Прошла минута. Затем вторая.

Вдруг что-то внутри щелкнуло, невидимые стальные обручи, стягивающие тело, лопнули.

Я с шумом втянул в себя воздух, словно вынырнул из-под воды, и пошатнулся. Колени подогнулись, я едва успел ухватиться за столб с расписанием, чтобы не рухнуть на мокрый асфальт. Сердце колотилось так, что отдавало в забинтованный затылок.

— Твою… мать… — хрипло выдохнул я, сползая по столбу на корточки.

Рука сама собой поднялась и коснулась губ.

Мой первый поцелуй. Я, Денис Кротов, логист-троечник… ладно, логист-хорошист, только что впервые в жизни поцеловался. С красивой девушкой-ветеринаром, внутри которой спала древняя, могущественная сущность, входящая в некую элитную группировку Изнанки. Сущность, которая уехала в закат… то есть в рассвет… на призрачном трамвае под управлением зомби.

Внутренний жабо-бухгалтер забился в угол и тихонько скулил, пытаясь перевести всё произошедшее в понятные величины, но цифры рассыпались.

«Ты не раб Магазина. У вас есть Директор, а у нас есть выбор».

Я сидел на корточках посреди Веретейского тупика, смотрел на пустые трамвайные рельсы и пытался осознать две вещи.

Первая: никакие тридцать тысяч премии не покроют те седые волосы, которые я сегодня заработал.

Вторая: мне срочно нужно было поговорить с Лерой. Потому что этот мир оказался куда сложнее, многослойнее и опаснее, чем мне пытался представить Директор. И, кажется, я только что вляпался в геополитику Изнанки.

На указательном пальце непривычно тяжелел перстень. Металл был темным, почти черным — не то потускневшее серебро, не то вольфрам. Глухая, грубая оправа была испещрена микроскопическими царапинами, словно кольцо пережило не одну эпоху и не одну войну.

А вместо привычного рубина или сапфира в центре сидел камень, который точь-в-точь повторял её измененные глаза. Яркий, оранжевый, как тлеющий кусок угля, но расколотый внутри на десятки острых, хаотичных осколков. Каким-то чудом они не рассыпались, удерживаемые вместе невидимой силой, от которой даже сейчас едва уловимо тянуло озоном. Казалось, внутри кольца пульсирует запертый кусочек разбитого солнца.

Мой внутренний счетовод, слегка придя в себя, робко попытался оценить эту красоту в рублях, но быстро сдался. Такое не сдают в ломбард. Подозреваю, за эту «безделушку» в ломбарде Изнанки могут вынуть душу вместе с квитанцией.

Я медленно поднялся, отряхнул джинсы, поправил бинт на голове и побрел в сторону магазина.

Утреннее Чернопрудово выглядело так, будто ночью тут ничего не происходило. Тополя стояли мокрые, трамвайные рельсы блестели, на лавочке у девятиэтажки уже сидел дед в трениках и осуждал взглядом весь мир сразу.

А я вертел в пальцах перстень, тяжелый, как совесть должника. То совал его в карман, то снова доставал и разглядывал. Было что-то гипнотическое в игре света на чёрно-оранжевых осколках.

— Значит, так, — сказал я вслух, шагая к магазину. — Разбираем ситуацию. Меня поцеловала девушка. Первый раз в жизни, между прочим. Потом из девушки вылезла неведомая хтонь, надела на меня ювелирку и сказала, что я ничё такой. А потом уехала на трамвае со скелетом за рулем.

Дед на лавочке покосился на меня, словно что-то услышал, но осуждать не перестал. В нашем районе забинтованный студент, разговаривающий сам с собой, явно не входил даже в десятку странностей.

Я поднял руку и посмотрел на камень. Оранжевый, расколотый изнутри на десятки осколков, и все они держались вместе непонятно на чем.

Как моя психика примерно на двух чашках кофе.

— Вопрос номер один: сколько за такое дадут в ломбарде?

Пятерня сама собой сжалась в кулак. Нет. Стоп. Во-первых, любой оценщик, глянув на этот камень через лупу, либо вызовет полицию, либо экзорциста. Или я смогу сочинить сказку про магнитные поля или невидимый клей?

Не, вряд ли. У меня ещё не настолько язык подвешен, чтобы так виртуозно лапшу вешать. Вот Директор бы точно смог, но ему на проблемы подчиненных начхать.

Во-вторых, если верить тете с расколотыми глазами-солнцами, эта штука работает как VIP-пропуск от хозяев Садового кольца. Сдавать дипломатический паспорт за десять тысяч рублей может только клинический идиот.

А я не идиот. Я домовитый.

— В сейф под кассу, — постановил я. — Носить на смене нельзя, Директор точно спросит, откуда у кассира сторонние покровители. А объяснительную «меня поцеловала ветеринарша, дальше не помню» даже я бы не принял.

У входа в магазин я остановился и придирчиво оглядел фасад. Свежий, целехонький, будто ночью его не выносила хтоническая жена в бигуди из колючей проволоки. Система отстроила все до кирпичика.

Зато я четко видел проблему.

— Обзор, — сказал я неоновой вывеске. Буква «О» сочувственно подмигнула. — Из окошка видно метра три перед дверью, а рольставни жрут половину и этого. Нужна камера над входом. Широкоугольная. С ночным режимом.

Мысленно я уже открывал каталог Терминала и морщился от цен. Ладно, после премии в тридцатку можно себе позволить. Безопасность окупается, это вам любой параноик скажет.

Внутри магазина пахло хлоркой, боевой славой и слегка рассолом. Источник рассольного запаха стоял на прилавке и мирно спал. Толик прижался бледной щекой к стеклу банки, глаза закрыты, изо рта поднимались редкие пузырьки. Кусочек укропа застрял у него в брови, придавая герою обороны неожиданно богемный вид.

Я щелкнул ногтем по стеклу.

— Подъем, боец. Совещание.

Толик всхрапнул, дернулся и открыл мутные глаза.

— А⁈ Че⁈ Атас⁈ — банка качнулась. — Денчик, ты? Фух… Приснилось, что меня закатывают. В смысле, навечно. В погреб. С помидорами.

— Расслабься, помидоры кончились. Вопрос есть. Ты в районе всех знаешь, так?

— Обижаешь, — Толик приосанился, насколько может приосаниться голова в трехлитровой таре. — Я тут каждую собаку знаю. И каждого, кто собак ест, тоже.

— Отлично. Что скажешь про Расколотую Госпожу?

В банке повисла пауза. Толик пошевелил бровями, укроп съехал ему на веко.

— Это которая с рынка? Валька-Треснутая? Так она не госпожа, она рыбой торгует. А расколотая, потому что муж ее в девяносто восьмом…

— Нет, Толик. Сущность. Древняя. Глаза как расколотые оранжевые солнца, сила такая, что тело сковывает за секунду.

— А-а-а! — просиял он. — Так бы и сказал. Не, братан, не слыхал. Но по описанию похоже на тетю Розу из шестого подъезда, когда ей за квартплату напомнишь. Взглядом бетон плавит, зуб даю.

Я вздохнул и зашел с другого края.

— Ладно. А хозяева Садового кольца? Старая кровь, могучие сущности Изнанки?

Тут Толик оживился по-настоящему. Даже попытался сплюнуть сквозь зубы, но слюна привычно стекла по внутренней стенке банки.

— Тьфу, ну ты спросил! Знаю, конечно! Депутаты это, Денчик. Сидят там у себя в центре, жируют, народную кровушку пьют литрами. Старая кровь, новая кровь, им без разницы, лишь бы халявная и погуще. У меня кореш Витек в двухтысячных к ним на митинг ходил, так его так отоварили, что он потом полгода…

— Толик.

— Че?

— Я про нечисть спрашиваю. Про потустороннее.

— Так и я про них же! — искренне возмутилась голова. — Ты думаешь, они люди, что ли? Ты хоть раз депутата вблизи видел? Вот. И не увидишь. Потому что днем они не выходят.

Я потер переносицу. Внутренняя энциклопедия Изнанки в очередной раз выдала статью из раздела «Дворовая политология».

— Понял. Спасибо за консультацию, эксперт.

— Обращайся, — Толик благодушно булькнул. — Слыш, а за консультацию положено это… гонорар. Капни пивка через крышечку, у меня после ночи горло дерет. Я, между прочим, тоже оборону держал! Морально!

— Ты орал «иди сюда, фраер» тени, у которой было одиннадцать рук.

— И че? Она застремалась!

— Она тебя даже не заметила.

— Это тактика такая, — важно сказал Толик. — Психологическое давление.

Спорить с трехлитровой банкой в семь утра я был морально не готов. Вместо этого я взял ее двумя руками, перенес на стеллаж за кассой и аккуратно развернул лицом к стене.

— Э! Э-э-э! Денчик, ты че творишь⁈ Мне тут в штукатурку пялиться⁈

— Скоро дневные покупатели пойдут. Объяснять бабе Клаве, почему у нас на прилавке голова разговаривает, я не нанимался. Постой пока рассолом. Помедитируй. А пива ночью долью.

— Беспредел, — глухо донеслось от стены. — Ветерана обороны мордой в угол… Я, может, в интернет пожалуюсь!

— У тебя рук нет.

— Голосовым наберу!

Из своей коробки у прилавка выбрался Котя, потянулся всем рыжим телом и посмотрел на меня с видом начальника, принимающего доклад.

— Пойдем, начальник, — сказал я. — Обход территории.

И мы пошли. Котя трусил рядом, задрав хвост, как флагшток, а я вслух проводил ревизию.

— Смотри, какая картина. Камер у нас три. Одна в торговом зале, в углу, — я ткнул пальцем в потолок, Котя послушно посмотрел туда же. — Одна на складе. Одна на заднем дворе. Вопрос к тебе, как к специалисту: этого хватит?

Котя коротко мякнул.

— Вот и я думаю, что нет.

На складе пахло мокрым картоном и тиной из шахты подъемника. Я прошел вдоль стеллажей и остановился под вентиляционной решеткой у потолка. Той самой, через которую в свое время в мою жизнь вполз Толик, тогда еще в комплекте с телом и олимпийкой «Abibas».

Решетка стояла на месте, но прутья изгибались наружу волной. Кто-то когда-то просто взял и раздвинул стальные прутья руками, как занавеску.

— Видал? — спросил я Котю. Кот сел и уставился на решетку не мигая. Хвост его начал медленно ходить из стороны в сторону. — Вот именно. Гнутая. Толик ее силушкой богатырской разжал, а Толик, между нами, не силач, а алкаш. Значит, тварь покрепче пройдет тут, как через турникет без валидатора.

Котя издал тихий утробный звук, который я решил трактовать как «согласовано, принять меры».

— Меры такие. Первое: решетку усилить, наварить прутьев. Второе… — я почесал забинтованный затылок и тут же пожалел об этом, — а что, если туда ловушку? Смотри, логика. Тварь лезет через вентиляцию, замыкает контакт, получает разряд. Провод кинуть от щитовой недалеко. Ток у нас аномальный, от «Урала», может, он им еще и невкусный?

Кот чихнул и потёр лапой нос.

— Не одобряешь схему подключения или пыль в нос попала? Ладно, доработаем проект. Все равно сначала надо у Директора спросить, не считается ли электроловушка «самовольной модификацией точки». А то знаю я эту контору: тварь поджаришь, а штраф выпишут тебе. За порчу потенциального клиента.

Через заднюю дверь мы вышли во двор. Камера на кронштейне честно смотрела на вентиляцию и кусок забора, а также захватывала девятиэтажке вдалеке. Я задрал голову и оглядел крышу павильона.

— И вот еще, начальник. Ещё одну камеру надо на крышу. Круговой обзор. Ночью атаки идут со всех сторон, а я, как крот в норе, вижу только то, что уже стучится в дверь. Разведка решает. Кто предупрежден, тот успел взять швабру.

Котя вспрыгнул на ящик, посмотрел на крышу, потом на меня, и весь его вид говорил: «Ставь, но кормить начальство не забывай. И гладить по шерсти тоже. Начальство это любит».

— Не отменяет, — согласился я. — Пойдем, выдам довольствие.

К восьми утра я насыпал Заму корма, свел кассу, спрятал перстень в сейф под прилавком, завернув его в чек от батона, того самого, спасшего семью. По ощущениям я держался исключительно на силе воли и остатках адреналина.

Ровно в восемь ноль две в дверь вплыла тетя Зина. Синий фартук, сканворд под мышкой. А также взгляд человека, которого не удивит даже второе пришествие, если оно случится до пяти вечера.

Увидев меня, она остановилась. Подняла очки с цепочки, водрузила на нос и оглядела мою забинтованную голову сверху донизу.

— Осподи-и-и, — протянула она. — Это чего с тобой? Тутанхамон.

— Доброе утро, Зинаида Петровна. Производственная травма.

— Какая у тебя тут травма может быть, у тебя работа сидячая, — она прошаркала за прилавок и принялась выкладывать свое хозяйство. — Полкой, что ль, приложило?

— Шваброй, — честно ответил я. Марина, надо признать, бинтовала на совесть: по-ветеринарски, плотно, с запасом. Видимо, по стандартам для крупных пород.

— Шваброй, — повторила Зина без всякого выражения. — Сам себя, что ль?

— Покупатели попались… беспокойные.

— А. Ну эт бывает, — она кивнула с видом человека, повидавшего на кассе все виды беспокойства с 1985 года. — У нас в гастрономе в девяносто третьем один кассу гирей разнёс. Гиря своя была, из дома принес, представляешь? Хозяйственный. Ты заявление-то написал?

— Куда?

— Ну, куда-нибудь, — Зина неопределенно махнула рукой в воздухе, закрывая тему. — Хотя толку. Касса сведена?

— До копейки.

— Кот кормлен?

— Так точно.

— Ну и иди спи тогда, чего стоишь, качаешься, болезный, — она уселась на стул, развернула сканворд и заправила ручку за ухо. — А то вид у тебя, будто тебя всю ночь черти гоняли. Ну или ты их.

Я открыл было рот, потом закрыл. Иногда точность формулировок тети Зины пугала меня сильнее любой аномалии.

— Зинаида Петровна, последний вопрос. Если сегодня банка на стеллаже будет… издавать звуки. Булькать там. Не обращайте внимания, ладно? Рассол бродит.

— Милок, — Зина даже не подняла глаз от сканворда, — у меня глаза плюс три и автобус в пять пятнадцать. Хоть весь стеллаж запой, мне без разницы.

Аура Великого Пофигизма надежно накрыла торговый зал. Я мысленно поставил галочку: точка под защитой.

В подсобке я задвинул все три засова, стянул кроссовки и рухнул на раскладушку, прямо на ортопедический матрас, размером сто шестьдесят на двести. Раскладушка скрипнула, как всегда, обиженно. Котя запрыгнул следом и утрамбовался у меня под боком, включив свое тракторное мурлыканье.

Три часа сна. Потом вуз, где я буду спать с открытыми глазами на лекции по логистике, о которой теперь знаю больше любого препода, потому что моя логистика приезжает из дыры в полу.

А потом разговор с Лерой. Альтушка-ведьмочка явно знала об Изнанке побольше, чем голова в банке с ее депутатской теорией. Расколотая Госпожа, хозяева Садового кольца, старая кровь… Если кто в этом городе и мог расшифровать, что за подарочек мне надели на палец, то только она.

Главное, сформулировать вопрос так, чтобы не начинать с фразы «меня поцеловала девушка, а закончилось все скелетом в трамвае».

Хотя нет. Именно с нее и начну. Хоть посмотрю на ее лицо.

— Котя, — пробормотал я, проваливаясь в сон, — напомни утром… то есть днем… камеру заказать. И проволоку для решетки. И спросить у Леры про…

Кот муркнул и накрыл мой нос хвостом. В переводе с кошачьего на русский предложение звучало как «спи давай, подчиненный».

Я и уснул.

Будильник в телефоне заорал в одиннадцать тридцать голосом, который разработчики приложения наверняка называли «бодрящим». Я называл его «сиреной воздушной тревоги» и уже неделю собирался поменять, но каждое утро был слишком сонным, чтобы помнить об этом.

— Встаю, — соврал я потолку.

Котя, лежавший у меня на груди всей своей рыжей массой, приоткрыл один глаз и посмотрел с осуждением. В его мировоззрении существа, встающие раньше двух часов дня, считались неблагонадежными.

— У меня пары, начальник. Высшее образование. Тебе не понять, ты и так уже заместитель директора.

Сборы заняли десять минут по отработанной схеме: ледяная вода из раковины в лицо, свежая футболка из рюкзака, джинсы «приличные, по совету Леры». Бинты на голове я трогать не стал. Марина мотала их с таким усердием, что разбирать эту конструкцию без ножниц и наркоза не стоило и пытаться.

Отодвинув три засова, я вышел в торговый зал и сразу понял, что день пошел по интересному сценарию.

У кассы стояли двое. И одного из них я знал.

Кепка. Тот самый мужик с ночной смены. Бледный гость, который прятался у меня от всевидящей Жены, разговаривал рублеными фразами, как автоответчик с уставшим процессором, и благоухал ментолом на весь квартал. Тот, который утюжил шваброй многорукую тварь из вентиляции с лицом человека, моющего лестничную клетку.

Сейчас он выглядел… нормально. Возмутительно нормально. Обычный мужик лет сорока пяти, клетчатая рубаха, та же кепка, здоровый румянец на щеках. Стоял и о чем-то весело трепался с Зиной, а та даже оторвалась от сканворда, что само по себе тянуло на аномалию первой категории.

А рядом с ним стояла женщина.

Невысокая, полненькая, в бежевом плаще, с аккуратной укладкой и пакетом «Пятерочки» в руке. Милейшая тетушка, из тех, что угощают соседских детей пирожками и знают все дни рождения в подъезде.

И что-то в развороте ее плеч показалось мне смутно знакомым. Что-то, что ночью было трехметровым, носило бигуди из колючей проволоки и выломало мне фасад вместе с дверной коробкой.

Внутри у меня все аккуратно опустилось на этаж ниже.

— О! — Кепка увидел меня и просиял так, будто встретил однополчанина. — Вот он! Люба, гляди, вот этот парень!

Он подскочил ко мне и затряс мою руку двумя своими. Хватка у него была крепкая, как у настоящего работяги.

— Спасибо тебе, друг! Вот от души! Если б не ты, я б там до утра под дождем куковал!

— Да я… это… — красноречие мое взяло отгул. — Работа такая.

— Работа! Скажет тоже! — он обернулся к женщине. — Люб, ну ты глянь на него! Другой бы дверь захлопнул, а этот пустил, чаем… ну, не чаем, но пустил же!

Женщина подошла ближе, и я приложил все силы, чтобы моя улыбка выглядела приветливой, а не как у человека, который ночью тыкал в ее сторону фискальным чеком и грозил Роспотребнадзором.

— Здравствуйте, — сказала она мягким, домашним голосом. — Я Люба, жена этого оболтуса. Спасибо вам огромное, что приютили моего. Он же у меня как ребенок, вечно куда-то влипнет.

— Здравствуйте, — выдавил я. — Денис. Стажер.

Она протянула руку, и я ее пожал. Обычная теплая ладонь. Ни щупалец, ни колючей проволоки, ни древнего мрака. Только легкий запах духов «Красная Москва» или чего-то похожего.

— А что с головой-то у вас? — она сочувственно оглядела мою повязку. — Ох, это ж вас эти хулиганы, да? Гена рассказывал!

— Хулиганы? — переспросил я осторожно.

— Ну а кто ж! — Кепка, оказавшийся Геной, всплеснул руками. — Я ж Любе все рассказал! Захожу, значит, дождь переждать, парень меня пустил по-человечески. Сидим, болтаем. И тут эта шпана местная давай в двери ломиться! Трое их было, оглоедов! Стекло высадили, дебоширили! Мы с Денисом их вдвоем и выпроводили. Он шваброй, я… тоже шваброй. Слаженно сработали!

Он подмигнул мне с гордостью ветерана совместной операции.

Я моргнул. Ночная осада тенями, многорукая тварь из вентиляции и трехметровая супруга, выносящая фасад… в его версии всё это спрессовалось в сюжет «трое хулиганов побили стекло». Аккуратненько так спрессовалось, без швов.

— Ага, — сказал я. — Шваброй. Было дело.

— К счастью, жена приехала и забрала своего героя, — Люба ласково, но ощутимо ткнула мужа локтем в бок. А потом повернулась к Зине. — В четыре утра! Представляете? Звонит: Люба, забери, я в магазине застрял. У нас же дети дома, Славик с Наташкой, я их одних оставила, полетела на машине через полгорода…

— Мужики, — кивнула Зина.

Гена с Любой переглянулись и рассмеялись, легко и по-семейному. Люба принялась рассказывать, что Славик у них в седьмом классе и опять двойка по алгебре, а Наташка требует хомяка, но какой хомяк, когда у них Гена в доме, за ним самим глаз да глаз.

Я улыбался, кивал, вставлял реплики, не зная даже как прокомментировать.

Зина за прилавком слюнила палец и пересчитывала мелочь, не проявляя к беседе особого интереса. Люба переключилась на нее с вопросом, почем нынче гречка и правда ли, что подорожает, и Зина завела свою вечную песню про то, что дорожает все, кроме ее пенсии.

Гена тут же воспользовался моментом. Придвинулся ко мне и зашептал, обдав легким, едва уловимым ментоловым облачком:

— Слышь, Денис. Отдельное тебе спасибо. Мужское.

— За что?

— Ну, за это самое, — он выразительно повел бровями. — Что Любе не сдал. Она у меня знаешь какая, если унюхает? Все, конец света. А я ж чуть-чуть, для сугреву. Ментолошки пожевал, и порядок. Ты не выдал. Уважаю.

Я вспомнил, как его «чуть-чуть подшофе» выглядело ночью: рубленая речь, стеклянные глаза, движения заводной куклы. И как его Люба «нюхает». Всевидяще так нюхает, всеми своими… органами.

— Между нами, — сказал я. — Могила.

— Вот! Свой человек! — Гена полез в карман рубахи и сунул мне мятый листок в клеточку, где карандашом был накорябан номер. — Держи. Я слесарь-электрик, пятый разряд, высшая категория. Тридцать лет стажа. Если что нужно тебе будет по моей линии, для тебя бесплатно, по гроб жизни обязан.

Листок я взял и уставился на него. Ага, решетки, значит… Слесарь, высшая категория, угу.

Я вспомнил про решётки вентиляции на складе, погнутые толяновой нечеловеческой силой. И моя вчерашняя заметка в списке дел: «наварить прутьев».

Судьба, если это была она, обладала специфическим чувством юмора.

— Знаете… а у меня, кстати, есть работенка. Решетку на вентиляции усилить надо. А то лазают тут всякие.

— Коты, что ль?

— Ну… крупные такие коты. Наглые.

— Сделаем! — он хлопнул меня по плечу. — Наварю так, что танк не пролезет. Звони, не стесняйся!

Люба закончила с гречкой, взяла мужа под руку, и они распрощались, тепло и шумно, как старые знакомые. В дверях Люба обернулась:

— Денис, вы заходите к нам как-нибудь! Я пироги пеку, с капустой. Гена, дай ему адрес!

— Обязательно, — сказал я.

Дверь закрылась. Я стоял и смотрел им вслед через стекло: обычная семейная пара шла по обычной улице, и Люба что-то выговаривала Гене, а тот виновато улыбался и разводил руками.

Идти в гости к семье, где жена по ночам превращается в трехметровый ужас с щупальцами, а муж заедает свою природу ментолом. На пироги с… С капустой, да.

Самое смешное, что пироги наверняка отличные.

— Хорошие люди, — вдруг подала голос Зина, не отрываясь от сканворда. — Не то что нынешние. Культурные.

— Ага, — согласился я. — Очень… даже, ага.

…Пока шёл до трамвайной остановки, голова у меня работала совсем не над лекциями.

Расклад вырисовывался занятный. Вот я и Лера, мы Изнанку видим как есть, в полном комплекте, с щупальцами и скелетами-вагоновожатыми. Вот Зина, которая не видит вообще ничего и, кажется, именно поэтому неуязвима. А вот Гена с Любой, которые сами по уши в этой Изнанке, по локоть, по самые бигуди… и не подозревают? Живут в отредактированной версии, где все объясняется хулиганами, паленой водкой и сбоями на ТЭЦ.

Как Толик, который искренне считает себя обычным пацаном с травмой шеи.

Может, это защита такая. Психика не тянет правду, и кто-то заботливый, или наоборот, совсем не заботливый, переписывает «файл» в формат попроще.

А может, им просто не положено знать. Есть допуск, а есть его отсутствие. И почему допуск выдали мне, нищему студенту с зудящей поясницей, вопрос отдельный и неприятный.

Но было и кое-что похуже философии. Чистая, конкретная бухгалтерия.

Прошлой ночью камеры и сканер пометили Гену зеленым. Обычный человек, без аномального фона, проходи, гость дорогой. Марину пометили точно так же: зеленым, чистая, человек.

А по факту? Гена оказался мужем хтонической твари и сам явно не подарок с точки зрения биологии. А внутри Марины все это время дремала Расколотая Госпожа, сущность такого калибра, что при ее пробуждении у меня парализовало тело быстрее, чем я успел сказать «Пакет нужен?».

И самое издевательское: премию Система насчитала за одного гостя. За одного! Пять тысяч за пересидевшего. Выходит, кого-то из этих двоих Терминал все-таки посчитал аномалией, а второго провел по графе «обычный человек». Кого и почему, конечно, не уточнил. Зачем кассиру информация, кассиру положено пробивать батоны.

Я на ходу достал телефон и открыл заметки, куда записывал наблюдения по работе. Добавил новый пункт:

«Камерам и сканеру верить только в мелочах. Мелкую нечисть подсветят. Крупную, которая умеет прятаться, НЕ ФАКТ, ЧТО ВИДЯТ. Госпожу проспали. Гену проспали. Единственный надежный фильтр — Правила. Третий глаз, черный конденсат, счет пальцев. Правила писал кто-то, кто знает про Изнанку больше, чем вся эта электроника. Выполнять дословно. Всегда».

Перечитал и добавил еще строчку:

«P. S. Директору задать вопрос про недоначисленные 5000 за второго гостя. Вежливо. Но настойчиво».

Внутренний жабо-бухгалтер довольно квакнул. Потому что можно смириться с хтоническими женами, скелетами в трамваях и перстнями от древних сущностей. Но недоплата есть недоплата, и тут у меня принципы.

У трамвайной остановки я поправил сползающую повязку и вздохнул. Со стороны я, наверное, выглядел как человек, сбежавший из музея египтологии. Сейчас приду на пары, и одногруппники начнут острить. Препод по логистике спросит, не мумифицировался ли я от его лекций. Стандартный набор.

Зато со специалистом познакомился. В наше время толкового спеца днем с огнем не сыщешь, а тут сам в руки пришел, да еще с благодарностью.

Я сунул листок поглубже в карман и шагнул в подъехавший трамвай. Обычный, современный, с живым вагоновожатым.

Мелочь, а приятно.

На турникетах «Промтеха» меня встретила вахтерша баба Тома, гроза первокурсников и живой файрвол университета. Я приложил студенческий, турникет пискнул зеленым, но баба Тома накрыла вертушку ладонью.

— Стоять. Это чей документ?

— Мой. Кротов Денис, третий курс, логистика.

— На фотографии, — она подняла студенческий к свету, как фальшивую купюру, — молодой человек. А ты, извиняюсь, кто? Забинтованный весь. Может, ты этого Кротова того… а сам по его билету ходишь.

— Баба Том, ну я это. Я у вас в прошлом месяце розетку в каморке чинил. У вас там чайник «Скарлетт», заварка «Принцесса Нури» и календарь с котятами за две тыщи двадцать первый год. Вы его не меняете, потому что «котятки уж больно хороши».

Вахтерша прищурилась так въедливо, словно в глазах ее шла верификация по внутренней базе данных.

— А какой котенок на октябре?

— Серый. В корзинке. С бантом.

— Проходи, Кротов, — смилостивилась она, убирая руку. — А голову где потерял?

— На работе нашел. В смысле, приложился.

— Молодежь, — вздохнула баба Тома, и в этом слове уместилась вся скорбь позднесоветского вахтерского корпуса.

В аудитории мое появление произвело фурор. Я еще только спускался по проходу амфитеатра, а с задних рядов уже раздался голос Артема, нашего местного мажора, чей папа владел то ли сетью автомоек, то ли автомойкой сетей.

— Оп-па! Пацаны, гляньте! Кротов, ты чего, косплеишь Нефертитю? Где саркофаг оставил, на парковке?

— Саркофаг твой, Артем, во дворе стоит, — ответил я, не сбавляя шага. — Белый, немецкий, папой намоленный.

По рядам прокатился смешок. Артем не сдался:

— Не, серьезно, что с башкой? Ты в шаурмичной без очереди попросил, что ли?

— Хуже. Спросил у препода по матстату, когда пересдача.

— Да он просто зубрил логистику, пока череп не треснул! — влез артемовский дружок Костян. — Скотчем стянули и дальше отправили!

— Изолентой, — поправил я, усаживаясь на свое место на галерке. — Синей. Скотч на такие нагрузки не рассчитан, вы бы знали, если б хоть раз на лабы ходили.

Вошедший препод по логистике, Аркадий Семенович, человек, чей костюм помнил еще плановую экономику, окинул аудиторию взглядом поверх очков. Взгляд зацепился за меня и завис.

— Кротов.

— Здесь, Аркадий Семенович.

— Вижу, что здесь. Не заметить сложно, — он меланхолично протер очки. — Я, безусловно, ценю вашу тягу к знаниям. Но вынужден напомнить, что логистика транспортировки есть наука о перемещении грузов в пространстве, а не о приеме этих грузов собственной головой. Садитесь, фараон. И постарайтесь не отсвечивать бинтами, вы отвлекаете галерку от сна.

Аудитория грохнула. Я изобразил кивок, максимально царственный для человека, которого вчера били шваброй.

А потом в аудиторию вошла Лера.

Вошла как всегда: впереди стук тяжелых ботинок, за ним кожанка, за кожанкой свита из трех копий подешевле. Настя, Маша и Вика семенили следом, как черные утята за черным лебедем. Лера привычно скользнула взглядом по верхним углам аудитории, потом по рядам…

И споткнулась. Натурально, на полушаге, на ровном линолеуме.

Свита застыла. Такого сбоя в работе Королевы не было за все три курса. Вика проследила за ее взглядом, увидела меня и скривилась так, будто ей насыпали лимонной кислоты за чокер.

Лера восстановила ход за долю секунды. Лицо вернуло штатную ледяную невозмутимость, но я успел заметить, как побелели ее костяшки на ремне сумки. Она что-то коротко бросила свите, и три черных утенка, шушукаясь и оглядываясь, отчалили на средние ряды.

Сама Лера поднялась на галерку и села рядом со мной. Просто так, буднично. Средние ряды свернули шеи.

С минуту она смотрела на доску. Потом я заметил, как она почти неуловимо повела носом в мою сторону. Раз, другой. Принюхивалась, профессионально и незаметно. Для всех незаметно, но не для человека, который неделю живет с котом-детектором и научился считывать такие вещи.

— Хлорка, дезодорант и чужая кровь, — тихо сказал я, глядя на доску. — Моя собственная тоже есть. Но подорожник уже приложили.

Костяшки на сумке снова побелели. Лера наклонилась к моему уху и прошипела так, что у меня заложило с одной стороны:

— Почему мне не написал, Кротов? Тебе полчерепа снесли, а я узнаю об этом, увидев мумию на галерке! Это нормально⁈

— Во-первых, не полчерепа, а мягкие ткани… чуток помяли, в смысле, — зашептал я в ответ. — Во-вторых, смертей ноль, касса тоже на месте, мозги в котелке по прежнему норм булькают. В-третьих, ночью тебя тревожить? Ты бы что сделала, в три часа?

— Взяла бы такси и приехала.

Я повернулся и посмотрел на нее. Она не шутила. Сапфировые глаза смотрели ровно и зло.

И я завис, честно пытаясь понять, что удивляет меня больше. То, что ледяная королева «Промтеха» готова среди ночи мчаться через весь город к магазу у промзоны. Или то, что для нее восемьсот рублей за такси проходят по графе «мелочь, не считается».

У меня восемьсот рублей шли по графе «еда на четыре дня».

— Учту в следующий раз, — сказал я. — Внесу тебя в план эвакуации.

— Внеси, — отрезала она. — Сразу после пар. «Грошка», дальний стол. Расскажешь все.

До конца лекции Аркадий Семенович успел переместить условный груз из пункта А в пункт Б четырьмя способами, и все четыре раза с убытком. Я записывал на автомате и думал, что моя ночная логистика с багровым туманом и трехметровой Ктулху-Женой была, пожалуй, эффективнее.

Студенческая кафешка на первом этаже «Грошки» встретила нас запахом сосисок в тесте и гулом чужих сессионных страданий. За соседним столом два второкурсника с траурными лицами делили один допуск к зачету на двоих. Мы взяли кофе из автомата, отвратительный ровно настолько, чтобы никто не подсаживался, и заняли дальний стол у окна с роскошным видом на трубу ТЭЦ.

Я рассказал про «Ночной Приют», гостей и осаду, про семейную разборку с фискальным чеком. Лера слушала, крутила серебряное кольцо на большом пальце и не перебивала. Только на моменте с чеком и Роспотребнадзором уголок ее рта дрогнул.

— Ты предъявил трехметровой сущности акт о препятствовании торговой деятельности.

— У меня не было других аргументов калибром покрупнее.

— И она отступила.

— Российская бюрократия, Лера. Перед ней отступает все живое. И неживое, как выяснилось, тоже.

А потом я перешел к главному.

— Есть пара вопросиков, Лер. Кто просветит, если не ты? Что такое «Расколотая Госпожа»? И кто такие «хозяева Садового кольца»? Только не говори, что депутаты, эту версию я уже слышал от эксперта, угадай, как его зовут…

Лера аккуратно поставила стаканчик. Лицо ее приняло то самое выражение «старшей сестрёнки по Изнанке», которое я уже знал и недолюбливал.

— Кротов. Не лезь туда.

— Куда «туда»?

— В глубину. Ты молодец, правда. Пережил осаду, справился с мелкими тенями. Но у тебя голова разбита до крови. А «Старая кровь» — это уровень, о котором даже говорить лишний раз вредно. Есть детские страшилки, а есть вещи, из-за которых страшилки придумали, чтобы про настоящее зло не спрашивали. Забудь эти слова, целее будешь.

— Ага, — сказал я. — Понял. Не понял только одного: с каких пор в нашем рейде хиллер прячет мануал от танка?

— Что?

— Смотри расклад, — я отодвинул стаканчик и сложил руки на столе, включая режим, в котором обычно выбивал скидку у поставщиков. — Мы договорились, что мы пати. Команда. А в команде инфа — это общак. Я не собираюсь идти танком вслепую, пока ты сидишь на своем блокноте, как дракон на золоте.

— Кротов…

— Я не закончил. Стажёр так-то тоже не пустой пришел, у меня есть чем в общак скинуться. Хочешь, по описи?

Она молчала. Я начал выкладывать по одному, как козыри на сукно.

— Раз. Багровый туман. Сочного такого цвета мясного ряда. Терминал во время осады вырубил мне свет, то есть Система готова сдать свою же точку, если кассир торгуется. Это к вопросу, на чьей она стороне.

Кольцо на ее пальце провернулось. Словно бы само.

— Два. У меня в ларьке живет консультант. Специфический, но с огромным стажем по району. По его данным, которые я фильтрую через переводчик с дворового, в центре города сидит кто-то настолько старый и жирный, что даже нечисть окраин говорит о нем шепотом и обзывает депутатами.

— Грош цена твоему Толику, без обид, — вздохнула Лера.

— Ты его недооцениваешь. Три, и это самое интересное. Сканер и камеры моего магазина, вся эта хваленая аномальная оптика, ночью пометили двух гостей зеленым. Люди, мол, чистые, без фона. Один из этих «чистых людей» оказался мужем той самой трехметровой твари. А внутри второй гостьи… — я сделал паузу, — сидело кое-что покрупнее.

— Насколько крупнее? — очень тихо спросила Лера.

— Настолько, что когда оно проснулось и посмотрело на меня, мое тело выключилось. Целиком. Я стоял столбом и мог только слушать.

— Опиши.

— У девчонки были обычные карие глаза, а потом они… треснули. Как два оранжевых солнца, расколотых изнутри на осколки, и каждый осколок светился. И голос, от которого вибрировали кости. Она поблагодарила меня за то, что я спас ее Сосуд. И сказала дословно…

Я наклонился через стол и понизил голос до предела:

— «Теперь ты находишься под крылом Расколотой Госпожи».

Лера как раз сделала глоток кофе. Зря.

Она поперхнулась, закашлялась, согнулась над столом. Второкурсники с допуском обернулись, но быстро потеряли интерес. Подавившийся студент в «Грошке», эка невидаль.

Когда она подняла голову, ледяная королева исчезла. Передо мной сидела бледная девчонка с расширенными глазами, и бледная… бледная не по-модному, не под тон двух пепельных прядей, а по-настоящему, до серости. Ее рука сама собой метнулась к обсидиановому кулону на шее.

— Повтори, — прошептала она.

— Расколотая Госпожа. И это еще не все, — я вытянул из-под футболки шнурок, на который утром перевесил перстень из сейфа, решив, что улику такого калибра лучше предъявлять лично. — Она оставила вещдок. Сказала, VIP-пропуск. Если какой наглый изнаночный мажорчик начнёт качать права, показать вот это. И они поймут, что я под протекцией хозяев Садового кольца.

Тяжелый темный перстень качнулся над столом. Оранжевый камень поймал свет из окна, и трещины внутри него на мгновение вспыхнули, будто по осколкам пробежал ток.

Лера смотрела на него так, как не смотрела даже на ту кошмарную тварь на эскалаторе. В ее глазах, всегда таких холодных, плескался чистый, беспримесный ужас.

Она медленно перевела взгляд с камня на меня. Потом рывком глянула на окно кафе, потом на дверь, словно проверяя пути отхода. Пальцы ее стиснули кулон.

— Кротов, — голос у нее сел до сипа. — Слушай меня очень внимательно. Выкинь его.

— В смысле выкинь? Это же…

— ВЫКИНЬ ЭТО НЕМЕДЛЕННО!

Шепотом орать она умела виртуозно. Второкурсники снова обернулись. Труба ТЭЦ за окном равнодушно дымила, кофе в моем стаканчике остывал, а перстень тихонько покачивался на шнурке между нами, и мне вдруг показалось, что оранжевые осколки внутри камня повернулись.

Как зрачок, которому стало интересно.