Клуб «Полночь»

За двадцать минут до шести утра клуб «Полночь» напоминал вечеринку, которая уже умерла, но стеснялась сообщить об этом гостям.

Розовый туман на танцполе осел до щиколоток и лениво переползал между ногами последних мажоров. Кислотные лучи всё ещё кромсали темноту на зелёные и розовые ломти, но делали это уже без огонька, как повар в конце двойной смены.

Наверху танцовщицы докручивали последние обороты вокруг пилонов. Одна из них замерла прямо посреди движения, вниз головой, зацепившись ногой за пилон, и висела так уже минут десять. Без движения.

Никого это не смущало. Смена кончалась, вот девочка и экономила заряд.

Внизу, у стойки длиной с перрон, спал юноша в пиджаке ценой в чью-нибудь почку. Спал он лицом в блюдце с красными леденцами и блаженно улыбался. Судя по счёту, который дозревал в кассе, улыбаться ему оставалось недолго.

Музыка ещё стучала. Колонок в «Полночи» отродясь не водилось, басы рождались прямо в черепе у каждого гостя. Но к утру внутренний диджей заметно выдыхался и уже не столько играл, сколько отрабатывал.

Служебный балкон над вторым ярусом персонал звал курилкой. Курить там запрещалось, перил не имелось вовсе, зато открывался лучший вид на медленное умирание чужого веселья.

Там и стояли двое.

Марго подкрашивала губы перед складным зеркальцем. Помада светилась ядовито-зелёным, как табличка аварийного выхода, и ложилась безупречно, потому что рука у Марго не дрожала никогда.

Вдобавок Марго не моргала. Совсем. Зеркальце давно привыкло и не жаловалось.

Рядом скучала Ника и тёрла шею. Под кожей у неё слабо мерцали полоски штрих-кода, и под утро они чесались хуже комариных укусов.

— Зудят, заразы, — пожаловалась она, оттягивая ворот. — Каждое утро одно и то же. Ощущение, что меня заново проводят по складу.

— Может, и проводят, — Марго вытянула губы, проверяя контур. — Скажи спасибо, что не уценивают. Свету с четвёртого подиума видела? Ей вчера жёлтый ценник на спину повесили.

— Врёшь.

— Вру, — легко согласилась Марго. — Но ты же дёрнулась.

Ника показала ей язык. Язык у неё был самый обычный, человеческий, и этим она втайне гордилась.

— Чаевые сегодня как? — спросила Марго, не отрываясь от зеркальца.

— Одна графиня оставила комплимент и локон. Локон шевелится. Не знаю теперь, куда его девать.

— В ломбард снеси, тот, что у трёх фонарей. За шевелящееся хорошо дают.

— Ага, а потом этот локон ночью приползёт обратно и предъявит за предательство. Знаем, проходили.

Она облокотилась на холодный бетон.

— Ночка, кстати, так себе. Два скандала, один обморок и один гений, который пытался расплатиться наличкой.

— Наличкой? — Марго даже оторвалась от зеркальца. И поцокала языком. — Живой хоть?

— Живой. Но теперь искренне уверен, что его зовут Эдуард и что он с детства боится голубей. Неустойка, ничего личного.

— Голубей-то за что?

— А это уже на усмотрение официантки. У Зои сегодня было настроение.

— У Зои талант, — с уважением сказала Марго. — Помнишь депутатского сынка, которому она вписала в счёт аллергию на тунца? Он потом полгода в суши-барах падал в обморок и требовал жалобную книгу.

Внизу кто-то из гостей попробовал захлопать танцовщице, промахнулся ладонью мимо ладони и уснул прямо сидя. Умаялся, бедолага. Ночь официально сдавала полномочия.

— Наш-то опять усвистал, — Ника кивнула куда-то в толщу бетона, в сторону гермодвери. — Видала? Я ему говорю: наденьте смокинг, а как же репутация, статусные гости, дамы в мехах и чешуе. Нет. Напялил дождевик и почапал к МКАДу, как грибник на первую электричку.

— Стиль у человека, — пожала плечами Марго. — Свой путь.

— Свой путь у него светится в темноте. Его же за два квартала видно, вместе с путём. А вернётся и будет ныть, что от него бомжом пахнет и что девочки шарахаются.

— Девочки шарахаются со времен того корпоратива, где он всем показал, что у него в термосе.

— Ой… вот как я теперь засну? Умоляю, не напоминай, — Ника передёрнула плечами. — Мне по договору кошмары не положены, я справку подписывала.

— И игрушку свою за триста рублей опять взял, — Марго защёлкнула зеркальце. — Взрослый мужчина. Заведение, капитал, репутация. А он ходит по ночной Москве с саблей и в бабушкиной перчатке.

— Не смей трогать перчатку. Он за перчатку душу вынет и назад не вставит.

— Я и не трогаю. Я восхищаюсь. Молча. На безопасном расстоянии.

— И вот чего его к МКАДу носит, скажи? Третий раз за месяц.

— Дела у него там. Ларёк какой-то присмотрел, говорит, перспективный. Представляешь? У человека клуб размером с ТЭЦ, а он ларьком восхищается.

— Может, купить хочет?

— Может, и купить. У него не поймёшь: сегодня ларёк, завтра война.

Ника глянула на тонкие часики, подарок одного графа, который позже оказался упырём, но часы дарил ещё честным человеком. Стрелки показывали 5:51.

— Девять минут, — сказала она с нежностью. — Девять минут, и я в капсулу. Спать. Видеть сны про мир, где не нет корпоративов.

Свет мигнул первым.

Кислотные лучи в опустевших коридорах зарябили мелко и противно, потом начали тускнеть, будто у всего клуба садилась одна огромная батарейка. Басы в головах последних гостей растворились до тихого белого шума, похожего на дыхание спящего зверя.

«Полночь» уходила в спящий режим.

— Люблю это время, — Ника зевнула. — Ещё чуть-чуть, и…

Договорить ей не дали.

Из глубины технических коридоров, сквозь метры бетона и стали, поднялся вой.

Начался он с одного голоса, низкого, женского, полного такой тоски, что где-то внизу тихо заскулил секьюрити, стоявший слишком близко. Через секунду голосов стало три. Потом семь. Потом их стало невозможно сосчитать.

Многоголосый бабий плач заполнил клуб до краёв. Ни злости в нём не было, ни угрозы. Только скорбь, чистая и густая, как на деревенских похоронах, где голосят все разом и никто не притворяется.

А под этим плачем, вторым слоем, стучало то, от чего вяли уши даже у бывалых. Частое, яростное клацанье. Сотни зубов били о стекло и металл, мелко, взахлёб, как швейные машинки, сошедшие с ума.

На подносах у бара тонко запели хрустальные бокалы. Один не выдержал и лопнул.

Освещение зала дёрнулось, на мгновение налилось багровым, будто клуб сам решал, пугаться ему или нет, потом нехотя вернулось к розовому. Штрих-код на шее у Ники зачесался так, что она зашипела сквозь зубы.

Стрелки на часиках показывали 5:53.

Ника зажала уши ладонями. Марго только поморщилась, ей было проще, у неё уши отключались.

— Твою же мать! — прокричала Ника сквозь вой. — Опять Вдовушки истерят! У них там датчик давления сдох, что ли⁈

— Датчик я на той неделе меняла! — Марго убрала зеркальце в поясную сумочку. — Это всё вайб!

— У товара не бывает вайба, только срок годности!

Внизу уже отрабатывал персонал.

Зоя у бара наклонилась к проснувшемуся мажору. Тот вытащил лицо из блюдца с леденцами и вертел головой, пытаясь совместить два глаза в одну точку.

— А… а чё воет? Пацаны… чё воет-то, а? — бухтел он.

— Вентиляцию продувают перед закрытием, — нежно сообщила Зоя, промакивая ему щёку салфеткой. — Штатная процедура.

— А чего она… плачет?

— Фильтры импортные. Они всегда так. Санкции, сами понимаете.

Мажор покивал с лицом человека, которому только что объяснили устройство вселенной, и потянулся за новым леденцом.

За дальним столиком второй гость, покрепче и потрезвее, всё-таки привстал:

— Это женщина кричала! Я слышал! Там женщина!

— Там караоке для персонала, — отрезала проходящая мимо официантка. — У посудомойки день рождения. Шампанского за счёт заведения?

— О. Ну если день рождения… — стушевался мужик. — Передайте, что голос у неё сильный.

— Обязательно передам. Она будет тронута.

Вой тем временем не стихал. Он поднимался и падал, захлёбывался и снова набирал высоту, и было в нём столько отчаяния, что даже туман на танцполе сбился в углу в плотный ком, как испуганная кошка.

Ника и Марго переглянулись. Без паники. Так переглядываются сантехники над прорвавшим стояком.

— Ну что, сходим? — вздохнула Ника. — Сами, чую, не заткнуться. Та зона… сегодня по регламенту на нас.

— На нас уборка второго яруса, — уточнила Марго. — Но воет громче, чем мусорят. Пошли.

Служебная дверь пряталась за зеркальной панелью. Ника, нагнувшись, приложила к сенсору шею, замок считал штрих-код и чмокнул, пропуская. Из умирающего неона девушки шагнули в синий полумрак технических коридоров.

Здесь вой слышался куда ближе и был куда честнее.

Первое помещение прошли почти не глядя. Склад реквизита: костюмы на вешалках, крылья, хвосты, ящик со сменными когтями и коробка с надписью «Улыбки, размер М».

— Кстати, напомни улыбки списать, — бросила Ника на ходу. — У них срок вышел ещё в том месяце.

— Они и свежие-то были жутковатые. Клиенты жаловались.

Во втором помещении Ника привычно ускорила шаг. А потом всё-таки притормозила, потому что притормозила Марго.

Вдоль стен тянулись прозрачные цилиндры в человеческий рост. В густой вязкой жидкости висели куски плоти, серой, с лёгким синеватым отливом. Они пульсировали, как сердца. Причём пульсировали не сами по себе, а в такт миганию тусклых ламп над головой: свет вздрагивал, и плоть вздрагивала следом, послушно, как хор за дирижёром.

А если прислушаться, сквозь толстое стекло сочился звук. Тонкий, на самой грани слышимости и до неприличия похожий на детский плач.

— Бе-е-е-е… Бесит эта комната, — сообщила Ника, глядя строго перед собой. — Тут всё время кажется, что кто-то из них сейчас скажет «мама».

— Не скажет, — успокоила Марго. — Рта пока ни у кого нет.

— Вот это твоё «пока» мне и не нравится.

У крайней колбы Марго всё же остановилась. В мутной толще самый крупный кусок уже перестал быть просто куском. В нём отчётливо проступала срастающаяся человеческая кисть: запястье, ладонь, пальцы.

Пальцев было четыре.

— Смотри-ка, — хмыкнула Марго. — Подрастает. Узнаёшь почерк?

— Не пялься, — Ника потянула её за локоть. — Невежливо. Может, она тоже на тебя смотрит.

— У руки нет глаз, Ника.

— Здесь это ещё никого не останавливало. Идём, а то они там до обеда выть будут.

Коридор к хранилищам шёл под уклон. Вой здесь стоял такой, что дрожали лампы.

— Слушай, а чего они сегодня так? — Ника нахмурилась впервые за ночь. — Обычно повоют минуту и затихнут. А тут прямо… убиваются.

Марго прислушалась. Голоса за сталью рыдали взахлёб, наперебой, и зубы клацали уже не яростно, а как-то потерянно.

— Не знаю. Первый раз такое. Как будто у них что-то случилось.

— У них не может ничего случиться. Они в сейфе. Что может случиться в сейфе?

Ответа у Марго не нашлось, и это ей не понравилось.

Коридор заканчивался дверью, при виде которой любой банкир прослезился бы от зависти. Круглый штурвал. Сталь в ладонь толщиной. Заклёпки размером с кулак. Дверь выглядела так, словно её сняли с линкора, а потом на всякий случай ещё усилили.

Впрочем, кое-что банкирам бы не понравилось. Поверх стали шли глубокие старые борозды, изнутри наружу, будто кто-то очень долго и очень терпеливо скрёб металл когтями. А по периметру дверь обегала полоса соли, когда-то белой, теперь потемневшей, как мартовский сугроб у обочины.

Чем ближе девушки подходили, тем тише становился вой. За три шага до двери он сорвался разом, весь, на жалкое бессильное всхлипывание. К всхлипам тут же добавилось мокрое, торопливое чавканье.

— О, услышали нас, — Ника вздохнула и полезла в карман латексных шорт. Карман был крохотный, но вмещал удивительно много.

На свет появились упаковка влажных салфеток и шприц с мутной сиреневой жидкостью.

— Так, — она деловито встряхнула шприц. — Ты сперва бери ту, что справа. Она слюнями брызжет, как фонтан на ВДНХ, а у меня укладка.

— Почему всегда я? — без особого протеста спросила Марго.

— Потому что ты не моргаешь. Их это дисциплинирует. И пальцы близко к решётке не суй, а то опять маникюр испортят. Владелец за новый платить не будет, я узнавала.

— Он сказал «маникюр входит в производственные риски», — Марго довольно похоже передразнила сдвоенный, с запинкой на четверть секунды, голос хозяина. — «Радуйтесь, девочки, что пальцы отрастают только у меня».

— Вот именно. Юморист, сука…

Ухватившись за штурвал обеими руками, Ника провернула его на пол-оборота. Механизм застонал, сталь дрогнула, из щели потянуло холодом, ладаном и мокрым железом.

В темноте за дверью что-то разом задышало, часто и многоголосо. И заклацало, теперь уже тихо, просительно.

— Ну и что мы воем? — донёсся из хранилища скучающий голос Ники, когда девушки шагнули внутрь. — Кто вас расстроил? Никто вас не расстраивал… Тихо! Тихо, я сказала! По одной!

— Ай… Эта опять за своё… — глухо возмутилась Марго. — Дай салфетку… Да не тебе салфетку! Хотя… ладно, и тебе тоже.

Что-то забулькало, обиженно и мокро. Что-то звякнуло о решётку. Потом сквозь всхлипы прорезался тонкий, почти человеческий голос, но слов было уже не разобрать.

Многотонная дверь качнулась и встала на место, отрезав звуки.

Денис. Магазин «Продукты 24»

— ДЕНЧИК! ЧЕ ТАМ У ВАС⁈ ЕСЛИ ТЕБЯ СОЖРАЛИ, МОРГНИ ДВА РАЗА! — донесся дикий ор Толяна из зала.

Мы с Многозубкой разом дернулись от неожиданности… И эта оплошность могла стоить победы любому из нас.

Но Жизнь неприятно удивила нас обоих.

Раздался громкий Хруст. Мокрый, мясной, совершенно неуместный звук. Из живота Многозубки, изнутри, выехало лезвие. Узкое, длинное, светящееся болотной зеленью по кромке.

Оно дернулось вверх, вспарывая ее от пупка до горла, как курьерский пакет по линии отрыва.

Многозубка даже не вскрикнула. Только распахнула глаза, все три ряда зубов клацнули вхолостую, и туша завалилась на бок, прямо в соль. Захрипела, заскребла ногтями по бетону… но движения становились всё слабее, и через пару секунд и вовсе затихли.

А из разреза, раздвинув края, как шторки в примерочной, наружу выбрался человек.

Зеленый плащ до пят. Знакомый зеленый плащ. И знакомая физиономия под капюшоном, довольная, как у кота, доевшего чужую сметану.

Рейвер стряхнул с рукава что-то серое и помахал мне ладонью.

— Йоу, чел. Чё, как вайб? Живой?

Я стоял. Просто стоял, держа поводок, и смотрел. Нервная система, судя по всему, объявила технический перерыв и ушла на склад пересчитывать остатки рассудка.

Может, я уже умер. Может, она мне все-таки вскрыла горло, я лежу на полу, булькаю, а это предсмертные глюки?

Мозг умирает и показывает последний сеанс бесплатного кино: «Рейвер вылезает из вампирши, комедия, шестнадцать плюс».

— Живой, — сказал я на автомате. — Наверное. Чек нужен?

— О, узнаю нашего стажера, — Рейвер заржал и вытер лезвие о край собственного плаща.

В полумраке сложно было рассмотреть, что за штука у него в руках. То ли какой-то меч, то ли мачете, то ли что-то из той же категории… Куда он такую заточку прятал под плащом раньше, оставалось загадкой уровня «откуда в шаурме мясо».

Снежок, кстати, отреагировал на все это представление примерно никак. Посмотрел на Рейвера, шумно выдохнул и плюхнулся на задницу, обернув хвост вокруг лап. По его морде читалось: «А, этот. Ну ясно. Разбудите, когда будет что-то интересное».

Я перевел взгляд на Многозубку. И вот тут желудок снова по-настоящему напомнил о себе.

Разрез разошелся широко, от живота до ключиц, и внутри… внутри не было ничего. Ни крови, ни органов, ни всего того, что нам рисовали в школьном учебнике анатомии. Пустота. Гладкая темная оболочка, как у резиновой куклы из магазина приколов, только изнутри стенки отливали тем же алым, что и ее плащ.

Снаружи женщина. Красивая, между прочим, женщина, скулы, губы, все дела. А внутри полый костюм. Маскарадный наряд, который что-то надело, чтобы удобнее было подходить к людям на расстояние укуса.

А потом глотать их целиком и переваривать, благо места свободного много…

Желудок скрутило, к горлу подкатило, и я, не удержавшись, рухнул на четвереньки. Наружу пошло все, что там еще оставалось: горечь, желудочный сок и черные крошки активированного угля.

— Э, э, только не на соль! — деловито крикнул Рейвер. — Соль еще пригодится!

Очень чуткий человек. Тонкой душевной организации.

Проблевавшись во второй раз, я сел на пятки и вытер рот рукавом. Рейвер тем временем подошел к туше, примерился и одним коротким движением, буднично, как колбасу на завтрак, отделил голову от тела.

Голова откатилась на метр и… открыла глаза.

— Ты, — прошипела она. Голос шел непонятно откуда, легких-то в комплекте не было, но шел, злой и свистящий. — Ты-ы-ы. Мразь… Сколько лет поперек горла…

— Ну, технически, теперь у тебя нет горла, — Рейвер присел рядом с головой на корточки. — Так что претензия не по адресу, Аллочка.

— Не смей называть меня Аллочкой, ты, ярмарочный шут! Ты, падаль, недоразумение в занавеске! Когда же ты сдохнешь!!! Я тебя в Харькове в тридцать третьем в колодце топила! Я тебя под Смоленском в церкви жгла!

— А я тебя в Праге в сундук законопатил и на дно Влтавы спустил, — мечтательно протянул Рейвер. — Хорошие были времена. Душевные. Сейчас так уже не делают.

Я переводил взгляд с одного на другую. Знакомы. Причем знакомы так, как бывают знакомы только очень старые враги, которые за столетия совместных попыток убийства сроднились крепче иной семьи.

— Ненавижу, — выдохнула голова. — Как же я тебя ненавижу…

— Взаимно, солнце, — Рейвер поднялся и посерьезнел. Впервые за все время его голос потерял дурашливую растяжку. — Ты сколько народу сожрала, м? Семьи с детьми, курьеров, студенточек на остановках. Со счету же сбилась. И что, правда думала, что закончишь как-то по-другому? На пенсии, в домике у моря?

Голова молчала. Только зрачки сжались в щелки.

— Вот и я полагаю, что не думала, — кивнул Рейвер, взял ее за волосы и, покачивая, как авоську, подошел ко мне. — Ну что, стажер. Как сам? Цел?

Я, скрывая боль, как дед Гарольд из мемов, показал ему большой палец. Рука при этом дрожала, как осиновый лист, колени были в чужой соли и собственной рвоте, а во рту стоял вкус угольной шахты.

— Зашибок, — сказал я. — Лучший вечер за месяц. Планирую повторить.

— Уважаю, — серьезно кивнул Рейвер. — Другой бы на твоем месте уже седой по потолку бегал. А ты вон, стоишь. Ну, сидишь. Ну, на карачках и в блевотине, но в целом вертикально.

— У меня просто лимит истерик на сегодня всё. Запишусь на следующую неделю, — я кое-как поднялся, держась за стеллаж. — Слушай, а можно вопрос? Ты откуда вообще взялся? Она ж тебя… того… схавала и переварила. Ну мне так показалось.

— Долгая тема, — отмахнулся он. — Короче, чекай: у таких, как она, оболочка снаружи, а ходы внутри. Изнанка, чел. Там, где у нормальных людей селезенка, у нее коридор. Я по этому коридору три квартала шел до выхода, представляешь? Навигатор не ловит, освещения ноль, вайб отвратительный.

— Понятнее не стало.

— И не станет. Меньше знаешь, крепче спишь и дольше работаешь, — он огляделся по сторонам. — Так, ладно, лирика потом. Помоги тушку на задний двор оттащить.

Для убедительности он звонко шлепнул тело по… кхм… по самой выдающейся части, той, что пониже спины.

Шлепок получился… звучный. Выдающаяся часть заколыхалась.

— Ля какая, зараза. Отожрала ляхи на людской кровушке, теперь вдвоем корячиться, — пожаловался Рейвер. — И канистру захвати, у вас же тут генератор, значит, бенз или соляра точно есть.

— НЕ СМЕЙ МЕНЯ ТРОГАТЬ, ПЛЕБЕЙ! — взорвалась голова у него в руке. — Я СТАРАЯ КРОВЬ! МОЙ РОД СТАРШЕ ТВОЕЙ ЖАЛКОЙ…

— Твой род старше моего терпения, это да, — согласился Рейвер.

— Стоп, — я поднял руку. — Канистру зачем? Бензин?

Мозг после всего пережитого ворочался тяжело, как тот генератор на последних каплях солярки. Мысли доезжали до пункта назначения с опозданием и не все.

— От тела избавляться будем, парень, от тела, — терпеливо, как первокласснику, пояснил Рейвер. — Ну сам прикинь. Утро. Приезжает участковый. А у тебя на складе безголовый труп женщины модельной внешности. Твои действия?

Я застыл. А ведь действительно…

— Объяснительную писать будешь? — продолжал Рейвер. — «Труп полый внутри, товарищ майор, вы гляньте, там даже печени нет»? Так они тебя не в отдел повезут, а сразу в дурку, причем с мигалками.

Логика в этом была. Поганая, но железная логика.

— А сжигать обязательно на заднем дворе? — уточнил я. — Может, есть какое-нибудь… не знаю… профильное место? Крематорий Изнанки? Полигон утилизации?

— Есть, — кивнул Рейвер. — В трех часах ходьбы. Хочешь тащить эти отожранные ляхи три часа через промзону? Вдвоем? Ночью?

— Задний двор так задний двор, — быстро согласился я. — У меня и соляра свежая. Восемь дней как с поддона.

— Вот. Сервис! — Рейвер поднял палец. — Люблю эту точку.

— ВЫ ОБА СДОХНЕТЕ! — голова у него в руке раскачивалась и брызгала слюной. — Я ВЫВЕРНУ ВАС НАИЗНАНКУ И РАЗВЕШУ ВАШИ КИШКИ ПО ВСЕЙ МОСК…

Рейвер вздохнул, наклонился и подобрал с пола первое, что подвернулось. Подвернулся ананас, выкатившийся из сбитой коробки с фруктами.

Коротким точным движением он вставил ананас ей в пасть, прямо между тремя рядами зубов. Голова выпучила глаза и замычала.

— Во. С ананасом даже нарядно, — оценил Рейвер, поворачивая голову к свету, как елочную игрушку. — Как поросенок на боярском столе. Ей идет, скажи?

— М-М-М-М! — сказала голова.

— Вот и она согласна.

Из торгового зала, приглушенный дверью, донесся вопль Толика:

— ДЕНЧИК! ЖИВОЙ, НЕТ⁈ Я СЛЫШАЛ, БАБА ОРАЛА! ЕСЛИ ТЫ ЕЕ ТОГО, ТО ТАК ЕЙ И НАДО, А ЕСЛИ ОНА ТЕБЯ ТОГО, ТО ПЕРЕДАЙ ЕЙ, ЧТО Я МСТИТЬ БУДУ! СТРАШНО! КАК ТОЛЬКО НОГИ ОТРАСТУТ!

— Это у тебя кто там так разоряется? — заинтересовался Рейвер. Потом вспомнил: — А, этот… Толян, кажется?

— Он самый. Декор с функцией голосового помощника, — устало сказал я. — Числится на балансе.

…Терминал в зале дзинькнул так громко, что было слышно даже на складе. Я доковылял до двери и глянул на экран.

[УГРОЗА КЛАССА «ХИЩНИК-ИМИТАТОР» УСТРАНЕНА.]

[+12 000 РУБ. ПРЕМИЯ ЗА СОДЕЙСТВИЕ В ЛИКВИДАЦИИ ВРЕДИТЕЛЯ ВЫСШЕЙ КАТЕГОРИИ.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: СОДЕЙСТВИЕ ВЫРАЗИЛОСЬ В ПРЕДОСТАВЛЕНИИ ПОМЕЩЕНИЯ. НЕ ЗАЗНАВАЙСЯ, КРОТОВ.]

Двенадцать тысяч. За ночь, в которую меня чуть не съели, траванули неведомой сранью, я блевал углем и стоял в ковбойской дуэли с аномалией девятнадцатого века.

Могли бы и больше насыпать. Но знаете что? Беру. Оптом и в розницу беру. Это все равно больше, чем стипендия за семестр.

Следом пиликнула «Телега».

«кротов поздравляю с закрытием инцидента. отдельно отмечаю что вопрос решился без покупки уровня 2 чем ты лишил компанию выручки, а себя перспектив. голосовое твое прослушал. за креативность плюс за лексику минус. штрафовать не буду у тебя сегодня и так расходы на бензин. работаем»

Наблюдает. Все он видит, все слышит, зараза, и даже штраф выписать успевает раньше, чем я успеваю потратиться.

Мы взялись за тушу. Рейвер за плечи, я за ноги, и я сразу понял, что он не шутил: весила пустая внутри оболочка, как полный холодильник. Снежок шел рядом, конвоируя процессию с видом начальника, который в этом не участвует, но проследит.

— Слушай, стажер, — пропыхтел Рейвер, пятясь к задней двери. — А пробей-ка мне на кассе пакет. Майку. Самую большую, какая есть.

— Пакет? — я перехватил ноги поудобнее. — Зачем тебе…

Он молча встряхнул голову, которую нес за волосы в той же руке, что и меч. Голова качнулась, злобно вращая глазами. И пыталась пережевать ананас.

— А то таскать ее за волосы неудобно, — пояснил Рейвер. — Рука затекает, волосы лезут. А в пакете самый смак: и гигиенично, и ручки есть.

— М-М-М-М-М!!! — возмутилась голова.

— Пакет-майка, шесть пятьдесят, — сказал я. — С тебя шесть пятьдесят, кстати. У меня инвентаризация, каждый пакет на счету.

Рейвер посмотрел на меня долгим взглядом.

— Сколько лет живу, — сказал он с уважением, — но чтобы с меня взяли шесть пятьдесят за пакет под голову древней твари… Ты далеко пойдешь, чел. Очень далеко.

— Работаем, — пожал плечами я. — KPI сам себя не закроет.

Тушу мы замотали в старый рекламный баннер, который я нашел в хламовнике. Огромный, выцветший, с надписью «РАСПРОДАЖА! ВСЁ ПО 99!» и счастливой семьей, которая обнимала тележку с продуктами.

— Символично, — оценил Рейвер, подтыкая край баннера. — По девяносто девять она, конечно, никогда не работала, но пусть хоть после смерти к народу приблизится.

Тащили молча, если не считать моего сопения. Задний двор встретил нас моросью, ржавыми баками и лужами, в которых дрожал отсвет вывески. Свалив сверток у дальней стены, Рейвер разогнулся, хрустнул спиной и начал загибать пальцы:

— Так, стажер. Дуй обратно и неси: канистру, остатки соли, пачку соды, если есть, и что-нибудь длинное, чем ворошить. Швабра пойдет. Только не жалко которую, обратно ты ее не понесешь.

— У меня все швабры любимые, — сказал я. — Но одна чуть менее любимая. Сейчас.

В зале меня встретил Котя, который сидел на прилавке и смотрел на дверь коридора с видом ревизора, обнаружившего недостачу. И Толик, который завелся с пол-оборота:

— Денчик! Ну че там⁈ Расскажи! Вы там жмура палить собрались, да? Я по запаху чую, движуха намечается!

Ответить я не успел. Терминал пиликнул, экран мигнул зеленым, и по нему поползли строки.

[ПЕРЕРАСЧЕТ ИТОГОВ СМЕНЫ С УЧЕТОМ НОВЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ…]

[ШТРАФ «ГИБЕЛЬ ГОСТЯ НА ТЕРРИТОРИИ ТОЧКИ» (-50 000 РУБ.) — АННУЛИРОВАН. ОСНОВАНИЕ: УМЕРШИЙ ГОСТЬ УСПЕШНО ОЖИЛ. ПРЕТЕНЗИЙ НЕ ИМЕЕТ.]

Я перечитал дважды. Гость ожил, штрафовать не за что. Логика уровня «пациент выжил, значит, операция не нужна», но спорить с ней я не собирался. Минус пятьдесят тысяч испарились из моей долговой ямы, и дышать сразу стало легче.

А терминал продолжал сыпать щедротами.

[+100 000 РУБ. ПРЕМИЯ: УСПЕШНАЯ ОБОРОНА ТОЧКИ ОТ СУЩНОСТИ ВЫСШЕЙ КАТЕГОРИИ ОПАСНОСТИ.]

[КОММЕНТАРИЙ: ОБОРОНА ПРИЗНАНА ИЗОБРЕТАТЕЛЬНОЙ. ОТДЕЛЬНО ОТМЕЧЕНО ПРИМЕНЕНИЕ КВАСА НЕ ПО НАЗНАЧЕНИЮ.]

Сто. Тысяч. Рублей.

Внутри у меня все потеплело, как от первого глотка чефира после смены. Вот они, деньги, ради которых я торчу в этом бетонном скворечнике. Вот он, аномальный кэшбэк здорового человека. Сто тысяч за одну ночь, да я за такие деньги готов еще раз углем поблевать, честное слово.

Терминал дзинькнул в третий раз.

[ШТРАФ: −300 000 РУБ. ПОРЧА ИМУЩЕСТВА ТОЧКИ.]

[РАСШИФРОВКА: ДЕФОРМАЦИЯ РОЛЬСТАВНЕЙ, ВЫГОРАНИЕ РЕШЕТКИ ВЕНТШАХТЫ, ПЕРЕГРЕВ ГЕНЕРАТОРА «УРАЛ-1978», УТРАТА ТОВАРА (КВАС ТОКСИЧНЫЙ, 1 ШТ., ПОДАРОЧНАЯ ТАРА), ЗАГРЯЗНЕНИЕ ПОЛА СКЛАДА БИОЛОГИЧЕСКИМИ МАССАМИ СОТРУДНИКА, ПАДЕНИЕ РЕПУТАЦИИ ТОЧКИ В ГЛАЗАХ ГОСТЯ-КУРЬЕРА.]

Я досчитал до десяти. Потом еще раз до десяти, потому что первый раз не помогло.

— Порча имущества, — сказал я вслух. — Рольставни она погнула сама! Люком. Решетку тоже выжгла собой! Вы там чё, охренели?

— ЧЕ⁈ — Толик аж банку раскачал. — Триста косарей⁈ Да это ж беспредел, Денчик! Это ж форменное крысятничество! Ты магазин от сучки-вампирючки отбил, а с тебя же и трясут⁈ Да я б за такое… я б твоему барыге… Слыш, дай мне с ним побазарить! Поставь телефон к банке, я ему объясню за понятия! Он у меня быстро поймет, кто тут кому должен!

— Толик, он тебя уволит. Хотя тебя и уволить-то неоткуда… но он найдет откуда.

— Пусть попробует! Я на больничном! У меня травма шеи!

Спорить с Директором прямо сейчас сил не было. Вообще ни на что не было сил, кроме как стоять и туповато смотреть в зеленый экран. Права свои я отстаивать буду, это святое, у меня и скриншоты есть, и хронология, и свидетель в банке. Но утром. Все утром.

Тем более что математика, если честно, грела. Многозубка ведь ранее отвалила мне четыреста тысяч наличкой за то, чтобы я помог ей отравить Рейвера. Наличка лежала в подсобке, и возвращать ее было решительно некому: заказчица частично мертва, частично в пакете.

Итого даже при худшем раскладе, если штраф не отменят, выходило плюс двести тысяч за ночь.

— Денчик, — Толик перешел на деловой тон. — Возьми меня на улицу.

— Зачем?

— Как зачем⁈ Вы там нечисть пялить будете, а я че, в стороне⁈

— Не пялить, а палить… дотла.

— Нюансы! Я, может, единственный тут человек с опытом! Я в промзоне столько костров пожег, тебе и не снилось! И вообще, без моих ценных советов вы там пропадете. Спалите себе брови, а виноват буду я, потому что промолчал.

Я посмотрел на банку. Банка смотрела на меня глазами, полными энтузиазма и лопнувших капилляров.

— Ладно. Но сидишь тихо и под руку не советуешь.

— Могила! — радостно заорал Толик.

Я сгреб канистру, соль, пачку соды с полки, самую заслуженную швабру из хламовника, сунул банку под мышку и вышел на задний двор. Котя выскользнул следом, тенью между ног.

Останавливать его было бесполезно: зам по безопасности обязан присутствовать при утилизации.

На дворе уже вовсю шла подготовка. Рейвер откатил от стены два мусорных контейнера, освободив пятачок голого асфальта подальше от газовой трубы и от тополя. Снежок сидел поодаль, ровный, как памятник, и наблюдал за процессом с выражением прораба, принимающего работу.

— Так, — Рейвер забрал у меня соль. — Первое правило: жжем не абы где, а на открытом месте. Не под деревом, не у стены, не рядом с чем-то, что тебе дорого. Эта дрянь, когда горит, плюется.

— Плюется?

— Увидишь. Второе: круг.

Он вспорол пачку и пошел по кругу, отсыпая широкую белую полосу вокруг свертка с телом. Двигался спокойно, без суеты, привычно отмеряя ширину полосы на глаз. Чувствовался стаж. Богатый такой стаж, лет на сто.

— Соль держит периметр. Если что-то попробует из огня выползти, на соли оно притормозит. А ты в этот момент не стоишь столбом, а бьешь. Шваброй, ногой, чем угодно. Без жалости, без «ой, а вдруг оно хорошее». Прибил и закинул обратно в костер. Хорошее из горящего упыря не выползает, уж поверь.

— Дельно излагает, — авторитетно подтвердил Толик из банки, которую я поставил на перевернутый ящик. — Мы так с Саньком крысу из костра выкидывали. В смысле, наоборот. Она выскочила, а мы ее не стали обратно… короче, не суть, забейте.

Рейвер тем временем размотал баннер и деловито, без малейшей брезгливости, обшмонал тело. Из внутреннего кармана алого плаща он извлек кошелек, пухлый, крокодиловой кожи, и связку ключей на кольце. Ключей было штук пятнадцать, от амбарных до крошечных, сейфовых.

— О, — сказал он, взвесив кошелек в руке. — Компенсация моральных издержек.

Пакет на ящике зашуршал. В боку его, как я только теперь заметил, темнела прогрызенная дырка, и через нее на нас смотрел янтарный глаз. Ананас, судя по всему, был побежден и переварен.

— ПОЛОЖИ НА МЕСТО, ВОРЮГА! — завизжала голова. — ЭТО МОИ КЛЮЧИ! ТАМ МОИ КВАРТИРЫ! МОИ СЕЙФЫ! ДВЕСТИ ЛЕТ НАКОПЛЕНИЙ!

— Были твои, стали общественные, — Рейвер сунул связку под плащ. — Считай это налогом на наследство. Ты же умерла, Аллочка, а покойникам недвижимость ни к чему. Сквозняки, коммуналка, опять же.

— Я НЕ УМЕРЛА! Я ЧАСТИЧНО ЖИВА!

— Вот на частично и поживешь. У тебя теперь и запросы частичные: пакет есть, дырка для обзора есть. Однушка с панорамным остеклением.

Голова захлебнулась от ярости и начала грызть дырку дальше, расширяя жилплощадь.

— Кхм-кхм, — раздалось рядом. Толик прочистил несуществующее горло и придал лицу выражение, которое сам он, видимо, считал неотразимым. — Мадам. Вечер добрый. Анатолий.

Глаз в дырке повернулся к банке.

— Вы только не подумайте чего, я не с этими, — Толик повел бровями в нашу сторону. — В первый раз их вижу. Я тут, можно сказать, сам по себе. Независимый наблюдатель. И я сразу заметил, что мы с вами люди одного круга. Вы голова, я голова… У нас же вагон общего! Оба без тела, оба в таре, оба, я извиняюсь, пострадали от беспредела. Может, это… соседями будем? Я на прилавке стою, место козырное, вид на кассу. Рассольчиком угощу. У меня и укропчик есть.

Пауза. Даже морось, кажется, притихла.