[[БАЗА ДАННЫХ ТЕРМИНАЛА. ЗАКРЫТЫЙ АРХИВ]]
[[ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН ВСЕМ ДОЛЖНОСТНЫМ ЛИЦАМ, ВКЛЮЧАЯ ДИРЕКТОРА И АКЦИОНЕРОВ]]
[[ЧАСТЬ ИНФОРМАЦИИ НЕАКТУАЛЬНА/ЛОЖНА/БЫЛА НАМЕРЕННО ИСКАЖЕНА НЕУСТАНОВЛЕННЫМ ЛИЦОМ И НУЖДАЕТСЯ В ПЕРЕПРОВЕРКЕ, ОСОБЕННО ПУНКТЫ 3, 5, 7]]
1. ПАСПОРТ СУБЪЕКТА
Полное имя / Прозвища: «Директор_24» (в мессенджере) / По документам — Илья Сергеевич Буков.
Прозвища: «Босс», «Шеф», «Голос из Телеги».
Возраст и социальный статус: Возраст неизвестен (судя по уверенному баритону и повадкам — 40–45 лет). Статус:
Владелец точки «ПРОДУКТЫ 24». Бывший топ-менеджер крупного ритейла (никогда не называет название) по его словам.
Прозвища у подчиненных: «Анонимный Кукловод» / «Король Газлайтинга»
Краткое описание: Загадочный владелец аномального ларька, который руководит бизнесом строго через мессенджер «Телега» и способный с абсолютной невозмутимостью объявить любую мистическую жуть сбоем электричества,происками конкурентов или пьяными кладовщиками.
Девиз / Цитата: «Кротов, в этом мире нет никакой мистики. Есть плохая логистика, нетрезвый персонал и твое нежелание читать должностную инструкцию».
2. ВНЕШНОСТЬ
Физические черты: Вживую не появляется никогда. Ещё никто из сотрудников не видел его лично.
Аватарка в «Телеге»: Размытое, слегка пиксельное фото человека в белой рубашке без галстука на фоне ночного окна офисного здания 2000-х. Лицо смазано вспышкой или бликом.
Стиль общения и деталь: Приложение «Телега» — популярный мессенджер с иконкой тележки, который установлен на рабочем телефоне. Директор выходит на связь даже там, где полностью отсутствует сотовая связь и интернет.
Голосовые сообщения Директора всегда идут с фоновым звуком: тихий клик калькулятора, шуршание бумаг или звяканье чайной ложки о фарфор.
Эстетика и цвета: Сухой корпоративный цинизм 2000-х; строгий бухгалтерский баланс; синий свет иконки «Телеги» в три часа ночи.
3. ПСИХОЛОГИЯ И ВНУТРЕННИЙ ДВИГАТЕЛЬ
Сильные стороны: Несгибаемая невозмутимость; гениальный дар убеждения и газлайтинга; коммерческая хватка; способность перевернуть любой смертельный кошмар в формулировку из Трудового Кодекса.
Слабые стороны: Абсолютная эмоциональная отстраненность от проблем подчиненного; крайний бизнес- и бытовой прагматизм; никогда не признает свои ошибки (всегда виноват «человеческий фактор»).
Внешняя цель: Поддерживать бесперебойную работу Магазина и баланс доходов/расходов между Реалом и Изнанкой.
Внутренняя потребность: Найти идеального, разумного сменщика (стажёра Дениса), который сможет удержать Узел и заменить его, когда Директор окончательно перейдет на «следующий уровень управления»(вслух не озвучивается).
Главный страх / Уязвимость: Кассовый и балансовый разрыв (если дебет с кредитом не сойдется, Узел схлопнется вместе со всем районом).
«Ложь, в которую он верит»: «Если любую аномальную херню назвать понятным бюрократическим термином, она теряет силу и перестает быть опасной».
Моральный компас: Относится к Денису (стажёру) как к «ценному производственному активу». Никогда не кинет с зарплатой и защитит от системных ошибок, но без колебаний заставит перерабатывать ради KPI.
4. ПОВЕДЕНИЕ И РЕЧЬ
Голос и манера речи: Быстрый, остроумный, саркастичный и уверенный баритон. Активно использует корпоративный и ритейл-сленг («KPI», «маржинальность», «оптимизация», «кадровый резерв», «репутационные риски»).
Формат сообщений в «Телеге»: Пишет коротко, емко, без капса и лишних знаков препинания. Голосовые сообщения на 10–15 секунд заменяют часовую лекцию по выживанию.
Реакция на панику Дениса (Главная фишка):
Денис (стажёр): «ТУТ ЧЕРТ БЕЗ ЛИЦА В ОКНО СТУЧИТ!»
Директор: «Кротов, не позорься. Уверен, у тебя там гражданин в неудачном костюме для аниматоров. Пробей ему соль по коду 402 и не создавай очередь».
5. ПРЕДЫСТОРИЯ И СПОСОБНОСТИ
Ключевая психотравма / Предыстория: Неизвестна. Денис предполагает, что в прошлом — крупный деляга или управляющий торговой сетью из 90-х, который столкнулся с Аномалией, не сошел с ума,
а смог её монетизировать и возглавить, превратив опасный Узел в прибыльную точку. Директор свое прошлое не озвучивает.
Способности:
Удаленный контроль: Может через «Телегу» или Кассовый Терминал удаленно блокировать двери, менять цены, начислять бонусы и перезагружать системы ларька.
Все это он объясняет некой «автоматизацией» и скрытыми камерами, которых Денис не видит.
Абсолютная логика (Гений Газлайтинга): Его объяснения аномалий настолько убедительны и циничны, что Денис сам иногда начинает сомневаться, мистику он видел или просто «подземных кладовщиков-пьяниц».
6. ОТНОШЕНИЯ С ПЕРСОНАЛОМ
К Денису: Относится как к перспективному стажеру. Ценит за то, что Денис не визжит от страха, а считает деньги. Постоянно провоцирует его на рост и риск через подначки.
К коту Котя: Называет кота «Зам по безопасности». В отсутствии Директора кот самый главный (утверждено советом акционеров)
К аномальным клиентам: Называет их «нестандартным сегментом целевой аудитории» или «VIP-клиентами с особыми потребностями».
7. АНАЛИЗ И ПРОВЕРКА НА «ЖИВОСТЬ»
До смерти боится хаоса, поэтому пытается загнать весь потусторонний кошмар в рамки строгого отчета и правил ритейла.
Проверенный факт:
Называет себя хладнокровным дельцом, которому важна только прибыль, но регулярно подбрасывает Денису премии и неявно заботится о его безопасности.
Тест голоса (Голосовое или текстовые сообщение в мессенджере «Телега»):
(Звук сделанного глотка кофе, щелчок калькулятора, сухой уверенный баритон)
«Кротов, доброй ночи. Я посмотрел по камерам: какой еще 'демон из бездны»? Это обычный гражданин в нетрезвом состоянии и неудачном костюме для ролевиков. Просто забыл умыться перед выходом из дома. Не разводи панику на рабочем месте, пробей ему пачку соли по коду 402 и вернись к выкладке Доширака.
И да, за разбитую им витрину с тебя вычет… шучу, спишем на производственные расходы. Работаем, Кротов, KPI сам себя не закроет'.
Однако многозубой клиентке на свидетелей было наплевать, даже не обернулась. Жгучий взгляд ее желтых глаз плавил мне мозг…
Бабуля мазнула взглядом по композиции «продавец висит над прилавком в руке дамы с разинутой трёхрядной пастью», поджала губы и покачала головой.
— Совсем молодёжь охамела, — проскрипела она. — Средь бела дня, при людях. Страх потеряли, ироды.
И невозмутимо пошуршала к холодильнику с молочкой. Кефир по акции ждать не будет, а кассир… ну что кассир. Кассиры приходят и уходят, а скидка двадцать процентов до конца недели.
Я перевёл взгляд с бабушки обратно в стеклянный частокол перед своим носом. Иглы поблёскивали. Глотка терпеливо ждала. Где-то на её тёмном дне, по-моему, шевелилось что-то ещё, но вглядываться я не стал.
Расклад стал предельно ясен даже моему сарказму. Сейчас мне откусят голову, и остроумие откусят вместе с ней, комплектом, без возможности возврата.
— Накладная… — выдавил я сквозь пережатое горло. — Накладная принята. Товар… передам. В лучшем виде. С сервисом.
Пасть захлопнулась мгновенно, одним сухим щелчком, как капкан. Челюсть с тихим хрустом встала на место, и передо мной снова оказалось красивое женское лицо, будто ничего и не разъезжалось.
Меня мягко, почти бережно опустили на пол. Колени спружинили не с первого раза, отчего я чуть не завалился, но меня заботливо придержали.
— Ну вот, — промурлыкала гостья и опять потянулась ко мне руками. Я дёрнулся, но она всего лишь поправила мне смятый воротник жилетки, разгладила его ладонями, заботливо, по-матерински. Потом легонько шлёпнула меня по щеке. Щека, судя по отражению в бутылке «кваса», была цвета кефира из холодильника. — Умница. Люблю договороспособных мужчин. Это сейчас такая редкость.
Она отступила на шаг, взбила пальцами локон, превратившись обратно в гламурную посетительницу, зашедшую за мелочами.
— А теперь, милый, пробей-ка мне сигареты «Полночь Вавилона». И красные леденцы. Из Нижнего Ящика, само собой. По кассе, всё официально, ты же у нас любишь когда официально.
Руки у меня тряслись, как у первокурсника на пересдаче. Я присел за прилавок, набрал код на замке с третьей попытки, потому что пальцы путали цифры. В синеватой подсветке ящика нашарил плоскую чёрную пачку без единой надписи, только тиснёная луна на крышке, и банку с леденцами цвета артериальной крови.
Терминал принял штрихкоды без возражений. Даже цену не стал показывать мне дважды, деликатничал.
— Кстати, насчёт друга, — гостья рылась в сумочке, выуживая купюры. — Чтобы ты не перепутал и не всучил мой подарок какому-нибудь алкашу. Он ходит в зелёном плаще с капюшоном. Ярко-зелёном, вырви-глаз, у него вкус так себе, я ему сто лет говорю. И на правой руке у него четыре пальца. Не пять. Считать умеешь, я видела. Не пропустишь.
— Зелёный плащ, четыре пальца, — повторил я голосом автоответчика. — Принято.
Как будто бы что-то знакомое… Но голова сейчас совсем не варит.
— И молчок про сюрприз. — Она приложила палец к вишнёвым губам. — Помни про хребет, зайчик. Я девушка слова.
Деньги легли в лоток вместе с обеими пачками «чаевых». Забирать их было противно, не забирать страшно. Страх победил с разгромным счётом.
Плюс четыреста косарей налом.
— Хорошего дня, Сменщик. — Гостья подхватила покупки, водрузила на нос тёмные очки и подмигнула мне поверх оправы жёлтым глазом. — А насчёт свидания подумай, ресторан в силе. Я умею быть очень… нежной. Особенно с такими покладистыми мальчиками.
Каблуки процокали к выходу. Колокольчик дзинькнул, дверь закрылась, и алое пальто растворилось в сером дневном свете, как будто его и не было.
Я сполз по стенке за прилавком на корточки и какое-то время просто дышал. Оказывается, дышать очень приятно. Недооценённое занятие.
Из коробки послышался звук потягушек и урчание. Котя зевнул во всю розовую пасть, (всего-то один ряд зубов, счастливое животное), выбрался из своего «Доширака» и в пару скачков мягко запрыгнул на подоконник. Уселся столбиком и уставился в окно, вслед гостье.
Внимательно так уставился. Хвост подёргивался.
— Ну конечно, — сказал я ему снизу, с корточек. Слова полились потоком, словно я пытался заболтать стрес. — Теперь мы смотрим. Теперь мы сама бдительность. А где ты был пять минут назад, зам по безопасности? Меня тут за грудки над прилавком вешали, между прочим. Пастью в три ряда светили. По регламенту ты обязан был шипеть, выгибаться дугой и поднимать шерсть по тревоге. Я буду писать докладную Директору. О служебном несоответствии.
Котя обернулся. Посмотрел на меня янтарными глазами, в которых читалась вековая кошачья мудрость и полное отсутствие раскаяния.
— Мяу, — сказал он.
После чего спрыгнул с подоконника, прошествовал к миске, ткнулся в неё мордой и поднял на меня требовательный взгляд. Миска, если что, была наполовину полная. Но по кошачьим стандартам «наполовину полная» юридически приравнивается к «пустая, хозяин деспот плюс жмот, я умираю».
— Невероятно, — сказал я со вздохом. — Мне бы так. Железные нервы, чёткие приоритеты.
По полу зашаркали шаги. К кассе подплыла давешняя бабушка с двумя пачками кефира и батоном. Выложила всё на прилавок и вперила в меня взгляд, которым в её поколении расстреливали на месте. Я, кряхтя, словно дед, распрямился.
— Триста сорок два рубля, — сказал я, пробивая. — Пакет нужен?
— Пакет ему, — фыркнула бабушка. — Ты мне вот что скажи, милок. Я ж тебя за приличного держала. Вежливый, худенький, кефир мне всегда свежий с задней полки достаёшь. А ты вона какой, оказывается!
— Какой? — осторожно уточнил я.
— Такой! — Она гневно тряхнула беретом. — Средь бела дня с девицей обжимается! На рабочем месте! Она его через прилавок тянет, а он и рад, глазищи выпучил, ножками болтает от восторга! Тьфу, срамота. Ещё б прям на кассе потрахались, чего уж!
Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
Понимание пришло медленно и было по-своему прекрасным. Бабушка стояла в трёх метрах от разинутой пасти с тройными рядами стеклянных игл. От глотки, из которой несло склепом. От сцены «продавца сейчас сожрут при исполнении».
И увидела она во всём этом страстные обжимания.
— Мы… — я откашлялся, — мы обсуждали накладную. Рабочий момент. Поставка товара.
— Знаю я ваши накладные! — Бабушка сгребла кефир в авоську. — У нас в молодости тоже накладные были, только мы хоть за гаражи ходили, совесть имели. А нынешние прям на кассе, при кефире! Тьфу!
Отсчитав сдачу с полтинника, она ещё раз смерила меня взглядом, полным разочарования в поколении, и пошаркала к выходу. У самой двери обернулась:
— А девка-то видная, врать не буду. Зубастая только. Ты смотри, милок, такие заглотят и не подавятся.
Колокольчик дзинькнул, и я остался стоять с открытым ртом второй раз за пять минут.
Зубастая, ага. Всего лишь. Значит, что-то она всё-таки разглядела. Или не разглядела, а просто выдала народную мудрость, которая в этом районе, как выяснилось, бьёт точнее любого терминала.
Я посмотрел на тёмную бутылку адского «кваса», ждущую своего часа. На две пачки денег рядом с ней. На Котю, который демонстративно скрёб лапой возле миски.
До ночной смены оставалось не так уж и много. Где-то там, в неизвестности, ко мне уже шагал некто в ярко-зелёном плаще, с четырьмя пальцами на правой руке и полной уверенностью, что сегодня обычная ночь и обычный квас.
— Мяу, — напомнил Котя.
— Да иду я, иду, — сказал я и полез за кормом. — Хоть у кого-то из нас аппетит не пропал.
Котя довольно урчал кормом, я сидел рядом и гладил его по спине. Когнитивная слепота бабки не давала мне покоя. Это какая-то защитная опция мозга, когда он блокирует жуть, подменяя ее чем-то безобидным? Ну, чтобы человек не слетел с катушек? Или что-то совсем иное, чего я не понимаю?
Потому что если иное… нет, об этом перед Ночной Сменой думать не хочу.
[НОЧНОЙ ПРИЮТ АКТИВЕН. ВРЕМЕННОЕ ПРАВИЛО НА СЕГОДНЯШНЮЮ НОЧЬ]
'Сегодня Опасные сущности крайне воспитаны.
Если Гость перед входом вытирает ноги о коврик больше трёх раз — он стирает твою душу из реальности. Внутрь не пускать (вычет за пропажу обычного клиента вместе с товаром: 50 000 ₽).
Если Гость извиняется за то, что у него нет мелочи — это Безопасный клиент, даже если он вытер ноги больше трёх раз.
Если Гость вежливо говорит «Не бойся, больно не будет» — пускать нельзя. Иначе СМЕРТЬ.
К одиннадцати вечера я опустил рольставни, проверил засовы и уселся за терминал с кружкой крепкого чая.
Думы мои были тяжкие, как ящик тушёнки, который тащишь на пятый этаж без лифта.
Попробовать к следующей встрече показать Многозубке перстень Расколотой Госпожи, мой главный защитный аргумент? Можно, но… Что я буду делать, если это ее не напугает, а только разъярит?
Хороший логист должен просчитать все возможные пути.
На прилавке передо мной стояла банка с Толиком, развёрнутая лицом ко мне. Рядом, под прилавком, в Нижнем ящике, ждала своего часа тёмная бутылка. Я её убрал туда от греха, но неведомым образом чувствовал сквозь сталь, как она там лежит. Терпеливо. Как мина с часовым механизмом, только без циферблата.
— Толян, — сказал я. — Давай ещё раз. Дамочка в алом пальто, глаза жёлтые, зубов полтинник, характер скверный. Точно не знаешь такую?
— Денчик, ну ты заладил. — Толик булькнул и попытался сплюнуть сквозь зубы. Слюна привычно стекла по стеклу изнутри. — Говорю ж, не наша это. Пришлая. У нас в районе таких фифочек отродясь не водилось. Наши бабы простые: подошла, в глаз дала, кошелёк забрала, ушла. А эта вся из себя, пальто, маникюрчик… Цаца пафосная из центра, сто пудов. Из этих, которые себе на тачки насасывают у богатых папиков.
— Она мне хребет выгрызть обещала. Позвонок за позвонком.
— Дак я тебе о чём и толкую? Типичная содержанка! — Толик авторитетно дёрнул бровями. — У них у всех запросы такие. Сначала шубу, потом квартиру на Патриках, а заканчивают твоим мужским хребтом. Знаю я эту породу, у меня кореш Витёк с такой замутил. Через месяц без гаража остался, без «девятки» и без двух зубов.
— Зубы-то причём?
— А он ей сказал, что она подорожала. Ну, в смысле, содержание её. Экономику включил, дурак. С бабами экономику включать нельзя, Денчик, запомни. С бабами только предоплата.
Я хмыкнул и отпил чайку. Совет был по-своему мудрый, но к моей ситуации не пришивался никаким боком. Моя проблема не подорожала, она оставила мне бутылку с ядом, две пачки денег и дедлайн.
И где-то в ночи к магазину уже шёл человек в зелёном плаще. Или не человек. С четырьмя пальцами на правой руке.
Шлеп.
Я замер с кружкой у рта.
Шлеп-шлеп.
Звук шёл от дальней стены, из угла, где тень от стеллажа с консервами лежала гуще всего. Мягкий такой звук, влажный. Как будто кто-то ладонью по кафелю в ванной хлопает.
Я медленно повернул голову.
По голубой облупившейся стене, от тёмного угла в мою сторону, проступали отпечатки. Ладони. Растопыренные пальцы. След за следом, свежие, чуть влажно блестящие в свете дежурной лампы. Появлялись они в ритме шагов: шлеп, отпечаток, шлеп, ещё отпечаток, на полметра ближе ко мне.
Сама стена была пустая. Никого. Только следы невидимых рук уверенно ползли через весь зал в сторону кассы, на высоте человеческого роста и выше, забирая к потолку.
Кто-то невидимый шёл ко мне по стене. Как Человек-паук, только с плохими намерениями и без франшизы.
Шлёп… Шлёп… Шлёп…
Секунды три я смотрел на это «шлеп-шлеп-шлеп». Но внутри даже страх не проснулся толком, устал за день, наверное. А вот холодная бытовая злость забурлила: одиннадцать сорок, до полуночи двадцать минут, а тут уже лезут к кассе без очереди.
Молча поставив кружку, я нагнулся под прилавок. Там, среди швабр народного ополчения, стояло ведро с разведённой белизной, я его с вечера приготовил полы мыть.
Полы подождут.
Прикинув траекторию по свежим отпечаткам, я взял упреждение на полметра, размахнулся и шарахнул всем ведром прямо туда, где по моим расчётам находилась эта невидимая радость.
Хлорная волна ушла в пустоту… И облепила фигуру.
Белизна повисла в воздухе, обрисовав тощий, неестественно длинный силуэт, распластанный по стене на четырёх конечностях. Руки как жерди, колени выгнуты назад, как у кузнечика, голова маленькая и вжатая в плечи. Худее Толикова алиби, честное слово.
А потом эта штука заорала.
Шипение и визг слились в один звук, от которого задребезжали бутылки на витрине. Фигура сорвалась со стены, грохнулась на пол и забилась в корчах, молотя конечностями по линолеуму. Там, где её касалась белизна, плоть, или что у неё было вместо плоти, пузырилась и расползалась серым дымом.
— Э-э-э! Мочи его, Денчик! — заорал Толик из банки, раскачиваясь так, что стекло звякало о прилавок. — В харю ему! В харю добавь!
Добавлять не потребовалось. Тварь выгнулась последний раз, истончилась, как догорающая бумага, и осыпалась. На полу осталась горстка серого пепла, живописно перемешанная с лужей белизны.
В зале снова стало тихо. Только холодильники гудели да Толик возбуждённо булькал.
Я вздохнул, сходил в хламовник за шваброй и совком и принялся наводить порядок.
— Человек-паук уже совсем не торт, — сказал я, сгоняя пепел в кучку. — Сборы упали, с Колобком конкуренцию не вытянул, вот и подрабатывает по ночам. Сначала Долину на квартиру развёл, теперь по ларькам промышляет.
— Ты лучше Колобка лишний раз не поминай, — подал голос Толик.
— Чего это?
— А вдруг следом за Челопуком прикатится? Может, в паре работают? — Толик уважительно повращал глазами. — Слышь, а он мне кого-то напоминает, кажись. Ну, этот, дохлый. На Шлёпу смахивает. Он по промзоне лазал, по стенам гаражей. Мы думали, он это… паркурщик. Или нарик. Или паркурщик-нарик, они щас все на два фронта. Тока Шлёпа невидимым не умел становиться. Но хэ-зэ, может просто не палился раньше?
— Шлёпа, значит. — Я смёл останки предполагаемого Шлёпы в совок. — И часто он к людям в гости по стенам ходил?
— Да не, он смирный был. Тихушник, тырил по мелочи. Куртку у меня спёр как-то с забора, гнида. — Толик помолчал и добавил с чувством: — Так что правильно ты его, Денчик. За куртку. Кожзам, между прочим, почти новый был.
— Считай, я отомстил за твой гардероб.
— Красава. С меня причитается. Капни пивка в честь победы, а?
— В честь победы у тебя рассол. Свежий, вчера менял.
— Жмот ты, Денчик. Хозяйственный, но жмот.
Пепел отправился в мусорное ведро, швабра прошлась по луже, и через пять минут о визите Шлёпы напоминал только запах хлорки, погуще обычного. Я устало опустился на стул за кассой. Часы на руке показывали без пяти полночь.
И тут из-под дальнего стеллажа выметнулась тень.
Низкая, четвероногая, с горящими янтарными глазами. Она замерла на долю секунды, уставившись на меня из полумрака, а потом пошла на сближение. Бочком, бочком, странным крабьим галопом, с совершенно неестественной скоростью, лапы стучали по линолеуму как барабанная дробь.
Не добежав метра, тень взвилась в воздух, приземлилась прямо на прилавок и застыла. Спина дугой, хвост трубой, пылающий взор направлен мне точно в переносицу.
Я молча протянул руку и почесал тень за ухом. Та изящно выгнулась, рухнула на бок, включила мурчание на мощности трактора «Беларусь» и подставила пузо.
— Тыгыдык? — спросил я.
— Мр-р, — подтвердил Котя.
Полуночный тыгыдык, святое дело. В полумраке да на такой скорости рыжий зам по безопасности выглядел натуральной тварью из Изнанки. Хорошо, что ведро с белизной уже пустое, а то с меня бы сталось.
— Ты б хоть предупреждал, — сказал я, наглаживая тёплое пузо. На терминале мигнула зелёная строчка: «Психоустойчивость +12%». — А то один по стенам шлёпает, другой по полу тыгыдычет. Нервы у меня не казённые. Хотя нет, вру, как раз казённые. Директор при найме что-то такое в требованиях к кандидату писал.
— Денчик, убери его от меня подальше, — нервно забулькал Толик. — Вон как зыркает, паразит. Он на меня смотрит, как на «Вискас». Я ему что, корм, что ли? Я, между прочим, человек!
— Ты закуска, Толян. Ты в банке с рассолом, тут даже спорить не о чем.
— Слышь!
Котя действительно повернул голову и уставился на банку немигающим взглядом. Толик заметался внутри, насколько может метаться голова в рассоле… то есть просто испуганно завращал глазами.
Я почесал Коте подбородок и вернулся к тяжким думам. Проблема в Нижнем ящике никуда не делась.
— Ладно, давайте рассуждать, — сказал я вслух. Ночная смена приучает думать вслух: и веселее, и свидетели есть, пусть один пушистый, а второй маринованный. — Вариант первый: звоню шефу. Докладываю ситуацию, прошу инструкций.
Котя мурчал нейтрально.
— Но, — я поднял палец, — шеф сам говорил: камеры у него везде. То есть дневное представление с пастью и подвешиванием меня над прилавком он видел. Сто процентов видел. И что? И ничего. Ни сообщения в Телеге, ни инструкции, ни даже стикера с сочувствующим котиком. А это значит что?
— Что барыга твой зажал премию? — предположил Толик.
— Это значит, что шеф считает вопрос моим личным. Типа Стажёр сам пригласил зубастую гостью на дневную смену, сам и разруливай. Логика у него простая: косяк сотрудника оплачивается сотрудником. Я бы даже зауважал, если б не был этим сотрудником.
Про Леру я тоже подумал. Мелькнула мыслишка: написать альтушке, спросить совета, она в этой чертовщине варится с рождения. И тут же мыслишку эту я придавил. У Леры своих аномалий в вузе выше крыши, а может, за ней и охотятся уже. Дёргать её из-за моего косяка, значит, тащить человека в чужое болото за компанию. Свои долги я привык гасить сам, финансовые и прочие.
— Значит так, — подытожил я. — Вариант «позвать взрослых» отменяется. Взрослых нет. Есть я, кот и голова в банке.
— Э, э! — Банка возмущённо звякнула. — Чё это тон такой пренебрежительный? Ты, между прочим, не один, Денчик! У меня братва есть!
— Братва, — повторил я. — Так. С этого места подробнее.
— А чё подробнее! — Толик воодушевился, аж рассол пошёл рябью. — Созовём пацанов, устроим этой стерве засаду! Она заходит такая, вся в пальто, а тут мы! И напихаем ей за щёку… полный бак бензина! Она вспыхнет, как «шестёрка» Саныча тогда за гаражами!
— План огонь, — кивнул я. — В прямом смысле. Один вопрос: что за пацаны?
— Ну как! Пацаны с района! Меня там каждая собака уважает! — Толик приосанился, насколько можно приосаниться, будучи головой. — Вот, значит, первый: Гриха Сквозной. Здоровый бык, метра два. Его так зовут, потому что через него смотреть можно, ну, просвечивает чутка. Худой, наверное, от нервов.
Я медленно поставил кружку.
— Просвечивает.
— Ну да, экология же, промзона. Дальше: Колян с теплотрассы. Серьёзный мужик, ты его знаешь, лица нет.
— В смысле не выразительное?
— В смысле нет. Гладко там. Он после аварии странный стал, но пацан ровный, слово держит. Потом Лёха Семь-на-восемь!
— Ну хоть не Лёха Шесть-Семь…
— У него с головой беда, зато рук четыре, в драке незаменим. И Митрич ещё, старой закалки мужик. Правда, он днём не может, рассыпается на свету. Но ночью зверь!
С каждым пунктом этого списка картина складывалась всё отчётливее. Братва Толяна делилась ровно на две категории: те, кто мне не поможет, и те, от кого потом придётся отбиваться белизной. Прозрачный Гриха, безликий Колян и рассыпающийся Митрич были, судя по всему, ровно теми ребятами, про которых в моих ночных инструкциях писали «не впускать, не разговаривать, не смотреть в глаза».
— Толян, — осторожно сказал я. — А тебе не приходило в голову, что твои пацаны… ну… слегка необычные?
— Да обычные пацаны! — Банка обиженно булькнула. — Ну, потрёпанные жизнью, да. Так время какое, Денчик! Безработица, палёная водка. Тут любой рассыпаться начнёт.
— Понял. Вопрос снят. — Я потёр переносицу. Чего, спрашивается, ожидал, Толян не меняется. — Короче, засаду с бензином отменяем. Твоя братва либо разбежится, либо съест меня раньше, чем гостья вернётся. И потом, проблема не в ней. Проблема вот тут.
Я постучал носком кроссовки по Нижнему ящику. Оттуда, как мне показалось, ответили. Хотя, скорее всего, просто бутылки звякнули.
— Я должен решить, что дать тому мужику в зеленом: обычный квас или тот, от которого у терминала латынь в глазах двоится.
— А чё тут решать? — искренне удивился Толик. — Дай обычный, а палёный мне отдай. Я неприхотливый, пью всё. Делов-то.
— Ага. А завтра днём сюда придёт дама с полусотней зубов и начнёт разбирать меня на позвонки. У неё, между прочим, официальный допуск. Мной же и выданный.
— М-да, — Толик посопел. — Попал ты, Денчик. Это как когда Витёк у Рыжего бабки взял и Косому не отдал. Куда ни дёрнись, везде рёбра пересчитают.
— Спасибо, очень поддержал.
— Да погоди ты! — Банка качнулась ближе, лицо Толика прижалось к стеклу, расплющив нос. — Слышь. А зелёный плащ, говоришь? И пальцев четыре?
Я насторожился. Когда Толик делает такое лицо, из его мутной памяти обычно всплывает что-то полезное. Или что-то страшное. Чаще всего и то, и другое сразу.
— Ну?
— Да так… — Толик задумчиво пожевал губами, пытаясь дотянуться языком до вечного кусочка укропа. — Знакомый вроде типаж. Крутилось что-то такое по району… Чёт с ним эдакое было связано, нехорошее… Не, не помню. Ты это, капни водочки, а? У меня от неё память просветляется.
— У тебя от неё память отключается.
— Одно другому не мешает!
Часы на моей руке тихо щёлкнули стрелкой. Полночь.
Где-то за стальными рольставнями, в темноте Веретейского тупика, хлопнула дверь трамвая. Хотя трамваи в наш тупик после одиннадцати не ходят.
Котя поднял голову и повернул уши в сторону входа. Минуту мы с Замом и Толяном слушали ночь: я с шваброй наперевес, зам по безопасности с ушами-локаторами.
Ночь молчала. Никто не скребся, не выл. Даже квас продать не просили.
Кажется, трамвайный хлопок за рольставнями так и остался хлопком.
— Отбой тревоги, — сказал я и посмотрел на пустое ведро у прилавка. После Шлёпы оно стояло сухое, как моя стипендия. А правило из инвентарной гласило чётко: ведро с белизной должно быть заполнено минимум наполовину. Всегда.
За нарушение, подозреваю, терминал вычитает из зарплаты. А ещё за нарушение иногда вычитают из продавца, причём по частям. В Правилах не написано, но кто знает?
Подхватив ведро, я двинул в инвентарную. Котя потрусил следом, распушив хвост трубой. Ему было интересно: двуногий подчинённый куда-то идёт с гремящей штукой, вдруг там сосиски.
В инвентарной привычно шибануло хлоркой и прелой ветошью. Я нацедил белизны из канистры, разбавил водой на глазок, помешал черенком швабры, как бармен потустороннего бара. Котя сидел в дверях и наблюдал за моими манипуляциями с видом придирчивого технадзора.
— Принимаешь работу? — спросил я. — Пропорции по ГОСТу: часть хлорки, две части воды, три части моей ненависти к сверхурочным.
Технадзор зевнул и почесал ухо задней лапой. Значит, принято.
С полным ведром я вырулил обратно в коридор. И на полпути к залу зацепил краем глаза то, чего цеплять совершенно не хотел.
Дверь моей жилой подсобки стояла приоткрытая.
Из щели на бетонный пол коридора ложилась тёплая жёлтая полоска света. А вместе со светом наружу сочились голоса. Тихие, женские, с воркующими смешками.
Я застыл с ведром в руке. По всем законам мироздания эта дверь должна быть закрыта, свет потушен, а внутри должно быть ровно ноль человек. Мою раскладушку от всего мира отделяют стальной лист и три засова. Ключ лежал у меня в кармане жилетки, я проверил его на ощупь. Лежал, родимый, никуда не делся.
А голоса за дверью хихикали.
Котя рядом со мной решил, что пора перестать быть милым. Шерсть на загривке поднялась, спина выгнулась дугой, и он тихо, утробно зашипел в сторону света.
— Понял тебя, зам, — вполголоса сказал я. — Занесено в протокол.
Ведро я аккуратно поставил у стены, готовый вернуться к нему в любой момент. Потом рывком распахнул дверь.
На моей раскладушке, прямо на ортопедическом матрасе, за который я отдал кровные рубасы, возлежали две девицы.
Незнакомые. И до неприличия симпатичные, из тех, что в моём районе не водятся даже проездом. Одна блондинка, другая брюнетка, обе в нарядах, которые по метражу ткани проигрывали носовому платку.
Одна игриво поглаживала другую по бедру, вторая накручивала локон на палец. Увидев меня, обе разулыбались и разом похлопали ладошками по матрасу: иди, мол, к нам, тут тепло и интересно.
— Дени-и-ис, — проворковала блондинка. Имя моё она откуда-то знала, что уже само по себе шло по разряду плохих новостей. — А мы тебя ждём-ждём…
— Ты такой уставший, — подхватила брюнетка, потягиваясь так, что где-то в мире заплакал один хореограф. — Иди к нам, отдохни. Разомнем тебе спинку… и не только…
Стоял я в дверях и смотрел на всё это великолепие. Не спорю, картинка была из тех, что студент видит обычно только во сне и в рекламе сомнительных сайтов.
Только вот попасть в мою запертую комнату эти красавицы могли одним-единственным способом. Тем же, каким туда попадает вся прочая ночная фауна: никаким.
А значит, с высоких шансом у этих девах в трусах притаилось щупальце с присосками. А может быть и не одно.
К тому же в памяти у меня, как гвоздь в доске, сидела строчка из листка на двери.
«Если ты видишь на своей раскладушке спящего незнакомца — включи обогреватель-козёл на максимум и выйди за дверь на 5 минут. Помещение очистится».
Про двух бодрствующих незнакомок в неглиже инструкция умалчивала. Но я рассудил, что это частный случай общего правила. Комбинаторика, третий курс.
Молча, не сводя глаз с гостий, я прошёл к обогревателю. Девицы оживились, заворковали громче, блондинка потянулась ко мне рукой с очень длинными ногтями.
Щёлк. Тумблер козла поставил на максимум. Спираль загудела и начала наливаться малиновым.
— Ой, а зачем жарко?.. — начала брюнетка.
— Профилактика, — сказал я, развернулся и вышел, захлопнув за собой стальную дверь. Ключ дважды провернул в замке.
Пять минут, значит. Я привалился спиной к стене коридора, скрестил руки на груди и стал ждать, поглядывая на дедовы часы.
Первые секунд двадцать из-за двери доносилось разочарованное щебетание.
— Дениис, ну ты чего… Вернись, мы же скучаем… Тут жарко становится, малыш…
Потом тон сменился. В голоса вползла тревога. Ручка на двери задергалась.
— Дверь… почему дверь… открой дверь…
А потом голоса начали ломаться. В сладкое воркование вплелись помехи, как в старом радио между станциями: скрежет, клёкот, что-то многослойное, как будто говорили уже не два рта и не два горла.
— ОтКРой… отКРОЙ ДВЕРЬ… ЖЖЁТСЯ…
Дверь содрогнулась от удара. Потом ещё раз, сильнее. Четыре миллиметра стали загудели, с косяка посыпалась побелка. Изнутри в дверь молотило что-то явно потяжелее двух худеньких девушек. Голоса, окончательно потеряв человеческое, слились в двухголосый рёв.
Котя шипел на дверь со всей своей кошачьей яростью, но делал это грамотно: из-за моей ноги.
Стратег. Весь в меня.
— ВЫПУСТИ! ВЫПУСТИ НАС, ЛИЧИНКА! МЫ СОЖРЁМ ТВОЁ…
— У меня не общежитие, — сообщил я двери, не меняя позы. — И не приют для бомжей с теплотрассы. И уж тем более не резиденция для онлифанщиц. Хотите жить в моей подсобке — оформляйте временную регистрацию и вносите залог за два месяца. Москва, крошки. Тут даже нечисть без прописки не живёт.
Дверь ухнула так, что дрогнул пол. Из щели под ней потянуло жаром и странным сладковатым дымком, как от плавящейся пластмассы. Рёв взлетел до визга, в нём зашипело, забулькало, как пар из-под крышки, а потом…
Потом всё стихло. Разом, как обрезало.
Я выждал ещё полминуты по часам, для верности. Стрелка честно отсчитала тридцать секунд тишины. Тогда я повернул ключ и приоткрыл дверь.
В комнате было жарко, как в сауне. Козёл гудел, малиновая спираль победно светилась. Раскладушка стояла на месте, матрас цел, ни следа когтей.
А на полу возле двери лежали две аккуратные горстки серого пепла. Одна чуть побольше, другая чуть поменьше. Блондинка и брюнетка, надо полагать.
— Красота, — искренне сказал я, выключая обогреватель. — И главное, бесплатно. На белизне сэкономил. Только расходы на электричество, его генератор жрёт, но не я оплачиваю.
Жаба внутри меня удовлетворённо кивнула и сделала пометку в своём гроссбухе.
— ДЕНЧИК! — заорал из зала Толик. Голос его, глухой и булькающий, легко пробивался через дверь и стены. — Э! Слышь! Чё там за движ был⁈ Чё за девки орали⁈ Почему меня никто не позвал, я не понял⁈
Прихватив ведро с белизной, я вернулся в зал и водрузил его на штатное место под прилавком. Толик в банке крутил глазами, как перископами.
— Ну⁈ Чё за тёлки?
— Две дамы лёгкого поведения и тяжёлой судьбы, — сказал я, доставая совок. — Забрались ко мне в комнату через запертую стальную дверь, легли на мой матрас и звали отдохнуть.
— И ты⁈
— И я включил обогреватель.
— Обогрева… — Толик поперхнулся рассолом. — Денчик, ты дурной⁈ К тебе две мочалки сами пришли, сами легли, а ты их… батареей⁈ Да меня б туда пустили, я б… я бы…
— Ты бы стал третьей горсткой пепла, только в банке. Запечённая голова в рассоле, блюдо дня.
— Да ладно тебе. — Толик мечтательно закатил глаза. — Зато какие последние минуты, а! Не то что у меня тогда, с подъёмником…
Я ушёл в подсобку с совочком и вымел обе горстки. Котя сунулся следом, обнюхал пепел на совке, фыркнул и брезгливо потряс задней лапой, будто наступил в лужу. Экспертное заключение зама по безопасности: дрянь, в пищу непригодно.
— Согласен, — сказал я и отправил бывших красавиц в мусорное ведро, к останкам Шлёпы. Ведро у меня сегодня прямо братская могила.
Вернувшись за кассу, я плюхнулся на стул и посмотрел на часы. Половина первого. И вот что интересно: руки не трясутся, пульс ровный, только пить хочется.
Полтора месяца назад от одной приоткрытой двери с голосами я бы поседел и уволился прямо через окошко. А сейчас невидимки по стенам, мимики на матрасе, пепел совочком — рутина. Пункты в невидимом чек-листе смены. Смёл, протёр, пробил по кассе, работаем дальше.
Привык. Страшное, если задуматься, слово. Но задумываться было некогда. Потому что настоящая проблема сидела не в тёмных углах, а носила алое пальто и в своих многочисленных зубах сжимала моё личное приглашение заходить днём.
Вот тут аналитика буксовала, как «жигуль» в ноябрьской каше. Я раскладывал ситуацию и так, и эдак, и всякий раз выходило одно. Ночью у меня крепость: рольставни, УФ-лампы, белизна, Правила. Ночью я хоть кого встречу по регламенту.
А она придёт днём. Просто откроет дверь под звон колокольчика, войдёт вместе с бабульками за кефиром, в солнечном свете, мимо всех моих оборонительных рубежей, которые днём выключены за ненадобностью. И никакое Правило её не остановит.
Что-то мне подсказывало: дамочку, которая хлещет яд из горла, как квас, хлоркой не проймёшь. Разве что разозлишь. А злить существо, обещавшее разобрать меня на позвонки, стратегия так себе.
Оставался последний ход. Я вытащил телефон и открыл «Телегу».
«Шеф, нужен совет. Ситуация: дневной посетитель из нестандартного сегмента. Имеет дневной допуск в Магазин (мой косяк, признаю). Требует передать её знакомому товар не с нашей приёмки. Состав товара терминал определил как критический. В случае отказа обещает мне расторжение трудового договора. Вместе с позвоночником. Прошу инструкций».
Отправил. Сообщение улетело, и рядом с ним повисла одна серая галочка.
Я подождал. Обычно Директор отвечает в течение минуты, в любое время суток, будто вообще не спит. Ответы приходят даже там, где связи нет в принципе, я проверял на складе.
Галочка висела одна. Не прочитано.
Пять минут. Одна галочка.
Десять прошло. Одна, сука, галочка.
Я долил себе чаю и посмотрел на экран ещё раз, как будто от моего взгляда что-то могло измениться. Не изменилось, конечно же.
— Понятно, — сказал я вслух.
— Чё понятно? — отозвался Толик.
— Всё понятно. Шеф в игноре. А шеф в игноре не бывает, значит, это не игнор, а позиция. — Я отхлебнул с хлюпаньем. — Перевожу с корпоративного: «Кротов, ты сам выдал допуск, это твой личный кассовый разрыв. Магазин в частные обязательства сотрудника не впрягается. Разруливай своими силами и не забудь про KPI».
— Сурово, — оценил Толик. — Хотя по понятиям, если честно. Сам зверя на хату позвал, сам с ним и разбирайся. У нас за такое…
— Спасибо, Толян. Твоя моральная поддержка, как всегда, бесценна и бесполезна.
— Обращайся, братуха.
Я убрал телефон и уставился на Нижний ящик. Там лежала бутылка, из-за которой весь сыр-бор. Ждущая человека в зелёном плаще с четырьмя пальцами на правой руке.
В стальную дверь ночного окошка постучали.
Три раза, неторопливо, с достоинством. Так стучит клиент, который знает, что ему откроют.
Котя поднял голову. Толик заткнулся на полуслове. Я поставил кружку, поправил бейджик и поднялся со стула.
Первый гость пожаловал.
Я подошёл к бронестеклу и выглянул наружу.
Пусто. Лишь жёлтый круг от фонаря, мокрый асфальт, серая морось. Ни зелёного плаща, ни вообще кого-либо живого.
— Ошибся адресом, — пробормотал я и сделал шаг назад, к прилавку.
ТУК. ТУК. ТУК.
Металл двери снова гулко отозвался. Тяжёлый, размеренный звук, от которого по спине пробежал неприятный холодок.
Я вернулся к «амбразуре». Всмотрелся в темноту, прижавшись лбом к стеклу, и скосил глаза вниз, в слепую зону прямо под козырьком.
Там кто-то сидел.
Огромная чёрная псина. Размером с хорошего телёнка, с короткой и блестящей от сырости шерстью. Купированные уши смотрят вертикально вверх.
Она сидела на мокром асфальте идеально ровно, как египетская статуя, и смотрела прямо на меня, задрав морду.
Только глаза у неё были не собачьи.
Свет уличного фонаря падал так, что я видел их абсолютно чётко. Никакой звериной мути. На меня смотрели осмысленные, пугающе умные человеческие глаза с бледно-серой радужкой. Белки чуть желтоватые, с полопавшимися капиллярами. И они не моргали. Совсем.
Но волосы на голове у меня зашевелились совсем не из-за глаз.
Ночное окошко прорезано на уровне моей груди. Псина сейчас сидит внизу. Чтобы постучать в сталь на такой высоте — тяжело, с достоинством, три раза подряд — этой твари пришлось бы встать на задние лапы.
И стучать явно не хвостом.
Я сглотнул. Псина по ту сторону стекла чуть склонила массивную голову набок, продолжая буравить меня взглядом.