— Что. Это. Такое, — раздельно спросила голова Многозубки.
— Это Толик, — сказал я. — Он у нас числится декором.
— Я числюсь ГЛАВНЫМ по декору! — оскорбился Толик. — Повыше некоторых, между прочим! Мадам, вы не смотрите, что я в банке. Банка временная. Вот тело найду, олимпийку верну, и заживем. Я, между прочим, до травмы видный был мужчина. Метр восемьдесят восемь!
— Сожгите меня, — глухо сказала голова. — Сожгите меня вместе с телом. Я передумала. Двести лет я не знала такого унижения.
— Ломается, — доверительно сообщил мне Толик. — Верный знак. Бабы, они такие: сначала «сожгите меня», а потом сама рассольчику попросит.
Рейвер тем временем закончил укладку. Тело он расположил в центре соляного круга, на подложке из сухих картонных коробок, и теперь методично поливал соляркой. Не плескал абы как, а именно поливал: конечности, корпус, отдельно и обильно обувь.
— Смотри и запоминай, стажер, — сказал он. — Жечь надо целиком. Со шмотками, с обувью, с цацками. Все, что на ней надето, в огонь.
— А смысл? Плащ вроде дорогой. И сапоги…
— Вот именно, что «вроде», — Рейвер поднял сапог и постучал по подошве. Звук вышел странный, не кожаный, а глухой, мясной. — Это не одежда, чел. Это она и есть. У таких тварей нет шкафа с нарядами. Плащ, сапоги, сережки, все это отрастает, как у тебя ногти. Оставишь сапог на память, а через месяц из сапога начнет что-то отрастать обратно. И придет ночью спросить, где остальной комплект.
Меня передернуло.
— А голова? — я кивнул на пакет. — Голова тоже часть комплекта, по идее.
— Голова, — Рейвер ухмыльнулся так, что стало ясно: этот вопрос он себе уже задавал и ответ ему понравился, — отдельная история. Без тела она почти безвредная, как консерва. Отрастить ничего я ей не дам, кусаться может только по мелочи. Так что голову можно оставить. На память. В хозяйстве пригодится: она двести лет по Москве шастала, знает всех и вся. Такой справочник, да за одну дырку в пакете.
— Я ВАМ НЕ СПРАВОЧНИК!
— Будешь хамить, запихнём тебя в банку с Толиком, — предупредил Рейвер. — Будете вместе стоять.
Голова заткнулась мгновенно. Толик расцвел:
— О! Слыхала, соседка? Судьба!
Котя, все это время наблюдавший с крышки мусорного бака, спрыгнул, подошел к соляному кругу, обнюхал полосу и демонстративно уселся снаружи. Заму по безопасности инструкции объяснять не пришлось. Снежок и вовсе не сдвинулся с места, только пар шел от его дыхания в сырой воздух.
— Так, последнее, — Рейвер отставил канистру подальше, вытер руки о плащ и достал из-под него меч. Клинок в темноте отдавал все той же болотной зеленью. — Перед поджигом тушу надо заглушить. Проколоть в узлах, чтобы наверняка. А то знаешь, сколько случаев: горит она, горит, а потом раз, и убежала. Недожаренная и очень обиженная.
— Узлах?
— Сердце. Точнее, место, где у нее вместо сердца узел. Потом горло, пупок и… — он примерился, — вот тут, под левой лопаткой. Запоминай схему, стажер, в жизни пригодится. Работа у тебя такая, что пригодится обязательно.
Клинок вошел в тело четыре раза, буднично и точно, с сухим хрустом, как шило в валенок. На последнем ударе сверток дернулся. Сам по себе, весь целиком, как от разряда.
Мы все замерли. Даже Толик.
— Во, — удовлетворенно кивнул Рейвер, выдергивая меч. — Видал? А ты говоришь «зачем протыкать». Затем. Ладно, отходим за соль. Спички есть?
— Зажигалка, — я похлопал по карману жилетки. — Пробить ее тебе по кассе или в этот раз за счет заведения?
— За счет заведения, — сказал Рейвер. — Имей совесть, я вам тварь выпотрошил.
— БАРБЕКЮ! — заорал Толик. — Денчик, подвинь банку, мне не видно!
Пока Рейвер прятал канистру за баки, я наконец разглядел его оружие. Точнее, попытался.
Клинок в темноте выглядел странно. Вроде по виду это была катана: изгиб, длинная рукоять, все дела. Но блики по лезвию ходили неправильные, мутные какие-то, и кромка светилась той самой болотной зеленью, которую я видел, когда он вспарывал Многозубке брюхо изнутри.
И вот что не давало покоя: этой штукой он разрезал древнюю тварь, как пакет кефира. А выглядела она при этом…
— Чего уставился? — Рейвер поймал мой взгляд.
И без предупреждения ткнул меня острием в живот. Ощутимо так ткнул, я аж согнулся.
— Опа! Ты убит!
Я отшатнулся, врезался спиной в мусорный бак и лихорадочно похлопал себя по животу. Кровь? Дырка? Кишки?
Ничего. Худи целое. Под худи тоже все целое, только будет синяк.
— Ты!.. — я поднял глаза. — Ты что творишь⁈ Я чуть…
И тут до меня дошло. Вблизи, с полуметра, катана оказалась… пластиковой. Обычная игрушка с рынка, рублей за триста. Литой клинок с ребром посередине, шов от пресс-формы вдоль всего лезвия, на рукояти наклейка с драконом, наполовину отклеившаяся. На пятке клинка красовалось тисненое «MADE IN CHINA» и значок «6+».
А зеленое свечение… просто какая-то дешёвая фосфорная подсветка или типа того.
— Это… — я перевел взгляд с игрушки на Рейвера и обратно. — Пластмасса? Ты Многозубке башку отчикал игрушкой с драконом? Шесть плюс?
— Шесть плюс, — с достоинством подтвердил Рейвер. — Детям младше не рекомендуется, могут пораниться.
— Как⁈
— А вот так, — он крутанул катану в пальцах. — В нее вшито Правило, стажер.
— Какое ещё Правило?
— Хорошее и очень острое Правило, — отрезал он. — Скажу только, что оно длинное, и получить его было нелегко. Зато смотри, какие плюсы: металлодетекторы молчат, менты не докапываются. Остановят на улице: «Гражданин, что это у вас?» А я им: «Игрушка, товарищ сержант, племяннику несу». И все, свободен. Попробуй с настоящей катаной по Москве походи, тебя на первой же станции метро примут. А с этой хоть в Кремль. Удобно?
Я вспомнил свою швабру, хлорку и пульверизатор. Мой арсенал тоже, в общем-то, проходил любой досмотр.
— До фига удобно, — честно признал я.
— То-то, — Рейвер отступил на шаг, развернулся боком, занес катану над головой в две руки и застыл в позе с обложки аниме. Плащ картинно колыхнулся. — Ну? Похож я на шиноби Скрытого Листа?
Я окинул его взглядом. Тридцатилетний мужик в зеленом дождевике, ночью, на заднем дворе ларька, между мусорных баков, с пластмассовой катаной за триста рублей.
Хотелось сказать, что похож он на человека, которого участковый описал бы одним коротким словом в протоколе. Или что Скрытый Лист от такого шиноби скрылся бы еще глубже.
— Похож, — сказал я вслух, — на шиноби Скрытого Ларька. Деревня, Сокрытая в Промзоне. У нас тут свой аниме-сериал, бюджет ниже, зато трупы настоящие.
— Годно, — оценил Рейвер и опустил катану. — Беру в название мемуаров. Ладно, хорош лирики. Поджигай.
Чиркнула зажигалка. Огонек по блестящей дорожке добежал до картона, и туша занялась вся разом, с мягким уханьем, как газовая колонка.
Пламя встало высокое и неправильное. Обычный костер рыжий, а этот горел с прозеленью понизу и с багровыми языками поверху, и дым от него шел не вверх, а стелился по кругу, вдоль соляной полосы, будто искал, где просыпано пожиже.
— НЕТ! — взвыла голова из пакета. — НЕТ, НЕТ, НЕТ! БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ! ОБА! ЧТОБ ВАМ КАССА НЕ СОШЛАСЬ! ЧТОБ ТЕБЕ, ЗЕЛЕНЫЙ, ПЛАЩ МОЛЬ СОЖРАЛА! ЧТОБ ТЕБЕ, ПРОДАВЕЦ, РЕВИЗИЯ КАЖДЫЙ ДЕНЬ!
— Вот это уже серьезные проклятия пошли, — уважительно отметил Рейвер. — За ревизию можно и обидеться.
Первый сюрприз выскочил минут через пять.
Из огня, из самой середины, стрельнуло что-то черное и мелкое. Крыса. Здоровенная, лоснящаяся, с глазами, которые горели двумя угольками, она вылетела из пламени, даже не дымясь, и рванула к щели между баками.
Среагировать я не успел. Зато успел Снежок.
Черная туша, которая всю ночь изображала памятник, снялась с места одним рывком, почти без разбега. Пасть клацнула, крыса забилась, пес мотнул башкой, коротко и сухо, и хруст поставил в короткой крысиной биографии точку.
А дальше Снежок развернулся, подошел к Рейверу и аккуратно, как официант, положил тушку у его ног.
— Красавец, — Рейвер потрепал его по загривку. — Высший класс. Как по учебнику.
Крыса отправилась обратно в костер. Пламя над ней на секунду встало столбом и удовлетворенно опало.
— Это что было? — спросил я. — Это она… из нее?
— Ага. Остаточки разбегаются, — Рейвер пошевелил костер шваброй. — Тварь такого возраста цельной не бывает. В ней за двести лет всякого накопилось, как в старом диване. Огонь их выкуривает, они и ломятся во все стороны. Потому и соль, потому и мы тут стоим, а не чай пьем. Упустишь такую крысу, и через год в твоем районе заведется новая Аллочка. Маленькая, голодная и очень обиженная лично на тебя.
Со змеей вышло еще красивее.
Она вытекла из-под горящего края баннера беззвучно, черная, глянцевая, как кабель, и заскользила к водостоку. И тут наперерез ей вышел мой зам по безопасности.
Котя настиг ее в два прыжка. Змея развернулась и атаковала, быстро, как пружина, но рыжий оказался быстрее: качнулся вбок, пропуская бросок мимо, и обрушил на змеиную башку серию ударов лапой. Раз, два, три, с оттяжкой, как боксер по груше. А потом сгреб ее зубами за шею, сжал челюсти, и по гибкому телу прошла последняя судорога.
Добычу он принес Рейверу. Положил у ног, сел рядом и посмотрел на нас снизу вверх с таким выражением, что перевод не требовался: «Учитесь, двуногие. Вот так работают профессионалы. Без соплей, без катан, голыми лапами».
— Ну ты монстр, — Рейвер присел и почесал его за ухом. — Уважаю. Премию ему выпиши, стажер. Сосисками.
— Уже мысленно выписал. Две.
Змея улетела в огонь. Котя проводил ее взглядом и принялся вылизывать лапу с видом мастера, закрывшего наряд.
И вот тут я задумался. Оба зверя работали слишком чисто. Ни суеты, ни любопытства, ни попытки поиграть с добычей, что для кота вообще неслыханно. Перехватили, убили, принесли, сдали под отчет. Каждый знал свой сектор и свой маневр, будто они этот ритуал репетировали годами где-то без меня.
— Не парься, — Рейвер даже не обернулся, продолжая ворошить костер. — Ты сейчас думаешь, что они это уже делали, да? А они, может, в первый раз в жизни.
— В первый раз ТАК не делают. Я в первый раз вон, швабру ронял.
— А им и не надо учиться, — он смотрел в огонь, и отсветы ходили по его лицу. — У кошек и собак это в крови. С самых древних времен, когда костры были у каждой пещеры, а из темноты каждую ночь кто-нибудь лез. Кто, думаешь, тогда стоял на периметре? — он улыбнулся. — Они же наши друзья, чел. Старейший договор на свете. Мы им еду и место у огня, они нам… вот это вот все.
Снежок, будто услышав, шумно вздохнул и переступил лапами. Котя даже ухом не повел.
Дальше пошло по нарастающей.
Сначала дым сгустился над костром в подобие лица. Женского, с высокими скулами, оно вытянуло к нам губы и зашептало, тихо и вкрадчиво, на языке, которого я не знал, но от которого немедленно захотелось подойти поближе и послушать.
— Не слушать! — рявкнул Рейвер и швырнул в лицо горсть соды. Дым чихнул, скомкался и расползся. — Стажер, если что-то из костра с тобой заговорит, ответ один: соль в морду. Светские беседы с горящей аномалией в прейскурант не входят.
Потом пламя позвало меня по имени. Голосом мамы, вот что мерзко. «Дениска», позвало оно, ласково так, из самой сердцевины, «Дениска, подойди». Ноги дернулись сами. Рейвер молча выставил катану мне поперек груди, а другой рукой сыпанул в костер соль. Огонь взвизгнул, натурально, как ошпаренный, и заткнулся.
— В этот огонь подолгу не смотри, — буднично посоветовал Рейвер. — И на голоса не ходи. Правило простое: все, что зовет тебя из огня по имени, хочет тебе не «Дениска», а «на ужин».
— А оно… оно откуда голос знает?
— Не всё ли равно откуда? Ты, главное, соль гуще кида.
Под конец из углей полезла рука. Нет, не рука даже, а слепок из пепла и жара, пятерня, которая уперлась в асфальт и поволокла себя к соляной полосе, оставляя тлеющий след. Доползла до соли, ткнулась, зашипела.
Тут уже сработал я. Три удара шваброй, с оттяжкой, и пепельная пятерня рассыпалась. Обломки я смел в костер той же шваброй.
— Растешь, — одобрил Рейвер.
— НЕНАВИЖУ! — надрывалась голова. — ЭТО МОЕ ТЕЛО! Я ЕГО ДВЕСТИ ЛЕТ РАСТИЛА! ТЫ ЗНАЕШЬ, СКОЛЬКО В НЕГО ВЛОЖЕНО⁈ ОДНИХ ТОЛЬКО ГИМНАЗИСТОВ…
А потом крик сломался.
Тело в костре к тому времени осело, потеряло очертания, и пламя пошло на убыль. И голова в пакете завыла. Уже не злобно, а горько, в голос, как воют по покойнику, длинно и страшно.
Даже Толик, который весь вечер комментировал происходящее в режиме спортивного диктора, притих и только косился на пакет.
А под самый конец, когда от туши остался темный спекшийся ком и редкие зеленые язычки, вой стих. Из дырки в пакете доносилось только тихое, совсем человеческое всхлипывание.
Двести лет она жрала людей, и жалеть ее было глупо. Я и не жалел. Но стоять рядом с плачущим пакетом оказалось паскудно до дрожи, и я не выдержал, отвернулся.
Догорело к половине шестого. Рейвер обошел кострище по кругу, поворошил, убедился, что ничего больше не шевелится, и поднял пакет с ящика.
Голова не ругалась. Глаза в дырке блестели мокро, и голос прозвучал тихо, почти шепотом:
— Что… что со мной теперь будет?
— Жить будешь, — ухмыльнулся Рейвер. И, выдержав паузу, добавил: — И больше ничего. Согласись, для тебя это новый опыт.
Пакет промолчал.
— Так, стажер, финальный инструктаж, — он повернулся ко мне. — Костер не трогай до рассвета, пусть остынет сам. Как рассветет, золу засыпь солью, перемешай шваброй и собери в металлическое ведро. Не в пластиковое, запомни, в металлическое. Ведро зальешь водой с хлоркой и сольешь все в канализацию. В проточную воду, это важно. Не в лужу, не под тополь, не «да ладно, и так сойдет».
— А если под тополь?
— А под тополем через год вырастет что-нибудь прикольное, что осенью не облетает. Дальше: пятно на асфальте оттереть белизной. Швабру после всего этого сжечь или выкинуть подальше от точки, она свое отслужила. Соляной круг не заметай до конца смены. И последнее, — он поднял палец. — Если в ближайшие три ночи услышишь, что на заднем дворе кто-то тихо скребется… не выходи посмотреть. Просто досыпь соли под дверь и пробей себе энергетик за счет заведения.
— У нас за счет заведения не бывает.
— Ну, значит, за свой. Капитализм, — Рейвер закинул пакет на плечо, как Дед Мороз мешок. — Все, я на выход. Голову… может быть даже занесу тебе на неделе, поболтать. Она, когда проревется, знаешь какая разговорчивая.
— Сдайте меня в музей, — глухо попросил пакет. — Там хотя бы публика интеллигентная…
— Жирно тебе в музей, сосочка, — Рейвер рассмеялся.
— Слыш, Денчик, — Толик проводил пакет тоскливым взглядом. — А телефончик у нее спросить, я стесняюсь?
Толика я занес обратно в зал и водрузил на прилавок, невзирая на вопли, что «самое интересное только начинается» и «дайте с женщиной попрощаться по-пацански». Снежок прошествовал к кофемашине и рухнул там всей массой, Котя запрыгнул на свою коробку и принялся смывать с себя запах змеи и костра.
А мы с Рейвером вышли на улицу, на сторону фасада.
Морось почти выдохлась. Над Чернопрудово висела та особая предрассветная серость, когда фонари уже сдаются, а солнце еще не вышло на смену. Вывеска «ПРОДУКТЫ 24» подмигивала буквой «О» пустой улице.
— Хорошая ночка, — Рейвер потянулся с хрустом. — Продуктивная. А ты, стажер, вообще красавчик, я тебе скажу. Коктейль ей скормил, током прожарил, с собакой на дуэль вышел. Другой бы на первом пункте уже в подсобке под раскладушкой сидел и маму звал. Талант. Даже жалко, что ты уже под крылом Магазина ходишь.
— Почему жалко? — осторожно спросил я.
— Потому что Магазин, он… — Рейвер пошевелил четырехпалой рукой в воздухе, подбирая слово, — с собственным мнением, скажу так. А нам, людям, лучше держаться вместе. Нас на планете, если дела так и дальше пойдут, скоро будет меньшинство.
И вот тут у меня внутри щелкнуло. Вопрос, который я гонял в голове весь вечер, выехал наружу раньше, чем я успел его причесать:
— А вы разве человек?
Рейвер заржал. В голос, запрокинув голову, и смех у него был обычный, человеческий, без всякого эха.
— Ну ты дал стране хардбасса, — он сдвинул очки на кончик носа и посмотрел на меня поверх стекол. Глаза у него всё ещё оставались разными: левый зеленый, правый голубой, и оба откровенно веселились. — Человек, конечно. Самый обыкновенный. Мамой и папой рожденный, в родильном доме номер восемь, если тебе для анкеты.
— Но… — я замялся. — Пальцы. У вас же четыре пальца. Я считал! Я по инструкции обязан считать!
— А, это, — он поднял правую руку в перчатке и растопырил ее перед моим носом: большой палец и три обычных. Рука выглядела так, будто природа с самого начала так и задумывала. — Врожденное. Олигодактилия, если по-научному. Один шанс на несколько десятков тысяч. Мать в детстве по врачам затаскала, а потом плюнула: работает рука, и ладно. Зато, заметь, перчатка изнашивается на двадцать процентов медленнее. Чистая экономия.
Я смотрел на эту руку и чувствовал, как у меня в голове с грохотом рушится стройная система учета. Четыре пальца были у меня в конспекте жирно обведены и помечены как «стопроцентный маркер нечисти».
— А голос? — не сдавался я. — У вас голос сдвоенный! Второй такой же, только отстает на четверть секунды! Это же классический признак…
— Признак, признак, — покивал Рейвер и расстегнул ворот плаща.
На шее, под воротником, у него был закреплен черный кругляш размером с монету, с крошечной сеточкой динамика и синим огоньком.
— Дублятор голоса, — гордо сообщил он. — Или как его там, ретранслятор с задержкой. Алиэкспресс, четыреста двадцать рублей с доставкой. Продается как «прикол для стримов и розыгрышей». Батарейки хватает на две ночи.
Я молчал. Слов не было. Была только пустота на месте конспекта.
— Ты пойми механику, — Рейвер щелкнул по кругляшу ногтем. — Всякая мелкая шваль слышит сдвоенный голос и думает: «О, свой, из глубоких». И не лезет. А серьезные твари слышат и думают: «Хм, не пойму, что за зверь, лучше не связываться». Четыреста двадцать рублей, стажер. Лучшая инвестиция в моей жизни, если не считать катаны.
— Но квас! — я вцепился в последний аргумент, как в поручень. — Вы же квас из Нижнего ящика пьете! Вы его при мне пили и причмокивали! Там же состав такой, что…
— А вот это уже не Алиэкспресс, — согласился Рейвер. — Это годы труда. Я свое тело приучал. По капле, по полкапли, с постепенным повышением дозы. Митридат так с ядами делал, царь понтийский, слыхал? Вот и я по его методичке. Теперь могу пить почти весь ассортимент твоего Нижнего ящика и закусывать леденцами оттуда же. Печень, правда, у меня теперь по анализам как у существа другого биологического вида, но врачи люди тактичные, лишнего не спрашивают.
— Зачем? — вырвалось у меня. — Ну вот зачем все это? Пальцы ладно, повезло. Но голос, квас, плащ этот… Зачем человеку маскироваться под аномалию?
Улыбка сползла с его лица. Не сразу, а медленно, как вода из ванны, и то, что осталось, было куда старше и жестче того балагура, который час назад позировал с пластмассовой катаной.
Голос он понизил почти до шепота:
— Потому что когда тебя принимают за своего… к НИМ куда проще подобраться. Вплотную. На длину лезвия.
Пауза повисла густая. Где-то на трамвайных путях скрипнуло железо.
Я молча переваривал. Вспоминал, как он вылез из Многозубки изнутри…
Я решил не додумывать эту мысль до конца, у меня и так на сегодня все лимиты превышены.
— Ну а что до всего остального, — Рейвер застегнул ворот и снова заговорил легко, будто и не было этого шепота, — я в свое тело вшил пару Правил. Как в катану. Без них против этих тварей выходить… ну все равно что с голыми руками на инвентаризацию. Дорастешь и ты когда-нибудь, никуда не денешься. Мне вот даже любопытно, какие Правила ты себе выберешь. У тебя склад ума интересный, бухгалтерский, — он подмигнул мне. — Может, что-нибудь про недостачу вошьешь?
— Нет, — сказал я быстро и твердо. — Нет-нет-нет. Я не собираюсь ничего… вшивать в себя. Что бы то ни было. В меня уже Магазин корни пустить пытается, очередь из желающих, знаете ли. Я планирую доработать до диплома целиком… Так сказать в маминой и папиной заводской комплектации.
— Все так говорят, — усмехнулся Рейвер и полез под плащ.
Наружу он извлек не катану, слава богу, а карточку. Черную, плотную, матовую, без единой картинки. Только тисненые серебром строчки: название, адрес где-то в глубине района и телефон.
— Держи.
— Что это?
— Ночной клуб, — сказал он со своей фирменной улыбкой, у которой было двойное дно, как и у его голоса. — Лучший в Чернопрудово.
Я повертел карточку. «ПОЛНОЧЬ». Адрес я примерно представлял: тупиковая ветка за старым ДК, у старой градирни, там, где даже днем ходить неохота.
— Впервые слышу про клубы в Чернопрудово. У нас тут из ночной жизни только я и упыри.
— Правильно, что не слышал. Доступ только для своих. Элитная темка, сечешь? С улицы туда не зайдешь, по интернету не найдешь, кого попало на порог не пускают, — Рейвер поправил очки. — Приходи в выходные, вечером. И подружку свою бери. Альтушку-Приколюшку. Лера которая.
Я напрягся. Про Леру я ему не рассказывал. Вообще никому не рассказывал.
— Зачем?
— Затем, — он глянул на меня поверх стекол, и разноцветные глаза больше не смеялись, — что я в курсе, под кого вы с ней копаете. Профессор, да? Так вот, у меня для твоей подружки есть кое-какая информация. Такая, от которой она спать не сможет, пока не проверит. Но это разговор тет-а-тет, за столиком, без лишних ушей. Сечешь?
Я секунд пять смотрел на него. Потом молча кивнул и убрал карточку во внутренний карман жилетки, поближе к ручке-мультитулу.
— Вот и славно, — Рейвер достал из кармана трофейную связку ключей и выудил из нее брелок, черный, увесистый, с эмблемой, которую я видел только на картинках. Нажал кнопку.
Где-то в ответ пиликнуло и мигнуло фарами.
Мы пошли на звук. Машина нашлась за углом, у сквера: низкая, вишневая, зализанная, она стояла среди луж и панелек. Выглядела в наших широтах она так же уместно, как бриллиант в банке с килькой.
Стоила эта красота, по самым скромным прикидкам, как весь мой Магаз вместе с товаром, генератором и Толиком.
— Ммм, — Рейвер обошел ее кругом, любовно провел ладонью по крылу. — Двести лет жрать людей, чтобы ездить на такой ласточке. Умела же жить, чертовка.
Он раскрыл крокодиловый кошелек, отслюнявил бумажки и протянул мне.
— Держи. Двести штук. Твоя доля за ассистирование, аренду заднего двора и моральный ущерб. А ласточку я забираю себе, не обессудь.
Двести тысяч легли в руку приятной тяжестью. Спорить за машину я не собирался от слова совсем. Кататься по Москве на тачке съеденной упырихи, оформленной непонятно на кого… это уже не аномальный кэшбэк, а вполне себе уголовная статья. «Неправомерное завладение» называется.
Мне и без того хватало: если формально, на мне этой ночью повисло сокрытие и уничтожение тела. Пусть тело и было полым внутри. Следователю такие нюансы объяснять не хочется.
Нет уж. Наличка чистая, наличка родная, наличку в тумбочку.
Рейвер распахнул дверь, небрежно закинул пакет с головой на пассажирское сиденье. Пакет обиженно хныкнул.
— Не на сиденье, варвар, — глухо донеслось из дырки. — Это алькантара… Я ее под заказ…
— Помолчи, навигатор, — Рейвер уселся за руль и с наслаждением откинулся. — О-о-о. Вентиляция сидений. Стажер, у нее вентиляция сидений! Двести лет прожила, за комфорт шарит…
Он потыкал кнопки на панели. Салон ожил, замерцал экранами, и под потолком вспыхнула лампа, залив его лицо ровным белым светом.
И вот тут я заметил.
Кожа у него изменилась. Когда он только пришел в начале ночи она была серой, цвета мокрого цемента, я это списывал на освещение и общий нездоровый образ жизни. Серой она и осталась, но теперь по ней шел отлив. Легкий, едва заметный, синеватый.
Знакомый, между прочим, отлив.
Память услужливо подсказала: точно такого же цвета был тот кусок плоти, который Рейвер выдал мне в начале ночи. Тот самый, который я по его инструкции растворил для Многозубки.
От него ещё шли тихие звуки. Похожие на детский плач.
Я посмотрел на синеватый отлив. Отлив никуда не делся.
К чёрту… лучше об этом не думать.
Рейвер уже взялся за ручку двери…
— Стойте. Последний вопрос.
Я кивнул на пакет-майку на пассажирском сиденье. Пакет как раз перестал бухтеть про алькантару и притих, будто подслушивал.
— Что с ней будет? Дальше. Ну, вот с этим… остатком.
Улыбка у Рейвера растянулась так, что стало ясно: ответ мне не понравится.
— Отрабатывать будет, — сказал он ласково. — Двести лет кушала людей, значит, накопился должок. По моим подсчетам, погашать его ей примерно до тепловой смерти вселенной. Ну или чуть дольше, там проценты набегают.
Из пакета донеслось сдавленное шипение. Что-то про «тебя первого сожру, когда отращу», но без прежнего огонька.
Уточнять я не стал. Есть вопросы, ответы на которые потом снятся, а мне и так на ближайший месяц контента хватит.
Двигатель проснулся с бархатным урчанием, дорогим таким, породистым. Рейвер махнул мне через открытое окно, тронулся с места…
И тут же затормозил. Стекло поехало вниз.
— О, кстати, парень. Чуть не забыл, — он высунулся, поставив локоть на дверь. — Полезная мелочь на будущее. Если ты вдруг снова случайно выдашь приглашение кому-то не тому… его можно отменить.
Я моргнул.
— В смысле отменить?
— В прямом. Дождись, пока приглашенный выйдет из помещения, и скажи вслух: «Приглашение отменяется». Всё. Дверь для него закрыта, хоть лбом пусть бьется. Работает железно, проверено поколениями продавцов, вахтеров и одной бабушки-гардеробщицы из Бирюлево.
Внутри у меня что-то неприятно заскреблось. Пока еще тихо, как мышь за плинтусом, но заскреблось.
— Ага, — сказал я медленно. — Спасибо. Очень… своевременная информация.
— Обращайся, — Рейвер сверкнул зубами. — И да, мы же не представились толком. Сергей. Для друзей просто Сергунька. Но ты пока зови Рейвером, до Сергуньки еще дослужиться надо.
Он подмигнул, поднял стекло, и вишневая ласточка укатила в серый рассвет, унося на переднем сиденье пакет с самой невоспитанной головой Чернопрудово.
Я остался стоять посреди улицы.
Мышь за плинтусом тем временем доскреблась до сути, и суть эта развернулась передо мной во всей красе.
Погодите-ка.
«Приглашение отменяется».
То есть все это время, пока Многозубая Госпожа спокойно заходила ко мне ДНЕМ, через главный вход, по моему же дурацкому «приходите еще», у меня в кармане лежал простейший рубильник. Одна фраза, сказал, и она снаружи навсегда.
Не было бы ночи, за которую я постарел лет на пять и обзавелся привычкой вздрагивать от слова «квас».
Два. Слова.
А Рейвер… Рейвер сидел у меня в зале, пил отраву из Нижнего ящика, травил байки и молчал. Хотя мог бы и сразу сказать.
Потому что, скажи он мне это раньше, я бы захлопнул дверь у Госпожи перед носом, и вся его многоходовка накрылась бы медным тазом. Ей нужен был доступ ко мне. Ему нужна была она, расслабленная, уверенная, на моей территории. Магазин был капканом, коктейль наживкой, а я…
А я был сыром. Причем сыр даже не спросили.
— Забыл он, — сказал я вслух пустой улице. — Ну конечно. Склероз у человека. Голову дома оставил. В смысле, чужую голову в пакете он не забыл, а мне два слова сказать памяти не хватило.
Вывеска подмигнула буквой «О». Сочувствовала, наверное.
Ладно. Я развернулся к Магазу и пошел, засунув руки в карманы жилетки, где похрустывали двести тысяч утешительного приза.
Может, я всего лишь стажер. Может, меня разыграли втемную, как пешку в чужом гамбите. Но на ус я мотаю быстро, и память у меня хорошая. Бухгалтерская. Все ходы записаны, все долги учтены.
Сергунька, значит. Запомним, Сергунька. За тобой должок, и проценты у меня тоже набегают.