проклинал Петербург. Старик возле стены уверял, что к утру в город войдут солдаты.

— Что здесь случилось? — спросил Максим у караульного.

Тот посмотрел на нас и облизал губы. Отвечать при Рябове он явно не хотел.

— К Степану Даниловичу езжайте. В городе с полудня худо.

Мне сразу вспомнился Озеров. Все три дня дороги я думал о письме Екатерине, перебирал безопасные формулировки и пытался решить, сколько будущего допустимо открыть человеку из Военной коллегии. Теперь тревога возле ворот вытолкнула эти мысли.

Я передал тяжёлых раненых Степану Кривому, который прибежал навстречу телегам, и велел приготовить всё нужное. Фёдора пришлось почти силой отправить вместе с ними.

— Сам едва сидишь, — проворчал он. — Куда понёсся?

— Проверю майора и Мейера. Потом вернусь к вам.

Карай пошёл по улице быстрой рысью. Чем ближе становился дом, приготовленный для столичного гостя, тем больше людей встречалось вокруг. Казаки стояли возле плетней, спорили, переходили с одной стороны улицы на другую.

Перед воротами собралась толпа. Несколько десятков человек теснили караул, требовали показать тела и допустить старшин. Одни кричали, что столичного чиновника зарезали свои же солдаты, другие обвиняли сторонников Петербурга, третьи уже предлагали закрыть переправы.

Охрана Озерова удерживала крыльцо с ружьями и примкнутыми штыками. Один из особо резвых дончан полез вперёд с саблей наголо и тут же получил прикладом в лицо от души, тут же повалившись на землю. Поручик, которого я видел возле майора, стоял на верхней ступени и грозил стрелять в каждого, кто войдёт во двор. И вид у него был более чем воинственный, отчего причин ему не верить у меня просто не было.

Я соскочил с коня, протиснулся между людьми и получил локтем в раненую спину. Перед глазами вспыхнуло, ноги на мгновение ослабли.

— Лекарь! — закричал кто-то. — Пражского пропустите!

Толпа разошлась на полшага. Этого хватило, чтобы прошмыгнуть к воротам. Поручик узнал меня и опустил оружие. Лицо у него было совершенно серым, волосы слиплись от пота.

— Вы где были? — спросил он. — Доктор умер, майор умер, а эти звери хотят дом разнести.

Последние слова я услышал, однако смысл пришёл не сразу. В голове всё ещё существовал Озеров с перевязанным лицом, требовавший бумаги, и Мейер, который обещал адрес возле Литейной части.

— Когда они умерли?

— Перед полуднем. С ночи обоим стало дурно. Мейер думал, что пища испортилась, потом сам слёг. К утру начались судороги. Посыльного за вами отправили, а вас в городе нет.

Я поднялся на крыльцо. Караульные впустили меня и снова сомкнули ружья за спиной. Озеров находился на той же кровати, где я осматривал его перед походом. Лицо осунулось, губы потемнели, повязку сорвали. Рана под скулой выглядела спокойной: сильного отёка, гноя и свежего кровотечения не было. Мейера уложили на лавку в соседней комнате. Его сюртук висел на спинке стула, рукава рубахи были закатаны, на столе лежали раскрытый футляр и пузырьки. Он до конца пытался понять, что происходит, но не успел. Кожа у него остыла, мышцы затвердели, а на пальцах остались бурые рвотные следы.

Злость захлестнула неожиданно. Злился я на себя, хотя и понимал, что убил обоих не я. Но будь я рядом, оба могли остаться в живых, вместе с реальной возможностью добраться до Петербурга и обосноваться там.

Со двора донёсся крик. Толпа ударила в ворота, караульные ответили руганью. Поручик рванулся к лестнице, но с улицы прозвучала команда, перекрывшая шум: прибыл Ефремов. Атаман вошёл во двор с двумя десятками доверенных казаков. Он не повышал голос и не пытался перекричать площадь. Первых зачинщиков вытащили из толпы, остальных оттеснили от ворот древками пик.

— По домам разойтись, — приказал Степан Данилович. — Через четверть часа на улице останутся караулы и те, кому разрешено службой.

Кто-то потребовал общего круга. Ефремов повернул голову в сторону крика и велел сотнику записать имя. Второго требования уже не прозвучало.

— С заката по улицам пустить конные пары. Возле кабаков поставить людей, переправы закрыть до утра. Сходки больше пяти человек разгонять, оружие у спорщиков отбирать.

Площадь начала пустеть. Казаки уходили медленно, продолжая оглядываться, однако открыто спорить никто не решился. Через несколько минут возле ворот остались караул и старшины. Ефремов поднялся в комнату и остановился между телами, сняв шапку.

— Живым обещал оставить, — произнёс он.

— От раны майор не умер. Мейера убило то же самое.

— Ты уверен, что это яд?

— Очень похоже. Требуется осмотр изнутри.

Поручик вскинулся. Мысль о вскрытии начальника оказалась для него страшнее смерти.

— Премьер-майор состоит на государевой службе. Я не позволю резать его тело без приказа Военной коллегии.

— Если отправите в Петербург два закрытых гроба и рассказ о внезапной болезни, оттуда пришлют людей искать правду, — сказал я. — Они приедут с солдатами, пушками и готовым подозрением. Смерть офицера при исполнении легко сочтут убийством по воле всего Войска Донского.

Ефремов медленно провёл ладонью по усам. Для Петербурга цепочка выглядела слишком стройной. Столица могла потребовать выдачи старшин, прислать следственную комиссию и подкрепить её полками. Среди казаков хватало людей, которые встретили бы такой отряд выстрелами ещё на подходе.

— Что получишь после вскрытия? — спросил Ефремов.

— Причину смерти, примерное время и способ отравления. Если повезёт, найду сам яд.

— Делай. Поручик будет смотреть, писарь запишет каждое слово.

Атаман приказал запереть дом и никого не выпускать. Под охрану взяли поваров, слуг, распорядителя припасов и двух казаков, стоявших ночью у дверей.

Работу начали с Мейера. Доктор умер позднее, его тело сохранило больше признаков. Писарь сидел у окна и бледнел с каждой фразой, которые я произносил полушёпотом.

Желудок и верхняя часть кишечника оказались резко воспалены. На слизистой виднелись кровоизлияния и участки повреждённой ткани. Такие изменения могли дать едкая жидкость, тяжёлая инфекция или сильный минеральный яд.

У Озерова картина повторилась. Его рана оставалась чистой, оболочки мозга не были затронуты, внутри черепа отсутствовали кровоизлияния, способные объяснить внезапную смерть. Оба организма разрушил один процесс, начавшийся с желудка.

Поручик рассказал, что вечером майор ел жареную рыбу, кашу и хлеб. Ту же пищу получили охранники, повар и писарь; никто из них не заболел. После ужина Озеров велел принести крымского вина, чтобы выпить за скорое возвращение войска с победой.

Мейер сначала отказался, потом позволил себе один кубок. Через несколько часов у обоих начались жжение во рту, рвота, резь в животе и сильная жажда. Доктор успел дать воду и растёртый уголь, однако сам вскоре потерял возможность работать.

— Где бутылка и кубки? — спросил я.

Поручик показал на ящик возле печи. Стеклянная бутылка лежала завёрнутой в холст, рядом стояли два серебряных кубка. Кто-то предусмотрительно собрал всё после смерти.

На дне оставалось несколько мутных капель и белёсый осадок. Я смешал их с крупинками древесного угля, переложил в железную ложку и нагрел над свечой, удерживая лицо в стороне. В воздухе появился слабый чесночный запах. Это мало что доказывало, да и спектрометрию провести я сейчас не мог.

— Причиной смерти стал минеральный яд, с большой вероятностью мышьяк, — продиктовал я писарю. — Его добавили в вино перед подачей. Оба выпили из одной бутылки, первые признаки появились в одинаковое время. Рана премьер-майора к смерти отношения не имеет.

Поручик перекрестился. Ефремов стоял возле двери и не шевелился.

— Кто принёс вино? — спросил он.

Распорядителя припасов ввели в комнату. Тот дрожал так сильно, что не смог сразу поклониться. Бутылку он выдал по записке Мейера из запертого сундука, а наверх её отнёс казак Андрей Птахин, приставленный к гостевому дому.

— Где он?

— После обеда домой ушёл. Сказал, живот прихватило.

Ефремов только глянул на одного из бойцов, как двое сразу побежали за Птахиным.

Я накрыл тела полотном и вымыл руки с щёлочью, понимая, что если потребуется срочная операция, то трупный яд добавит мне погибших пациентов.

— Нападавшие знали, где нас оставить, — сказал я атаману. — В городе в это же время убивают Озерова и единственного врача, способного подтвердить, что майор поправлялся. Оба дела требуют людей среди казаков.

— Ты считаешь, что это один замысел?

— Нападение на проверяющего заставило вас послать две сотни в степь. Город лишился части надёжных бойцов, Озеров остался без меня, а убийца получил время. Слишком много удачных совпадений.

Ефремов подошёл к окну. На улице уже темнело, по площади двигались первые конные патрули.

— Кому это выгодно?

— Тем, кто хочет полного отделения Дона от России. Мёртвый государев офицер вызовет ответ Петербурга. Следственная экспедиция, аресты и солдаты дадут крикунам доказательство, что столица пришла отнять последние вольности. После первой крови они получат людей, которые вчера ещё не собирались бунтовать.

— Обвинение тяжёлое.

— Поэтому я пока обвиняю замысел. Точные имена необходимо ещё получить.

Ефремов обернулся. В его лице впервые за весь вечер появилась усталость.

— Птахина приведут. Ты займёшься им утром вместе с есаулом.

— К утру тот, кто заказал убийство, узнает о поисках и уйдёт. Птахин может умереть раньше, чем заговорит.

— Город закрыт. Каждый выезд держат мои люди.

— В хуторе нас тоже держали люди, выбранные войсковым начальством.

Ефремов несколько секунд смотрел мне в глаза. Затем велел отдыхать и не лезть в дело одному. Формально это звучало приказом, хотя прямого запрета я не услышал.

Казаки вернулись без Птахина. Его дом оказался пуст, соседи видели хозяина возле рыбных рядов уже после полудня. Жена с детьми два дня гостила у родни на другом берегу. Я попросил Степана Кривого прислать ко мне мальчишку, который разносил воду возле пристани. За медную копейку тот вспомнил человека, похожего на Птахина: казак купил лепёшку, долго смотрел на переправу, затем вошёл в кабак возле старого причала.

Докладывать Ефремову означало потерять ещё час. Его люди обыскивали город по дворам, а Птахин сидел в месте, где легко раствориться среди рыбаков и лодочников. Я взял медицинскую сумку, накинул чистый кафтан поверх перевязки и пошёл к причалу.

Ночь уже легла на протоки. На перекрёстках горели факелы, конные пары останавливали прохожих, из закрытых кабаков доносились приглушённые голоса. Город подчинился приказу атамана, но под этой тишиной продолжал жить страх.

Птахин нашёлся за последним столом. Коренастый казак лет тридцати пяти сидел спиной к стене, пил пиво и держал правую руку возле пояса. Внешность совпадала с описанием распорядителя: рыжая борода, рассечённая бровь, серебряная серьга.

Я сел напротив. Он узнал меня раньше, чем я назвал имя.

— Лекарь пришёл брюхо лечить?

— Ты подал Озерову бутылку крымского вина. Теперь майор и доктор Мейер мертвы.

Птахин отпил из кружки. Глаза быстро проверили дверь, окно и людей возле стойки.

— Подавал. Мне велели, я отнёс. Дальше спрашивай у покойников.

— Кто передал бутылку после погреба?

— Пошёл вон, пражанин. Пока своими ногами ходишь.

Он поднялся, оставил на столе монету и двинулся к задней двери. Я пошёл следом. За кабаком тянулся узкий проход между сараями. Птахин пропустил меня до середины, затем развернулся и выхватил нож. К этому я был готов, хотя и понимал, что после резни на хуторе нахожусь не в лучшем виде.

Я отступил от первого выпада, позволил клинку пройти возле груди и бросил в лицо Птахину горсть порошка из раскрытого пакета. Обычная печная зола попала в глаза. Казак выругался и вслепую рубанул ножом воздух. Я увернулся и врезал по рукам сумкой. Птахин удержал оружие, но мне хватило мгновений его замешательства, чтобы прижать руку к стене и выхватить иглу, прижимая ту к внутренней стороне локтя.

Птахин обмяк раньше, чем успел закричать. Боль прошла от локтя до пальцев раскалённым разрядом, нож упал в грязь. Я слегка изменил угол иглы, и ноги у него подкосились.

— Дёрнешься, рука может остаться плетью, — тихо сказал я. — Идёшь впереди, держишь ладони на виду.

Похоже, уверенности во мне было достаточно для того, чтобы казак послушался. На соседнем дворе стояла брошенная телега, прикрытая окровавленным холстом. Я заставил Птахина забраться под него, привязал запястье к борту и повёз через две улицы к своему дому.

Патруль остановил нас возле площади. Я показал красную повязку и сказал, что везу умершего с хутора. Патрульные лишь кивнули и посторонились.

Дома Птахин попытался броситься к двери. Я затянул верёвку на его локтях, посадил на низкую скамью и привязал ноги. Иглу вынул, проверил движение пальцев и положил инструмент на стол.

— Атаман велел тебя искать. Можешь рассказать мне сейчас или утром говорить перед старшинами.

— Тогда утром и поговорю.

— До утра тебя убьют. Люди, заказавшие Озерова, уже знают, что бутылку подавал ты. Им достаточно поджечь мой дом или пустить пулю через окно. — Я приложил палец к голове и сделал жест выстрела.

Птахин усмехнулся, однако взгляд скользнул к ставням. Первый страх появился, им я и поспешил воспользоваться, решив, что сейчас лучший момент для того, чтобы дать понять казаку, что именно я контролирую начало боли и её конец.

Я поставил перед Птахиным миску воды, позволил сделать два глотка и отодвинул. Потом положил ладонь на его онемевшие пальцы и подробно объяснил, какие мышцы перестанут двигаться, если игла войдёт чуть глубже.

— Ты лекарь, — пробормотал он. — Людей спасать должен.

— Сегодня я спасал людей, которых ты оставил умирать на хуторе. Потом вскрывал человека, давшего мне шанс попасть в Петербург. Терпение кончилось.

Птахин отрицал связь с нападением. Я спрашивал, кто передал бутылку, где лежал порошок, сколько заплатили и каким знаком подтвердили приказ. На первые вопросы он отвечал руганью, затем начал путаться. Он утверждал, что сам забрал вино из сундука. Через минуту проговорился о человеке с ключом. Сказал, что бутылка всё время была запечатана, потом упомянул новый воск на горлышке.

Я возвращал его к каждому противоречию. Когда он замолкал, игла касалась кожи возле локтя. Второй раз вводить её глубоко не пришлось.

Через час Птахин попросил воды. После третьего глотка он назвал сумму: двадцать рублей серебром, больше его годового дохода. Половину получил заранее, остальное обещали после смерти Озерова.

— Кто заказал?

Он закрыл глаза:

— Если скажу, меня нигде не спрячут.

— Если промолчишь, до рассвета не доживёшь. Имя даст тебе единственный шанс попасть под охрану Ефремова. Иначе ни я, ни атаман тебе жизнь не спасём.

Птахин долго слушал звуки за стенами. По улице прошёл патруль, копыта отстучали возле ворот и стихли. В сенях скрипнула половица. Птахин перестал дышать, а я повернулся к двери и увидел, как деревянная щеколда медленно поднимается снаружи.