Утро началось с редкой роскоши: я выспался. Пары сегодня стояли аж с трёх часов, поставка приехала без сюрпризов, подъёмник в шесть утра прогудел свои положенные три раза, как приличный.
Позавтракав дошираком с сосиской (Котя получил свою долю первым, у нас тут субординация), я достал мятую бумажку с номером, который Гена нацарапал мне ранее.
Гудки шли долго. Потом трубка рявкнула бодрым басом:
— Слушаю!
— Гена, здравствуйте. Это Денис, из «Продуктов 24». Вы говорили, если что по…
— О-о, командир! — обрадовалась трубка так, будто я выиграл в лотерею и звоню делиться. — Помню, конечно! Чего у тебя? Проводка искрит?
— Не совсем. Нужно решётку на вентиляцию наварить. Капитальную. А то лазает всякое.
— Коты, что ли?
— Ну… — я припомнил ту жуткую многорукую штуку. Мужик-кепка про нее явно забыл. — Скажем так, очень наглые коты.
— Понял, не продолжай! — хохотнул Гена. — Жди, через пару часов буду. Только за Любаней в поликлинику заскочу.
При слове «Любаня» у меня дёрнулось веко, но по телефону этого, к счастью, не видно.
Приехал он даже раньше. Подкатил на видавшей виды «Ниве», из багажника которой торчали сварочник, болгарка и моток кабеля толщиной с удава. Сам Гена был румяный, выбритый, на нём красовалась клетчатая рубаха. И пахло от него нормальным мужским одеколоном, а не ледяным ментолом, которым он глушил запах перега… страха той ночью.
Дневная версия. Полная комплектация, плюс адекватность, минус все воспоминания о том, как куролесил ночью.
— Зинаида, красавица! — гаркнул он с порога тёте Зине, которая как раз принимала смену. — Всё хорошеешь!
— Хорошею, — согласилась тётя Зина с интонацией человека, которому до пенсии четыре года и плевать на всё, кроме сериала. — Гречу брать будешь? Скидка последний день. Подорожала опять, ироды.
— Возьму, Любаня велела! — Гена сгрузил сумки у входа и стиснул мою ладонь так, что хрустнули костяшки. — Ну, показывай, командир, где тут твои наглые коты лазают!
Я повёл его на склад. Гена глянул на вентиляционную решётку, вернее, на то, что от неё осталось, и протяжно присвистнул.
— Ни хрена себе котики. Тут медведь лез, не иначе. Смотри, как металл вывернут, наружу и вбок. Это ж какая масса нужна…
Магазин по какой-то причине до сих пор не восстановил решетку после пьяного вояжа Толика. То ли энергию экономил, вентиляция не фасад, то ли ждал прямого приказа Директора.
— Район у нас такой, — уклончиво сказал я. — Фауна разнообразная.
— Да уж вижу. — Он поковырял пальцем рваный край. — Ладно, излагай, чего хочешь.
Я изложил техзадание, отрепетированное перед зеркалом. Решётка из толстой арматуры, наваренная намертво. Но посадить её надо на изоляторы, чтобы пустить по металлу ток. Санитарный барьер против крупных вредителей, всё по СанПиНу, документы имеются.
Ожидал вопросов. Гена вместо этого прищурился с хитрецой бывалого человека:
— Грамотно придумано. Шпана местная сунется лапами, а ей по пальцам хрясь! Один раз дёрнется, второй раз за квартал обходить будет. Я в девяностых так гараж защищал, три магнитолы спас. — Он деловито обстучал стену вокруг проёма. — Не боись, студент, сделаем по красоте. Только учти: от розетки твоих «котов» разве что пощекочет. Источник нужен посерьёзнее.
— Есть источник, — сказал я. — Сначала покажу управление.
В зале Гена обошёл прилавок и уставился на Терминал. Пузатый бежевый монитор глядел на него зелёными буквами, рядом лежала клавиатура весом с кирпич.
— Задумка такая, — объяснил я. — Реле заводим на Терминал, чтобы ток пускался кнопкой с кассы. Начальство обещало программную часть, с меня железо.
Гена уважительно щёлкнул по тугой клавише. Клавиша ответила звуком затвора.
— Аппарат — динозавр, — вынес он вердикт. — Но, по ходу, с модификациями. Ишь, светится как. «Умный дом» для ларька, значит? Ну вы, молодёжь, даёте. Скоро холодильник будет сам за пивом бегать. — Он поскрёб подбородок. — Ладно, дело плёвое: пустим слаботочный управляющий кабель от кассы до щитовой, там замкнём на силовой контактор. Кнопку нажал, контактор щёлкнул, на решётке праздник.
— И никакой мистики, — вставил я.
— А какая тут мистика? — искренне удивился Гена. — Физика восьмого класса.
У меня слегка дернулось веко. Где-то в невидимом офисе Директор, наверное, прослезился от самодовольства.
Дальше мы пошли в щитовую. Я открыл тяжёлую дверь, щёлкнул выключателем, и Гена увидел ЕГО.
«Урал-1978» стоял в углу, пузатый, чугунный, в разводах старого масла. Гена застыл на пороге, как искусствовед, которому в сельском клубе показали подлинник Рембрандта.
— Мать честная… — выдохнул он и пошёл к генератору медленным шагом паломника. Огладил чугунный бок, простучал костяшками, заглянул под кожух, проверил клапана. — Студент, да это ж неубиваемая зверюга! Такие на резервных бункерах стояли, на узлах связи! Ему сносу нет, он твоих внуков переживёт. Да он тебе не то что решётку, он трамвайную линию запитать может!
— Вот от него и будем питаться, — сказал я. — Начальство настаивает. Говорит, ток у него… правильный.
— Это да, — с чувством согласился Гена, поглаживая генератор, как призового жеребца. — Там ток с характером. Не то что нынешний, из сети, писклявый.
Я решил не уточнять, что «писклявый» ток здешняя фауна употребляет вместо компота.
И тут Гена нахмурился. Он присел у стартерного узла, поковырялся, оглянулся на меня с недоумением:
— Слушай, а как вы его заводите, если сеть падает? Электростартер-то тут сгорел лет десять назад, вон обмотка спеклась вся.
— В смысле как? — не понял я. — Руками. Дёргаю за рычаг, он и заводится.
Гена выпрямился и осмотрел меня с ног до головы. Так осматривают человека, который заявил, что вчера пешком сходил на Луну.
— Студент, не трави байки. У этого дизеля компрессия такая, что его холодным с ручки два здоровых мужика еле проворачивают. А то и трактором с толкача дёргают, я сам видел на Северах. Ты его физически один не провернёшь, массы не хватит. Тебя этот рычаг обратно отбросит и руку в трёх местах сломает, скажи спасибо, если не в челюсть.
Я открыл рот. И закрыл.
Потому что память услужливо подняла из глубин ту ночь. Погасший свет, удары в рольставни, шевелящиеся тени на потолке. Я тогда влетел в щитовую, упёрся ногой в станину и несколько раз дернул рычаг. Не особо напрягаясь, между прочим, я ещё успел подумать, что заедает меньше, чем дверь в универской столовой.
Стоп. А ведь мужик прав. Я вешу семьдесят два кило вместе с ботинками и совестью. Грузчиком я, конечно, поработал, но два здоровых мужика — это не про меня даже в самых смелых мечтах.
Выходит, бонус к Силе, который Терминал начисляет за оборону точки, работает не только когда лупишь тварей шваброй по расписанию? Система меня втихую усилила в критический момент? Или это адреналин выдал режим халка, а я и не заметил?
И главное, что тревожнее: подарок это или аванс, который потом попросят отработать?
— Э, командир, ты чего завис? — Гена помахал ладонью у меня перед лицом.
— Да так, — я включил дежурную улыбку продавца. — Гена, ты просто не представляешь, на что способен студент, когда ему грозит материальная ответственность за протухшую молочку. Адреналин окрыляет. Я в ту ночь, наверное, и «Ниву» твою бы завёл. С толкача. В одиночку. В гору. Ага…
Гена заржал, хлопнул меня по плечу, но взгляд у него остался чуть озадаченным. Как у человека, который посмеялся над анекдотом, а потом задумался, точно ли это был анекдот.
— Ладно, силач, — он покачал головой. — Сегодня тебя адреналин окрыляет, а завтра позвоночник в трусы осыплется. Не дело это. Спину надо беречь смолоду, я вон свою на Северах не берёг, теперь к погоде ною, как радиоприёмник. Давай я тебе сюда пускач механический приспособлю.
— Какой пускач? — заинтересовался я. — Электричества-то нет, когда он нужен. В этом вся беда.
— Пружинный стартер! — Гена оживился и стал чертить пальцем в воздухе. — Я такие на Северах на старые дизеля ставил, на метеостанциях. Механика чистая, ни грамма электроники. Внутри пружина стоит, мощная, как у танкового люка. Ты берёшь трещотку и потихоньку, без напряга, накручиваешь её заранее. Хоть одной рукой, хоть за чаем. Она энергию копит и держит. А как свет рубят — ты просто бьёшь рычажок сброса: БАЦ! Пружина раскручивает маховик, маховик проворачивает дизель, и зверюга заводится сама! Надёжно, как автомат Калашникова, только смазывать не забывай.
Я мысленно прокрутил схему. Больше не рвать спину. И молиться не надо, чтобы Система в нужный момент подкинула халявный бонус к Силе. Заранее взведённая пружина, один удар по рычагу, и свет есть.
— Гена, — сказал я проникновенно, — ты гений. Делаем.
— А то, — скромно согласился гений. — Пружину я со старой базы притащу, там списанного добра на три войны.
Настал деликатный момент оплаты. Деньги Гена брать отказался наотрез, замахал руками:
— Обижаешь, командир! Я ж сказал: по гроб жизни обязан. Ты мне тогда… — он запнулся, и я увидел, как его память споткнулась о ретушированную дыру на месте той ночи, — … ну, короче, выручил ты меня по-человечески, вот!
Чем именно я его выручил, дневной Гена сформулировать не мог. Ночью я прятал его от трёхметровой супруги с бигуди из колючей проволоки и пробивал ему спасительный чек на батон. Днём от этого осталось только тёплое чувство необъяснимой благодарности. Мозг у них с Любой работает как хороший фотошоп: всё лишнее замазывает фоном.
Сошлись на бартере. Я выдал с Нижнего Ящика блок хороших сигарет и пакет зернового кофе из тех, что подороже.
— Кофе Любане отдай, — сказал я. — Женщинам приятное надо делать.
— О, это ты в точку! — расцвёл Гена. — Любаня кофе уважает! Сядет вечером с чашечкой, добрая делается, хоть верёвки вей.
Веко у меня дёрнулось второй раз за день. Я представил, как ночная Любаня, три метра хтони, сидит с чашечкой и добреет… и решил, что в мире есть картины, которые лучше не воображать на голодный желудок.
Дальше начался монтаж. Гена работал красиво, как работают люди, у которых руки умнее головы, а голова при этом тоже не дура. Болгарка визжала, нарезая арматуру, потом Гена надел маску, и по складу полетели синие брызги сварки. Запахло жжёным металлом и грозой, по стенам заплясали резкие тени.
Котя устроился на коробке в углу и заворожённо пялился на искры круглыми глазами. В них плясали синие точки.
— Так, — я сгрёб кота в охапку. — Нефиг на сварку смотреть, зрение посадишь. Ты у нас зам по безопасности, а не зам по слепоте.
Кот выразил протест всем телом, недовольно извиваясь, но был вынесен в подсобку и утешен любимой сосиской. Вредно, как говорила Марина, зато вкусно. Должность обязывает идти на компромиссы.
Часа через три решётка стояла. Толстая, частая, наваренная на совесть, она сидела на белых керамических изоляторах и выглядела как окно в тюрьме строгого режима для очень одарённых заключённых. От неё вдоль стены, аккуратно, с хомутами через каждые полметра, уходил медный кабель в щитовую. Второй, тонкий, тянулся от щитовой к прилавку и нырял под кассу.
Гена вытер руки ветошью и провёл финальный инструктаж:
— Контактор в щитовой, вот на этой колодке. Кнопкой с кассы замыкаешь цепь, ток идёт на решётку. Пружинный стартер на неделе привезу и поставлю. И слушай сюда, командир, главное: пока барьер под напряжением, сам к решётке не лезь. Даже пальцем. Даже проверить. Ток не разбирает, умный ты или дурак.
— Гена, я продавец. У меня инстинкт самосохранения прокачан лучше, чем у сапёра.
— Все так говорят, — мрачно сказал Гена, — а потом стоят с причёской дыбом и глазами по пять рублей. В лучшем случае.
В этот момент рабочий телефон пиликнул. «Телега», Директор_24:
«Кротов. Программное обеспечение установлено. Активация барьера: клавиша Scroll Lock. Выбрал её, потому что ей всё равно никто никогда не пользовался. Не благодари».
Я хмыкнул. В кои-то веки бесполезная клавиша обрела смысл жизни. Завидная судьба, не всем так везёт.
— Ну, командир! — крикнул Гена со склада, отходя от решётки на почтительные три шага. — Пробуй!
Я встал за кассу. Положил палец на Scroll Lock. Момент, между прочим, торжественный: не каждый день студент-третьекурсник вводит в строй оборонительный рубеж на дизельной тяге семьдесят восьмого года.
— Внимание на экран, — сказал я в пустоту и нажал.
Терминал сухо пиликнул. По зелёному экрану пробежала строка:
[АКТИВАЦИЯ САНПИН-БАРЬЕРА. РАЗРЯД ПУЩЕН.]
Из глубины склада донёсся звук, от которого душа радовалась: громкий, сочный, злой треск электрической дуги. По коридору поплыл свежий грозовой запах, как после ливня, только с характером.
— Работает! — восторженно заорал Гена. — Ух, как плюётся! Это ж не решётка, это ж… это ж электрический забор с высшим образованием!
Я нажал клавишу ещё раз, отключая разряд, и позволил себе улыбку. Терминал тем временем дописал вторую строку, специально для меня:
[БАРЬЕР В РЕЖИМЕ ОЖИДАНИЯ. СЧЁТЧИК ВРЕДИТЕЛЕЙ: 0. ТАРИФ: 500 РУБ/ЕД.]
Ноль. Пока ноль. Но я-то знал эту вентиляцию: ночная публика у нас настырная, реклама им не нужна, они сами придут. И каждый, кто сунется, теперь не проблема, а строчка дохода.
Гена собрал инструмент, забрал сигареты и кофе, долго тряс мне руку и уехал, пообещав пружинный стартер «в лучшем виде, как для себя». Я проводил «Ниву» взглядом и подумал, что этот человек ночью рубит нечисть шваброй с каменным лицом, а днём переживает за мой позвоночник. И которая из версий настоящая, не знает, похоже, даже он сам.
Вернувшись, я выпустил Котю из подсобки. Кот прошёлся вдоль прилавка, обнюхал новый кабель, покосился на склад и уселся умываться с видом инспектора, принявшего объект без замечаний.
— Поздравляю, зам, — сказал я ему. — У нас теперь дырка в стене приносит по пятьсот рублей с носа. Или что у них там вместо носа…
Вечером этого же дня, после пар
Терминал светился зеленым, как аквариум с ядовитой рыбой, и требовал от меня решения.
На балансе висело сорок семь тысяч с копейками. Красивая цифра. Такую сумму приятно рассматривать, гладить взглядом, представлять, как она превращается в первый взнос за съемную однушку с нормальным душем и окнами не в промзону.
Вместо этого я собирался потратить ее на камеры.
Курсор мигал над каталогом. «Камера наблюдения „Спектр-1“, 15 000 ₽ за точку установки». Я уже час гонял по экрану схему магазина, прикидывая, куда воткнуть глаза.
Логика простая, курьерская. Крыша, чтобы видеть туман раньше, чем он увидит меня. Вентиляция, чтобы смотреть в лицо тем, кого буду угощать током и шваброй. И фасад, потому что у входной двери две мертвые зоны, а мертвые зоны в этом магазине имеют свойство оправдывать название буквально.
Внутренний жабо-бухгалтер бился в истерике. Тридцать тысяч, Денис! Это аренда! Или три месяца нормальной еды! Или, в конце концов, почти новый ноутбук вместо твоего кирпича, который греется, как обогреватель «козел»!
— Заткнись, — сказал я ему вслух и нажал Enter.
Клавиша щелкнула с сочным печатным звуком, отполированная пальцами тех, кто работал здесь до меня. Судя по надписи «Беги отсюда» за обогревателем, не всем из них помогли камеры. Но им, возможно, просто не хватало бюджета.
[СПИСАНИЕ: 45 000 ₽. МОНТАЖ ОБОРУДОВАНИЯ: ИНИЦИИРОВАН.]
И тут же началось.
Сначала сверху донесся звук, который я предпочел бы никогда не слышать в здании, где живу. Совсем не дрель и не шуруповерт. Влажный, тягучий хруст, как будто кто-то очень большой медленно ломает хрящи. Или наоборот, отращивает новые.
С потолка над стеллажом с консервами посыпалась бетонная крошка. Потом в вентиляции что-то чавкнуло, глубоко и удовлетворенно, словно стена проглотила кусок мяса. И следом сухой, аккуратный щелчок. Так щелкает объектив, наводясь на резкость.
Я стоял посреди зала и смотрел в потолок с философским спокойствием человека, который это уже проходил. В прошлый раз, когда я заказывал камеру в зал, магазин точно так же кряхтел, чавкал и выращивал себе новый глаз прямо из бетона. Не монтировал. Именно выращивал, как организм отращивает недостающий орган.
Я стараюсь об этом не думать. В моем трудовом договоре нет пункта «осмысление природы работодателя», а бесплатно я такими вещами не занимаюсь.
— Денчик! — забулькало со стеллажа за спиной. — Слышь, Денчик, ты че творишь⁈ Ты Магазину стероидов вколол, что ли? У него бетон пучится, я отсюда вижу! Вон, потолок шевелится, как живот у беременной!
Я повернул банку лицом к себе. Толик прижался щекой к стеклу, глаза навыкате крутились к потолку, укропинка плавала возле уха.
— Это камеры, Толик. Система видеонаблюдения. Безопасность, ага?
— Камеры⁈ — Голова возмущенно качнулась, банка звякнула о полку. — Большой Брат следит за нами, ё-маё! Я в этой стране на учёте в ментуре, а теперь еще и под колпаком⁈ Слышь, а на меня она пишет? Ты это… прикрой меня тряпочкой, а то мало ли. Придут менты, а я тут в банке, некрасиво получится.
— Если менты придут, то банка с рассолом будет наименьшей из моих проблем. Да и у ментов тоже, я представляю, как они охренеют, если наш цирк увидят…
— Тоже верно, — легко согласился Толик. — Ты пацан со связями, отмажешься. Твой Директор где надо подмажет волосатой лапой…
Наверху хрустнуло последний раз, коротко и финально, как будто кость встала в сустав. Крошка перестала сыпаться. Магазин затих, довольный собой.
Я вернулся за прилавок и включил новый монитор в подсобке через удлинитель, выведенный к кассе. Чёрно-белая картинка развернулась на несколько вкладок
Кликнул по крыше: серый рубероид, ржавая труба, кусок вечернего неба с розовым подпалом заката. Кристально четко, до последней трещины в битуме.
Вентиляция: узкий бетонный лаз, пыль, обрывок паутины. Пусто.
Фасад: крыльцо, урна, мертвые зоны у двери теперь как на ладони. Мимо прошла бабушка с тележкой, потом мужик с пакетом, в котором угадывались пельмени и пиво. Классика жанра.
Я нажал F4. Аномальный спектр.
Изображение мигнуло и перекрасилось в ночную зелень. Бабушка засветилась ровным зеленым контуром. Человек, угрозы нет. Мужик с пельменями тоже зеленый. Крыша чистая, вентиляция чистая, туман не подкрадывается.
А вот пельмени у мужика почему-то подсветились красным… Впрочем, это не мои проблемы. Может, ему так вкуснее…
Выдохнул я так, как выдыхают только люди, потратившие кучу бабла на паранойю и получившие взамен чувство контроля. Теперь у этой коробки есть глаза на макушке. Мои глаза. И если какая-нибудь дрянь решит зайти с крыши, я узнаю об этом раньше, чем она узнает про засовы.
Деньги жалко. Но живым деньги нужнее, чем мертвым, это я усвоил быстро.
Телефон пиликнул. Ну и что там у нас… Телега, чат «Лера Соколова».
Опачки… Я открыл сообщение и завис.
«Кротов. Вчера перегнула. Гормоны, ретроградный Меркурий, магнитные бури — нужное подчеркнуть. Извини. Ты живой?»
Секунды три я честно вспоминал, о чем речь. За последние сутки я пропустил через мясорубку событий столько всего, что бытовые конфликты ужались до размера сноски мелким шрифтом.
А, точно. Марина. И та, которая сидела в Марине. Поцелуй, от которого у меня до сих пор странное послевкусие. И Лера, которая после этого разговаривала со мной тоном морозильной камеры.
Стало смешно. Ночью я пускал упырей на фарш, отмахивался кассовым чеком от твари размером с Годзиллу, только что наблюдал, как мой магазин с хрустом отращивает себе глаза из бетона. А девушка переживает, что я мог подцепить какой-нибудь потусторонний сифилис от подозрительной гражданки.
Или… переживает по другой причине?
Я повертел эту мысль в пальцах, как ручку-мультитул, и отложил. Ревность? Лера? Ко мне? Ага, конечно. Где элитная альтушка с верхушки студенческой пирамиды и где парень, спящий на раскладушке за тремя засовами в обнимку со шваброй. Разные весовые категории, разные лиги, разные планеты.
Хотя подтроллить хотелось нестерпимо. Пальцы уже набрали «Соколова, ты что, ревнуешь?», но я стер, не отправив. Есть шутки, которые стоят дешевле, чем последствия. Логистика отношений, всё просчитано.
Написал по-другому:
«Живой. Извинения приняты, магнитные бури амнистированы. Кстати, я только что вбухал кучу деревянных в камеры. Официально заявляю: я теперь самый богатый параноик Веретейского тупика».
Ответ прилетел через минуту.
«Камеры, значит. Кротов, ты либо поумнел, либо у тебя паранойя переросла в стадию „инвестиционная“. Одобряю в обоих случаях».
И следом, без перехода, деловым тоном:
«Есть тема. Ты в выходной свободен? Сходим в Измайловский вернисаж. Барахолка».
«Соколова, если ты зовешь меня выбирать матрешки, то я пас. У меня уже есть кот и голова в банке, сувениров хватает».
«Думай шире. Барахолка — это тонны советского хлама. Значки, мелочь, октябрятские звездочки, старые билетики, чеканка. Вспомни, как Дед-Бездомный отреагировал на советские копейки».
Я вспомнил. Дед тогда смотрел на пятнадцать советских копеек так, как я смотрю на пятитысячную купюру. С нежностью и глубоким уважением.
«На Изнанке это валюта, — писала Лера. — Причем валюта, которую наверху считают мусором и продают по цене мусора. Перед тем как лезть в подвалы Промтеха, нужно вооружиться. Не только шваброй».
Внутренний логист во мне встал по стойке смирно и зааплодировал. Закупка расходников по бросовым ценам с последующей конвертацией по курсу Изнанки. Маржа потенциально в сотни процентов.
Поход на барахолку? Хренушки, в руках арбитражная сделка века!
«Соколова, я тебя обожаю. В строго деловом, партнерском смысле. Едем. Составь список, что искать в первую очередь, а я прикину бюджет закупки».
«Уже составляю. И Кротов… в деловом смысле принято. Другого от тебя и не ждала».
Смайлика не было, но я почти услышал ее фирменную усмешку. Ту самую, полтона иронии, полтона льда.
Часы показывали начало седьмого. За окнами еще держался нормальный, честный дневной свет, только начинающий уставать. По улице шли люди с работы, обычные, зеленые в любом спектре. Тумана нет. Рольставни подняты до упора, дверь распахнута настежь, потому что вечер теплый, а кондиционера в этой крепости не завезли.
Я расслабился. Признаю. Расслабился, как последний стажер.
Из телефона играла какая-то легкая музычка. Котя валялся в своей коробке из-под «Доширака» кверху пузом и позволял чесать себя за ухом, выдавая ровное тракторное мурлыканье. Терминал показывал приятный плюс к Психоустойчивости. Лера кидала в чат список: «мелочь до 61 года отдельно, после отдельно; значки с Лениным брать все, Ильича даже черти уважают; часы „Победа“ даже сломанные…»
Краем глаза я поглядывал на монитор. Прохожие, прохожие, голубь, опять прохожие. Скука. Прекрасная, оплаченная кучей бабла скука.
Я думал о выходных. О том, что жизнь, кажется, выравнивается. Долг закрыт, деньги капают, матрас ортопедический, кот мурчит, красивая и опасно умная девушка зовет на барахолку в деловом смысле. Еще пара месяцев в таком темпе, и можно будет…
Звякнул дверной колокольчик.
— Добрый вечер, — сказал я на автопилоте, не отрывая глаз от экрана, где Лера как раз писала про фарфоровых слоников. — Пакет нужен?
Ответа не последовало. Зато нос уловил запах.
Тяжелый, дорогой парфюм заполнил зал в два вдоха, вытеснив привычную смесь хлорки и паприки. Такими духами пахнут женщины, у которых сумочка стоит как моя годовая зарплата. Но под верхними нотами, на самом дне букета, лежало кое-что еще. Металлический привкус. Старая медь и кровь.
Я знал этот запах. Спинной мозг вспомнил его раньше головы: спина выпрямилась сама, а поясница отозвалась знакомым нехорошим зудом.
Взгляд на инстинктах метнулся к монитору. Камера в зале, аномальный спектр, F4 еще активен. И на экране, в дверном проеме, стояла фигура, обведенная ровным, спокойным, зеленым контуром.
Зеленым. Человек. Угрозы нет. Камера смотрела на гостью и не видела ничего особенного.
Я поднял глаза.
У прилавка стояла девушка в алом пальто такого кроя, что оно, наверное, само гладило себя по ночам. Неспешным жестом она сняла темные очки, сложила дужки и убрала в карман. Губы цвета переспелой вишни тронула улыбка.
Улыбка ширилась. Растягивалась чуть дальше, чем позволяет анатомия человеку, миллиметр за миллиметром, обнажая зубы. Идеально ровные, ослепительно белые, совершенно обычные человеческие зубы.
Только их было слишком много. Точно больше сорока. Два аккуратных, безупречных ряда.
Память услужливо напомнила о первой ночи. Клиентка с бархатным голосом, которая очень хотела внутрь и намекала на кое-что, чего мне до сих пор не хочется. И моя собственная фраза, брошенная тогда с идиотской вежливостью отличника клиентского сервиса: «Приходите еще. Желательно, в дневную смену».
Правило из сказок, старое как мир: нечисть не переступит порог без приглашения.
А я ее пригласил. Лично. С улыбкой. И вот она пришла. Днем. Когда рольставни подняты.
Гостья подошла и оперлась локтями о прилавок, по-хозяйски, как завсегдатай. Длинные ногти с бордовым маникюром легонько прошлись по столешнице. Звук получился тонкий и мерзкий, словно бритвой провели по стеклу.
Котя не зашипел. Мой заместитель по безопасности, живой детектор угроз, дрых в коробке кверху пузом и во сне перебирал лапами. Толик на полке молчал, повернутый лицом к стене.
Камера рисовала вокруг нее умиротворяющий зеленый контур: все в порядке, гражданка, проходите.
Вся моя система безопасности хором утверждала, что передо мной обычный человек.
А я смотрел на улыбку, в которой зубов было штук на десять больше, чем описано в любом учебнике стоматологии.
— Добрый вечер, Сменщик, — промурлыкала она. Голос стелился бархатом и одновременно царапал где-то вдоль позвоночника, как ноготь по нервам. — Ты же сам сказал: заходить лучше днем. А я девушка воспитанная. Приглашениями не разбрасываюсь и чужие не забываю. — Улыбка стала еще на пару зубов шире. — Леденцы красные остались?
Про леденцы я ответить не успел.
Она смотрела мне в глаза, и мир вокруг сжался до двух жёлтых точек. Радужка плавилась, как янтарь на огне, а зрачки вытягивались в вертикальные щели. Кошачьи. Нет, вру. У кошек зрачки уютные. Эти пульсировали, сужались и расширялись в рваном ритме, и каждый толчок вбивал меня глубже в пол.
Ноги отказали первыми. Потом руки. Потом, кажется, уволилась вся периферийная нервная система, оставив на посту только мозг, который орал в пустом офисе черепной коробки: «Беги! Кричи! Хватай швабру!»
Тело отвечало гробовым молчанием. Знакомое ощущение, обидно знакомое. Так же меня приморозило при встрече с Расколотой Госпожой. Но тогда меня хотя бы целовали, а в груди поселилось теплое ощущение.
Сейчас у меня в груди назревал только беззвучный вопль.
Гостья перетекла через прилавок. Другого слова не подберу: она не перегнулась, не наклонилась, а именно перетекла, как густой мёд с ложки. Алое пальто даже не зашуршало.
Лицо её приблизилось к моей шее. Дыхание оказалось холодным, как воздух из морозильной камеры с пельменями. Кожей я почувствовал, как губы раскрываются возле сонной артерии.
А потом по вене, медленно, смакуя, прошёлся язык. Длинный, шершавый, с острым кончиком, царапнувшим кожу, точно кошачий, увеличенный раза в три.
Я зажмурился. В голове почему-то крутилась не вся жизнь, как положено, а строчка из трудового договора: «Работодатель не несёт ответственности за увечья, полученные вследствие нарушения регламента сотрудником».
Пункт восемь, если что. Я его трижды перечитывал.
Хруста не последовало.
Вместо него над ухом рассыпался смешок. Мелодичный, искренний, почти детский. Ну, если бы дети умели смеяться так, что волосы на затылке встают по стойке смирно.
Хватка гипноза лопнула. Воздух хлынул в лёгкие со свистом, и я отшатнулся назад, впечатавшись лопатками в стеллаж с сигаретами. Сверху что-то посыпалось, кажется, зажигалки.
Плевать. Инвентаризация подождёт.
— Ой, видел бы ты своё лицо! — Гостья выпрямилась и махнула рукой с бордовым маникюром, как машут подружке, рассказавшей несмешной анекдот. — Всё-всё, выдыхай. Я сытая. Позавтракала перед выходом, как приличная девушка.
— Очень… — голос сорвался на писк, и я откашлялся, возвращая себе хотя бы имитацию баритона. — Очень рад за ваш завтрак.
— И потом, — она наклонила голову, разглядывая меня с симпатией энтомолога, — если ты умрёшь, кто нам будет Товары продавать? Хорошего Сменщика найти труднее, чем девственника в пятницу вечером. Поверь, я искала и то, и другое.
Утешение так себе, но я решил принять. В моём положении принимаешь любые акции и спецпредложения.
Она снова оперлась локтями о прилавок, явно устраиваясь надолго. Духи её наконец добрались до моего носа: что-то дорогое, тяжёлое, с горькой ноткой, от которой во рту появлялся привкус ржавой монеты. Запах хлорки и просрочки, родной запах моего ларька, сдался без боя и отступил куда-то к холодильникам.
— А теперь бесплатный совет, мальчик. — Голос её стал ласковым, почти сестринским. Так старшая сестра объясняет младшему брату, почему не стоит совать пальцы в розетку, уже после того, как он туда их сунул. — Никогда, слышишь, ни-ко-гда не произноси слово «приходите». Тем более с уточнением времени. Это приглашение, а приглашение перекрывает любые Правила. Ночные обереги, соль на порогах, ультрафиолет твой казённый… всё это работает против незваных. А я теперь званая.
Она подмигнула мне с милой улыбкой.
Внутри меня со скрежетом провернулась шестерёнка осознания. Ага, первая смена, вспомнил. Я, весь такой вежливый, с идеальным клиентским сервисом, выдал аномалии пропуск с открытой датой. Просто потому что в «Пятёрочке» так учили прощаться с покупателями.
— И многим я… э-э… успел выдать допуск? — осторожно спросил я.
— А вот это ты уже сам считай. — Она продолжала улыбаться, акуратно, пожалев мои нервы и не показывая весь арсенал. — Считай это моим подарком. За забавную мордашку. У тебя, когда ты боишься, левая бровь дёргается. Прелесть просто.
Я покосился на Котю. Заместитель по безопасности дрых в коробке кверху пузом и даже не дёрнул ухом. То ли рыжий детектор сломался, то ли его выключили снаружи. Второй вариант нравился мне куда меньше.
Толик на полке молчал так старательно, что банка, по-моему, даже не бликовала. Впервые вижу, чтобы трёхлитровая тара излучала желание слиться с интерьером.
— Кстати, — гостья задумчиво провела ногтем по прилавку, — какие у вас тут пробки кошмарные. Сорок минут от Садового ползла. Раньше, помню, через весь город за четверть часа долетала.
— На метро быстрее, — на автомате выдал я.
— В метро душно. И пахнет. — Она сморщила аккуратный нос. — Все эти люди, набитые в один вагон… как консервы. Знаешь, я вообще в последнее время страдаю. Качественный натуральный продукт стало днём с огнём не найти. Всё какое-то… обработанное. Химозное.
— Санкции, — дипломатично предположил я.
— Молодёжь особенно разочаровывает. — Гостья вздохнула с искренней печалью сомелье, которому подали шмурдяк. — Одни энергетики в крови. Таурин, кофеин, ароматизаторы все эти. Глотнёшь, а послевкусие, как от жвачки из ларька. Никакого букета.
Спина у меня покрылась инеем. Я мысленно прикинул собственный состав: три банки энергетика за вчерашние сутки, крепкий чай и лапша со вкусом «курица гриль». По её меркам я был не продуктом, а пищевым мусором.
Впервые в жизни порадовался своему всратому рациону.
— Зато у стариков кровь густая, настоянная, — мечтательно продолжила она и тут же засмеялась, глядя на моё лицо. — Шучу-шучу. Бровь, Сменщик. Бровь опять дёргается.
— Это нервный тик. Профессиональное. У всех кассиров есть.
— Милашка. — Она побарабанила ногтями по прилавку и вдруг посерьёзнела. — Ладно. К делу. У меня к тебе просьба. Маленькая, дружеская, я б даже сказал необременительная.
Слово «необременительная» из уст существа с сорока плюс зубами звучало примерно как «беспроцентный кредит» из уст микрофинансовой организации.
Из-за спины, лёгким жестом фокусницы, она извлекла бутылку. Тёмное толстое стекло, без этикетки, пробка залита сургучом. Один в один тара из моего Нижнего ящика.
— Сегодня ночью к тебе заглянет один мой друг. Он всегда берёт квас. Такой, знаешь, из специального ассортимента. — Бордовый ноготь постучал по стеклу. — Так вот, ты дашь ему не свою бутылку, а эту. Это особый квас, в Москве такой не достать. Для него будет приятный сюрприз. Только молчок: скажешь хоть слово, и сюрприз испорчен. А испорченные сюрпризы я не люблю.
На прилавок, рядом с бутылкой, легла пачка денег. Толстая. Пятитысячными. Я механически прикинул на глаз: тысяч двести, не меньше. Жаба внутри меня встрепенулась и заинтересованно приоткрыла один глаз.
Но пахло всё это, извините, помойкой. Не в смысле запаха, а в смысле сути. Схема «передай другу подарочек и молчи» в любом учебнике жизни идёт под заголовком «Как стать соучастником».
— Слушайте, я бы с радостью, — начал я, включая режим вежливого отказа, отработанный на прошлых работах, — но у нас строгий регламент. Продавать можно только товар с приёмки. Подмена ассортимента, это, знаете, статья. Ну, в смысле, удержание из зарплаты. Что страшнее статьи.
— Денис. — Она впервые назвала меня по имени, и от этого стало неуютно, бейджик-то на жилетке был, но читала она его как-то слишком нежно. — Я же не прошу ничего плохого. Просто розыгрыш между старыми друзьями.
Я, особо не скрываясь, повёл сканером над бутылкой. Терминал прочихался, поморгал зелёным и вывел на экран состав.
Прочитав первые три строчки, я сглотнул. Дальше читать не стал: там начиналась латынь, а потом шли шевелящиеся символы, от которых почему-то слезились глаза, а в затылок кололо иголками. Но и первых трёх хватало. Если коротко, то этой жидкостью можно было травить не тараканов даже, а небольшие цивилизации.
— Не-а. — Я решительно подвинул бутылку и деньги обратно к ней. — Такое я продавать не буду. Извините. Тут состав, как в военной лаборатории, которые чего-то там раскопали во льдах Антарктиды. У меня лицензии нет на оружие массового поражения.
Взгляд гостьи остыл градусов на сорок. Жёлтые глаза сузились, и в зале, честное слово, потемнело, хотя за окном стояла всё та же серенькая хмарь.
А потом она хмыкнула, взяла бутылку и одним движением свернула сургучную пробку, как крышечку с лимонада.
— Смотри, недоверчивый ты мой.
И всадила залпом, прямо из горла. Раз, другой, третий, бугорки глотков на белой шее ходили ровно, проталкивая жидкость.
Я выпучил глаза и на всякий случай нащупал под прилавком телефон. Мозг судорожно выбирал, кого набирать: скорую, полицию или сразу ритуальные услуги. По моим расчётам, дама должна была уже дымиться и складываться на пол в живописных корчах.
Дама осушила полбутылки, оторвалась, выдохнула и вытерла губы тыльной стороной ладони. Жест был настолько дворовый, настолько не вязался с пальто и маникюром, что я моргнул.
— Ух! — Щёки её порозовели. Глаза заблестели. — Забористый, зараза. Прямо как в тысяча восемьсот… кхм. Как в молодости, короче.
— Вам… нормально? — тупо спросил я.
— Мне прекрасно! — Она хихикнула и покачнулась. — Видишь? Никакой это не яд. Ну, для людей яд, ладно, тут ты прав, дотошный ты мой. Но для нас… это как ваш этот… лимонадик. Ситро!
Её повело. Взмахнув руками, гостья потеряла равновесие и завалилась вперёд. Инстинкты грузчика сработали раньше головы: я перегнулся через прилавок и придержал её за плечи, чтобы ценный клиент не разбил лицо о кассу.
И взгляд мой, совершенно случайно, чисто по законам баллистики, упал вниз. В вырез под пальто. Где размещались два весомых, я бы даже сказал, неопровержимых аргумента.
Гостья проследила траекторию моего взгляда, икнула и погрозила мне пальцем.
— Та-а-ак. Сменщик. А глазки-то у нас шустрые.
— Я проверял, нет ли у вас… травм. От падения, — выдал я лучшее, на что был способен в условиях форс-мажора.
— Травм, — повторила она и захихикала. — Ну проверь. Руками. Хочешь подержать? Я сегодня добрая.
Мозг завис, как терминал при пробитии просрочки. С одной стороны, где-то там, под пальто, наверняка тоже сорок зубов или щупальца. С другой стороны… нет. Никакой другой стороны. Первая сторона исчерпывающая.
— Боюсь, это нарушение санитарных норм, — сказал я. — Продавец не имеет права трогать… э-э… продукцию покупателя без перчаток.
Она расхохоталась так, что банка Толика на полке нервно звякнула.
— Ой, не могу. Санитарные нормы у него! — Гостья утёрла уголок глаза, размазав идеальную стрелку. — А ты симпатичный, между прочим. Худой только. Кормят вас тут плохо. Знаешь что? Поможешь мне разыграть друга, и я, так и быть, приглашу тебя на свидание. В нормальном ресторане в центре. Я плачу.
— Увы. — Я развёл руками с максимально скорбным лицом. — Отношения между сотрудниками и клиентами у нас не приветствуются. Корпоративная этика. Директор строгий.
— Фу-у-у. — Она сморщилась и надула губы. — Какой же ты скучный. Как бухгалтер. Молодой, а внутри уже смета и амортизация.
С этим я, положим, спорить не стал. Жабо-бухгалтер внутри меня как раз пересчитывал пачку на прилавке.
— Короче. — Гостья вдруг перестала хихикать, и трезвость вернулась к ней подозрительно быстро, как будто опьянение было просто маской, которую сняли за ненадобностью. — Ещё раз, для дотошных. Для людей это яд, спорить не буду. А для нас это полезный энергетик. Витаминчики. Друг мне потом спасибо скажет. Передай ему бутылку и молчи. Всё.
Ноготь подвинул бутылку ко мне. А рядом с первой пачкой денег легла вторая. Такая же толстая. Жаба внутри меня уже не просто открыла глаза, она встала на задние лапы и аплодировала.
Четыреста тысяч. За то, чтобы поменять одну бутылку на другую и промолчать.
Я опустил взгляд на тёмное стекло и почувствовал, как по позвоночнику ползёт что-то холодное.
Пробка сидела на месте. Целая. Сургуч нетронутый, с аккуратной печатью, будто его отлили минуту назад. А жидкость плескалась под самое горлышко.
Хотя я собственными глазами видел, как эта дамочка высадила половину залпом. Бутылка стояла и невинно поблёскивала.
И что прикажете со всем этим делать?
Внутренний логист развернул табличку и начал считать. В графе «доход» лежали четыреста тысяч наличными. В графе «расход» значились: соучастие в отравлении неизвестного гражданина в зелёном плаще, возможная кровная месть, потеря лицензии на жизнь.
Баланс выходил так себе. Даже моя жаба, поаплодировав пачкам, сползла с трибуны и мрачно сказала: «Не бери. Мёртвым жабам деньги не нужны».
Я посмотрел на спящего Котю. Зам по безопасности во сне дёрнул задней лапой, догоняя воображаемую муху. Никакой моральной поддержки, сплошной храп.
Ладно. Сам так сам.
Двумя пальцами, как дохлую мышь, я подвинул бутылку обратно к гостье. Следом поехали обе пачки денег. Жаба внутри скорбно заурчала.
— Уважаемая, — я поправил бейджик. — Я работаю по СанПиНу. Передача посторонних жидкостей без штрихкода, сертификата и накладной в мои должностные обязанности не входит. Соучастие в отравлении, кстати, тоже. Я проверял, там даже сноски такой нет. Так что это… Оформляем возврат товара. Чек нужен?
Секунды две она молчала.
А потом с её лица пропало всё. Улыбка, пьяная поволока в глазах, всё это исчезло разом, как надпись с доски под мокрой тряпкой. Только легкий румянец остался. Прям на гладкой, совершенно неживой маске вместо лица.
И никаких пьяненьких пошатываний. Полбутылки жидкого армагеддона испарились из неё без следа, оставив только лёгкий румянец на скулах, как после пробежки.
Дальше произошло то, что мой мозг записал в протокол уже задним числом, потому что в реальном времени он не успел.
Она бросила на спящего Котю быстрый взгляд. А затем рука в алом рукаве метнулась через прилавок. Пальцы с бордовым маникюром сгребли мою фирменную жилетку на груди, ткань затрещала, и пол ушёл у меня из-под ног. В буквальном смысле. Кроссовки оторвались от родного линолеума и заскребли носками по ДСП прилавка.
Она держала меня одной рукой. На весу. Взрослого парня семьдесят с лишним кило живого веса, плюс жилетка, плюс ручка-мультитул в кармане. Держала так, как я держу пакет с двумя дошиками, то есть вообще не замечая.
Дамочка каким-то образом стала выше. Изящное запястье даже не дрожало. Где-то в глубине души возмутилась вся моя грузчицкая биография: я такие веса двумя руками с присестом беру, а тут…
— Кхы, — сказал я, потому что воротник жилетки пережал горло.
Гостья притянула меня вплотную. Жёлтые глаза оказались в десяти сантиметрах от моих, и вблизи было видно, что радужка не гладкая, а слоистая, как срез янтаря с застывшими внутри мошками.
— Слушай сюда, Сменщик, — прошелестела она. Голос стал очень тихим и ласковым, и от этой ласки хотелось оказаться в другом часовом поясе. — Я к тебе по-хорошему. С подарками, с комплиментами, в ресторан пригласила за свой счёт. А ты мне тут СанПиН цитируешь. Так вот, зайчик. Если мой друг не получит свой квас, я вернусь завтра. Днём. Ты же сам разрешил, помнишь? И я аккуратненько, никуда не торопясь, выгрызу тебе хребет. Позвонок за позвонком. Начну с поясницы, ты вроде на неё и так жалуешься.
Откуда она знает про поясницу, спросить я не успел, потому что защитный сарказм включился раньше инстинкта самосохранения. Он у меня всегда включается раньше. Когда-нибудь это будет написано на моей могиле.
— За порчу… персонала… — прохрипел я, болтая ногами над прилавком, — штраф… Вычтут… кхы… из вашей сда… сдачи.
Зря.
Вот честно, зря.
Улыбаться она перестала совсем. А потом начала открывать рот.
Сначала всё шло в рамках анатомии. Потом рамки кончились, а рот продолжил открываться. Что-то влажно щёлкнуло, идеальная челюсть дрогнула и поехала вниз и в стороны, расходясь шире, ещё шире, за пределы лица, за пределы здравого смысла.
Прямо как у змеи, когда она широко распахивает пасть, вывихивая суставы челюсти, чтобы целиком заглотить особо крупную добычу.
За первым рядом ослепительно белых зубов из десён выдвинулся второй. За вторым третий. Полупрозрачные, тонкие, как иглы из стекла, они уходили вглубь глотки ровными шеренгами, и глотка эта была глубокой, тёмной и явно рассчитанной на габариты крупнее леденца.
В лицо мне дохнуло отнюдь не духами. Из этой пасти пахло вековым склепом: сырым камнем, прелой землёй и чем-то сладковатым, о чём лучше не думать никогда.
Дзинь-дилинь, жизнерадостно сказал колокольчик над дверью.
И в этот момент в магазин вошла бабушка. Обычная районная бабушка в болоньевой куртке и вязаном берете, с авоськой наперевес. Она резко замерла, уставившись на нас.