Станция была красивая. Вот что самое жуткое.

Мрамор, настоящий, кремовый с прожилками. Люстры под потолком, бронзовые, с плафонами в виде тюльпанов, и половина из них горела теплым живым светом. Колонны уходили вверх правильными рядами. На торцевой стене красовалась мозаика: рабочие и колхозницы тянулись к солнцу, только вместо солнца в центре мозаики зияла просто дыра в стене, аккуратная и круглая, и из нее тянуло сквозняком.

Название станции на путевой стене отсутствовало. Вместо букв висели пустые крепления, а под ними кто-то мелом написал: «А ВЫ УВЕРЕНЫ?».

Не советское искусство, а бездушная пародия на него. Словно делала нейросеть… либо нечто из иного измерения, которое долго изучало наш мир, но так и не научилось подражать ему в совершенстве. И отдельные детали выдавали руку… щупальце твари.

— Первая остановка, — сказал я. — Выходим.

Дверь выпустила нас и закрылась. Поезд ушел в тоннель так же беззвучно, как пришел, и стало слышно, как капает вода где-то за колоннами.

— Станции нет ни на одной схеме, — тихо сказала Лера, оглядываясь. — Но ее строили. Смотри на мрамор, на люстры. Кто-то вложил в нее годы работы.

— Самое интересно, что кто-то ее потерял. — Я вспомнил будку бабы Нюты. — Целую станцию.

— Прозвучало так, будто лежит она у кого-нибудь в коробке из-под обуви, — хмыкнула Лера.

— Не удивлюсь, если так и есть. Со всей этой чертовщиной порой уже непонятно, что реально, а что нет.

— Лучше и не скажешь…

Бездомного мы нашли по… кхм… запаху и теплу. В дальнем конце станции, за колоннами, обнаружился служебный отнорок с теплотрассой: толстые трубы в обмотке, от которых шел жар. На трубах было устроено гнездо из одеял, картона и старых пальто.

А весь пол вокруг покрывали формулы.

Углем, мелом, чем-то бурым. Интегралы, матрицы, длинные цепочки преобразований, расползающиеся по мрамору, как трещины. Некоторые уравнения я даже узнал, третий курс не прошел даром. Другие выглядели так, что узнавать их не хотелось.

Посреди этого математического ковра сидел человек. Старик в пяти слоях одежды, с бородой-веником и глазами, которые смотрели одновременно на нас и куда-то за нас. А иногда и друг на друга.

В руке он держал кусок угля и дописывал очередную строчку.

— Неверно, — бормотал он. — Граничные не сходятся… Опять не сходятся. Если взять предел по контуру, то деканат схлопнется внутрь себя…

— По-моему, отличный план, — вполголоса заметил я. — Целиком и полностью одобряю такие расчеты.

— Здравствуйте, — сказала Лера, делая шаг вперед. — Вы Бездомный?

Старик дернулся. Оглядел нас, повел в воздухе грязным пальцем, словно считывал штрих-код. Или начальные условия формулы.

— Бездомный… — Он усмехнулся в бороду. — Так меня тут кличут, да. А когда-то была фамилия. Кафедра была. Доцент был… — Уголь в его пальцах хрустнул. — Вы из Промтеха. Чую. От вас несет линолеумом, пересдачами и дешевым кофе.

— Кофе у меня по акции, попрошу без оскорблений, — парировал я. — А вот насчет Промтеха вы угадали. Баба Нюта сказала, вы знаете того, кто сидит под Литейным корпусом.

При слове «Литейный» старик вздрогнул всем телом, уронил уголь и попятился по трубам, вжимаясь в свои тряпки.

— Прочь! Идите прочь! — зашипел он, размахивая руками. — Передайте Профессору, что я не вернусь! Та… матрица… больше… не перемножится!

— Да никто нас не присылал, дед, успокойся, — Лера попыталась говорить мягко, но полезла в сумочку. — Мы просто за информацией. Заплатим.

Она вытащила тысячную купюру.

Бездомный, увидев деньги, взвизгнул, как от удара током, и забился в самый угол теплотрассы.

— Убери! Убери эту мерзость! — завопил он, зажмурившись. — Она врет! Бумага всегда врет, она сама себе цену придумывает! Инфляция реальности! На ней лица… лица смотрят и судят! Осуждают меня! Уберите мертвые портреты!

Мы с Лерой озадаченно переглянулись. Кажется, переговоры зашли в тупик.

— Лера, прячь, — скомандовал я, оттирая ее плечом.

— Что это за бездомный, который от денег шарахается? — недовольно пробубнила она, возвращая деньги в кошелек.

— Ты ему еще крипту предложи. И добавь, что за биткоином будущее. Ну, чтобы он окончательно в сингулярность выпал. Здесь нужен другой номинал.

В голове зажглась мысль. Я сунул руку в карман куртки. Там с прошлой недели болталась горсть мелочи, которой расплатился один из ночных клиентов. Советские копейки. Сканер подтвердил их реальность, Терминал принял, а я припрятал «на сдачу», доверяя внутреннему жабо-бухгалтеру.

Я выгреб их на ладонь и слегка потряс.

Дзинь! Звук меди и мельхиора звонко ударил по мраморным сводам.

Бездомный замер. Его крик оборвался на полуноте. Старик медленно открыл глаза и уставился на мою руку. Мутная пелена безумия в его взгляде вдруг начала рассеиваться, словно туман над Веретейским тупиком под лучами моего УФ-прожектора.

Он потянулся вперед и взял монеты. Бережно, двумя трясущимися ладонями, как птенца.

— Настоящие… — выдохнул он. Голос изменился. Из него ушла истерика, осталась только бездонная, смертельная усталость. — Стабильные. Семьдесят девятый год… СССР… Как же давно я не держал в руках… нормальный мир.

Он поднял на меня осмысленные, пронзительно-умные глаза. Глаза настоящего советского ученого, которые строили страну и искренне верили в светлое будущее.

— Оплата принята, молодой человек. Что вы хотели узнать?

— Что сидит под Литейным корпусом? — тут же спросила Лера. — Профессор. Что это за монстр? Как он пишет свои Правила?

Старик горько, сухо рассмеялся. Смех отразился от стен пустым эхом.

— Монстр? Аркадий монстр? Ох, детки… Если бы вы только знали, как банально всё начиналось. Никто не вызывал демонов, не крутил спиритические блюдечки. Мы, знаете ли, советские ученые! Я и Аркадий Анатольевич.

— То есть вы не сатанисты, а просто так сильно любили математику, что сломали стены вместе с реальностью? — уточнила Лера.

— Мы нашли топологический сдвиг в фундаменте Промтеха, — старик сжал монеты в кулаке, словно якорь, удерживающий его в рассудке. — Пространство там не подчинялось Эвклиду. Аркадий кричал: «Витя, это Нобелевка! Мы опишем это формулами и перевернем физику!» И мы спустились на нулевой уровень старой библиотеки, чтобы сделать замеры. А физика… перевернула нас.

Я нахмурился.

— Погодите. То есть ваши Правила… это не черная магия?

— Математика, молодой человек, и только она. Магии не существует, — Бездомный кивнул. — Держитесь по жизни рационального мышления, мой вам совет. То, что кажется вам чертовщиной, на самом деле можно легко разложить по формулам.

Я молчал. Услышать от Аномалии на нереальной станции метро, что магии и чертовщины не существует, это… это максимальный соцреализм, как он есть!

Даже после смерти ученый продолжал верить в логику и рациональное мышление.

— Аркадий понял, что метрика там нестабильна, — продолжал Бездомный. — Он взял мел и начал писать на стенах граничные условия. Уравнения, которые стабилизировали этот хаос. То, что вы называете Правилами — это костыли. Заплатки на порванном полотне реальности. Следственно-причинные связи, при помощи которых ею можно управлять.

— Подождите, — Лера подалась вперед, ее глаза сузились. — Если он просто ставит заплатки… почему он охотится на студентов? Почему забирает их здоровье и силы?

— Потому что он… до сих пор верит в нашу мечту, — прошептал старик, и в его голосе снова скользнул ужас. — Я отчаялся и сдался, а он… Аркаша верит в прорыв даже сейчас, после всего, что с нами случилось… Но этот клапан на трубе давно пора заварить наглухо!

— Клапан для чего? — жестко спросил я.

— Для ТОГО, что в самом фундаменте! — Бездомный ткнул грязным пальцем в пол. — Оно там, глубоко пустило Корни. Аркаша кормит ЕГО вашими страхами, бессонницей, вашими пересдачами и отчаянием, как углем топку, чтобы оно не проголодалось по-настоящему и не… — он оборвал себя, вхлипнул и дрожащим голосом продолжил. — Он думает, что контролирует процесс… Думает, что спасает нас, вписывая студентов в свои формулы… Но я подозреваю, что мел в его руке давно… пишет сам по себе…

Корни. Опять это слово. Записка Влада на кассовой ленте всплыла в моей памяти, и поясницу неприятно потянуло.

Старик вдруг замолчал. Он медленно раскрыл кулак и посмотрел на советские монеты. На самом верху лежали потускневшие пятнадцать копеек.

Его губы затряслись. Острый, трезвый ум ученого на глазах смывало цунами застарелой травмы.

— Пятнадцать копеек… — всхлипнул он. — Две порции компота… Мы взяли две порции вишневого компота в буфете перед тем, как спуститься в подвал… Аркадий еще шутил: «Вот получим Нобелевку, Витя, и купим себе отдельный краник с этим компотом»… Аркаша… Аркаша… ну почему ты не послушал…

Слезы покатились по грязным морщинам, оставляя светлые дорожки на скулах.

— Дед, эй, — я сделал шаг к нему. — Тихо, мы всё поняли.

— Я просил его бросить мел! — закричал Бездомный, раскачиваясь из стороны в сторону и прижимая копейки к груди. — Я кричал: «Оно живое, Аркадий, оно дышит!» А он… он обернулся… И у него вместо глаз была пустая доска… Стертая доска… И мел сыпался из пальцев… Я бросил его! Я просто убежал и закрыл за собой гермодверь!

Старик завыл. Жутко, тонко, как побитая собака. Он рухнул на колени, одной рукой прижимая к сердцу монеты, а другой судорожно схватил кусок угля и принялся с остервенением чиркать по мрамору.

— Надо пересчитать объем… Если изменить вектор страха… Прости меня, Аркаша, переменные не сходятся… Ничего не сходится!

Его глаза снова смотрели в разные стороны. Мда… Якорь у деда снова сорвало. Воспоминания оказались сильнее терапии.

Лера тронула меня за рукав.

— Всё, Кротов. Пойдем. Мы его потеряли.

Я кивнул. Мы тихо отошли от отнорка с теплотрассой, оставив Бездомного наедине с его формулами, компотом и чувством вины длиной в сорок лет.

Честно говоря, сейчас было не то настроение, чтобы обдумывать все… откровения бывшего учёного. Этим можно было заняться завтра поутру. А сейчас… сейчас хотелось загрузить мозг чем-то более практичным, чтобы немного успокоиться..

Пока мы шли назад к платформе, я мысленно открыл в голове новую графу учета. Старые вещи. Советская мелочь, билетики, значки, вообще все, что несет на себе прошлое. На Изнанке это твердая валюта, а в реале лежит по антресолям за копейки. Маржа тут выходила такая, что у меня приятно засосало под ложечкой.

Как знать, может, я смогу это как-то… использовать? Может, договориться с коллекционерами? Если получиться советскую мелочь выкупить по дешевке…

— Кротов, — сказала Лера, когда мы отошли к платформе ждать обратный поезд. — У тебя сейчас такое лицо…

— Какое?

— Как у бабы Нюты при виде «Беломора».

— Не понимаю, о чем ты. Я просто размышляю о нумизматике.

— Ты размышляешь, как скупить все советские копейки в радиусе трех районов?

Фига она догадливая.

— … И о нумизматике тоже.

Из тоннеля ударил свет. За нами шел поезд, и на этот раз я очень надеялся, что дверей откроется больше одной.

Поезд был тот же самый, зеленый, с круглыми фарами и вагонами из другой эпохи. На этот раз двери открылись все, и от такой щедрости мне даже стало не по себе.

Внутри пахло дерматином и почему-то яблоками. Мне даже показалось на мгновение, что я слышу гул голосов.

Мы сели на жесткий диван, и состав тронулся, унося нас прочь от станции с дырой вместо солнца.

— Обратный путь всегда легче, — сказала Лера, глядя в черное окно. — Изнанка любит тех, кто заплатил за знания честно.

— Приятно слышать. А то у меня на завтра инвентаризация, и если я не вернусь, Директор вычтет из зарплаты стоимость меня самого.

— Сколько ты стоишь по накладной, интересно?

— С учетом амортизации и износа жо… поясницы? Рублей восемьсот. Плюс НДС.

Она хмыкнула. За окном на огромной скорости мелькали кабели, ржавые скобы и иногда что-то такое… неправильное. На что лучше не смотреть дольше секунды.

И забыть как можно скорее, словно этого никогда и не видел.

Поезд затормозил плавно, без визга. Двери разъехались, выпуская нас на станцию.

Я шагнул на платформу и сразу понял: что-то не так. Вроде бы та же станция, с которой мы уезжали. Те же колонны, тот же гранит. Но лампы горели чуть желтее, чем надо, а на путевой стене название станции было написано… зеркально. Словно его отразили.

— Лера.

— Вижу, — она уже крутила головой, и обесцвеченные пряди качались в такт. — Это морок. Станция-отражение. Как в зеркале: похоже на настоящую, но левое и правое перепутаны.

— И что зеркало от нас хочет?

— Ничего особенного. Пропустить, — она вытащила из-под кожанки блокнот и щелкнула серебряным замочком. — Это буферная зона между Изнанкой и реалом. Надо просто пройти ее по Правилам, не привлекая внимания, и выйдем в настоящую Москву.

— По Правилам… Обожаю. Каким конкретно?

— Не бежать. Не оглядываться резко. Не читать вслух то, что написано на стенах, — она перелистнула страницу. — И на эскалаторе стоять справа.

— Последнее звучит подозрительно нормально.

— Здешние Правила часто маскируются под обычные. Фишка метро.

Мы двинулись к выходу. Шаги отдавались эхом, слишком гулким для такого зала, словно кто-то на микшере выкрутил реверберацию до упора. Кулон на шее Леры покрылся легкой изморозью, но она сказала, что это норма. Для морока тем более.

Эскалатор нашелся там, где ему и положено. Три ленты, средняя работала, поднимаясь вверх с ровным гулом. Обычный советский эскалатор с деревянными балюстрадами и лампами-факелами.

— Стоим справа, — напомнила Лера, вставая на ступеньку. — Едем спокойно. Наверху вестибюль, за ним турникеты, за ними реал.

— А потом я угощу тебя шаурмой у метро. За счет заведения.

— Заведение в курсе твоей щедрости?

— Заведение это я. И оно уже жалеет о своем предложении.

Я встал на ступеньку следом, взялся за поручень и приготовился скучать. Ехать, судя по глубине, минуты две.

Первую минуту всё шло отлично. Лампы проплывали мимо, поручень полз чуть быстрее ступенек, как ему и положено по ГОСТу. Я даже начал прикидывать в уме, сколько потерял за этот выходной. Суточная смена в ларьке дала бы тысяч двенадцать. Минус нервы, минус подметки. Итого чистыми…

На второй минуте я заметил, что считаю лампы. Семнадцатая, восемнадцатая, девятнадцатая.

На третьей минуте лампы кончились, и начались те же самые. Я узнал двенадцатую: у нее плафон был с трещиной в виде молнии.

— Лера, — сказал я ровным голосом, каким сообщают покупателю, что акция закончилась вчера. — А сколько обычно едет эскалатор?

— На глубокой станции? Минуты три максимум, а что…

Она осеклась. Посмотрела на часы. Потом на мои, механические, дедовы. Стрелка хронографа честно намотала уже почти пять минут.

Встречная лента шла вниз пустая. Совсем пустая, ни единого человека, и от этой пустоты веяло сквозняком, который дул не в лицо, а почему-то в затылок.

Поясницу прострелило. Знакомо так, паскудно, от копчика вверх.

— У нас петля, — сказала Лера тихо. — Пространственная. Эскалатор закольцевали.

— Кто закольцевал?

— Тот, кто хочет, чтобы мы ехали подольше, — она уже листала блокнот, страницы шелестели под пальцами. — Так, эскалаторы, эскалаторы… Есть.

Я заглянул через плечо. Почерк у нее был убористый, с наклоном, и от записи веяло детством, проведенным явно не за куклами.

Она наконец нашла нужное Правило.

«Если эскалатор едет дольше трех минут — не беги наверх. Лестница считает шаги. Побежишь — начнет отнимать. Сначала шаги, потом всё остальное».

— Мило, — сказал я. — А позитивная часть инструкции есть?

— Есть, — Лера ткнула пальцем ниже. — «Повернись спиной по ходу движения и езжай задом наперед. Петля держится на твоем ожидании подняться. Перестань ждать — она разожмется».

— То есть надо встать лицом вниз, в тоннель, и делать вид, что нам туда и надо?

— Именно.

— А то, что снизу на нас будет смотреть весь этот тоннель, это ничего?

— Кротов, — она подняла на меня сапфировые глаза, и в них не было ни капли иронии. — Поверь, лучше смотреть на тоннель, чем чувствовать его затылком.

Спорить с человеком, который выживает по этим правилам с шести лет, я не стал. Мы развернулись. Медленно, держась за поручень, встали спиной к выходу, лицом в уходящую вниз перспективу.

И знаете что? Лера ошиблась. Смотреть было хуже.

Внизу, там, где ленты эскалатора сходились в точку, темнота перестала быть просто темнотой. Она зашевелилась. Из нее начало подниматься нечто, и слово «нечто» тут не фигура речи, а самое точное описание, на которое способен мой мозг.

Очертания угадывались лишь общие: слишком много углов для живого, слишком плавные движения для механизма. Тени скрывали подробности, и за это теням отдельное спасибо, потому что даже от общих контуров глазам становилось больно. Как будто смотришь на оптическую иллюзию, которая смотрит в ответ.

Оно ползло вверх по встречной ленте. Не спеша. Со вкусом.

— Лера.

— Вижу.

— В блокноте про это есть? Чем кормить? Гладить по шерсти или против?

— Про это, — она сглотнула, — в блокноте пустая страница. Я один раз начала записывать, но… не смогла закончить. И вспомнила об этом почему-то только сейчас…

— Понял. Значит, импровизация.

Эскалатор полз издевательски медленно. По ощущениям, мы поднимались со скоростью очереди в деканате. А тварь внизу двигалась быстрее, и расстояние между нами таяло, как мой бюджет в конце месяца.

Мозг привычно нырнул в расчеты, заглушая панику цифрами. Так, выходной потерян, минус двенадцать тысяч. Если меня сожрут, Директору придется искать нового продавца, объявление, собеседования, это минимум неделя простоя точки. Котя останется без сосисок. Недопустимо. Пассив превышает актив, сделка не согласована.

Рука сама нашла в кармане куртки ручку-мультитул. Батин подарок, восемнадцать функций, включая ту, что нужна прямо сейчас.

— У тебя есть план? — Лера вцепилась в поручень так, что костяшки побелели.

— Лучше. У меня есть фонарик.

— Фонарик⁈ Против этого⁈

— Слушай, оно живет в тоннеле. В полной темноте. Годами, — я откинул колпачок и нащупал кнопку. — Ты когда-нибудь выходила из кино на солнце после трехчасового сеанса? Вот и проверим, ходит ли оно в кино.

Тварь подобралась уже метров на двадцать. Стали видны детали, которые я предпочел бы не видеть: что-то влажно блестело там, где у порядочных существ бывает лицо.

Я вытянул руку и вдавил кнопку.

Луч ударил вниз, белый, злой, двести люмен концентрированной физики. Прямо в блестящее.

Визг раздался такой, что лампы на балюстраде мигнули. Высокий, скрежещущий, как будто трамвай затормозил всеми колесами о наждак. Тварь шарахнулась, сложилась пополам, потом еще раз пополам, что для ее габаритов было анатомически оскорбительно, и хлынула обратно в тени, стекая по ступеням вниз.

— Не любим яркий свет, да? — я держал луч на месте, водя им по темноте внизу. — Правильно. Свет это порядок. А порядок в нашем заведении обязателен.

— Кротов, — выдохнула Лера где-то рядом. — Ты сейчас отчитал безымянный ужас из тоннеля… как пьяного покупателя?

— У них больше общего, чем ты думаешь. Оба лезут без очереди и не уважают чужие границы.

Тварь попробовала еще дважды. Высовывалась из теней то слева, то справа, но каждый раз луч находил ее, и она с обиженным шипением втягивалась обратно. На третий раз шипение стало каким-то усталым. Кажется, до нее дошло, что ужин сегодня отменяется.

А потом сверху потянуло воздухом. Настоящим, с запахом метрополитена: резина, теплая пыль, чуть-чуть машинного масла. Петля разжалась.

Эскалатор вынес нас в вестибюль, и я в жизни не был так рад видеть облезлый гранитный пол.

— Три минуты сорок секунд с момента разворота, — сообщил я, глянув на хронограф. — Заношу в статистику.

— Ты ведешь статистику по аномалиям?

— Я веду статистику по всему. Однажды она спасет мне жизнь. Или хотя бы налоговый вычет.

Вестибюль выглядел почти нормально. Почти, потому что свет всё еще был слишком жёлтый, а плакаты на стенах рекламировали товары, которых не существует. «Пейте томатный сок „Заря Изнанки“».

Спасибо, воздержусь, идите нахрен.

— Турникеты, — Лера кивнула вперед. — За ними реал. Чувствуешь? Кулон почти оттаял. Мы у самой границы, осталось только выйти.

Ряд турникетов перегораживал вестибюль. Старых, с деревянными вставками и латунными пастями для пятаков. За ними виднелись двери, а за стеклами дверей что-то светилось. Что-то очень похожее на обычный московский вечер.

Мы прошли половину расстояния, когда воздух перед турникетами сгустился, замерцал и слепился в фигуру.

Мелкая, мне по грудь. Похожа на гибрид вахтерши, садового гнома и той тетки, которая в электричках продает пластыри. Серая неестественно широкая физиономия, как у жабы, глазки-щелочки, ладошка уже протянута лодочкой.

— Пла-а-ата, — проскрипело оно. — Плата за выход с Изнанки. Каждому положено платить. Таков зако-о-он.

— Какой закон? — спросил я. — Номер, дата принятия, где опубликован? Фамилии проголосовавших депутатов, чтобы я точно знал, кого на следующих выборах послать лесом?

Аномалия моргнула. Видимо, встречный вопрос в ее должностной инструкции не значился.

— Древний зако-о-он! Испокон веку платят! Монеткой, слезинкой, годиком жизни, воспоминанием о первой любви…

— Так, стоп, — я поднял ладонь жестом «касса закрыта». — Давайте по порядку. Прейскурант где? Кассовый аппарат? Вы чек выдаете? Уголок потребителя у вас оборудован?

— Че-е-ек?.. — щелочки растерянно расширились.

— Кротов, не зли ее, — прошипела Лера. — Проще дать мелочь…

— Мелочь? — я аж поперхнулся. — Ту самую советскую мелочь, которая на Изнанке твердая валюта? Отдать вот этому… контролеру-самозванцу?

Внутренний жабо-бухгалтер встал на дыбы и потребовал слова. Я предоставил.

— Значит так, уважаемое, — я шагнул к турникетам. — Я двенадцать часов в сутки стою за кассой. И знаю, как выглядит законное взимание платы. У вас нет ни терминала, ни лицензии, ни даже бейджика. Вы не пункт оплаты, а просто попрошайка на выходе!

— Да как ты сме-е-е…

Договорить я ему не дал. Взялся за деревянную вставку, оттолкнулся и перемахнул через турникет старым добрым студенческим стилем. Тело вспомнило первый курс, когда денег не было даже на проездной.

Приземлился, развернулся, ухватил опешившую Леру за воротник кожанки и перетащил следом. Она перелетела через турникет с грацией кошки, которую вытаскивают из-под дивана, но приземлилась четко, на обе подошвы своих мартинсов.

— Кротов!.. — начала она.

— Я свои честно заработанные всяким вахтерам раздавать не собираюсь, — я отряхнул джинсы. — У них тут даже безнал не принимают. Ни СБП, ни куаркода. Позорище, а не аномалия.

И тут Лера улыбнулась. Не своей фирменной усмешкой в четверть губы, которой она осаживает поклонников в универе. А по-настоящему, коротко и ярко, так что на секунду с нее слетела вся эта ледяная броня, и стало видно обычную девчонку двадцати лет.

За спиной взвыло. Аномалия-попрошайка подпрыгивала за турникетами, тряся кулачками, и визжала что-то про древние законы, неуважение и «жаловаться буду».

— Жалобная книга у выхода! — крикнул я через плечо.

— Бежим! — Лера схватила меня за руку. — Выход близко, но на визг сползутся другие! Нельзя, чтобы они нас увидели на границе! Вперед, не оглядываясь!

— Веду протокол и подчиняюсь более опытной выживальщице.

— Не смешно! — фыркнула она.

И мы побежали. К дверям, за которыми светился вечер. Ее пальцы, ледяные, сжимали мою ладонь мертвой хваткой, а сзади нарастал шорох, шелест, многоголосый скрип, словно весь вестибюль просыпался и поворачивался нам вслед.

— Не оглядывайся! — выдохнула Лера. — Что бы ни услышал!

Я и не собирался. У меня было занятие поинтереснее: я смотрел вперед, на двери, которые приближались как-то неправильно, рывками, будто пространство сопротивлялось.

— Сейчас будет мембрана! — крикнула она. — Просто беги сквозь! Не тормози!

— Сквозь двери⁈

— Сквозь всё!

Последние метры дались как бег в воде. Воздух загустел, налип на лицо пленкой, уши заложило. Я сжал Лерину руку крепче, наклонил голову, как в детстве, когда прыгал с гаража, и мы врезались в невидимую преграду.

Она спружинила. Растянулась. И лопнула.

Хлопок, толчок, кувырок сквозь яркий свет…

…и мы вывалились на асфальт. Прямо у входа в метро. В настоящее, живое, орущее метро, с гудящей толпой, с грохотом объявлений.

Тетка в оранжевом жилете энергично драила гранит шваброй. Она невозмутимо посмотрела на нас с глубоким профессиональным осуждением.

Вечерняя Москва обрушилась разом: гул проспекта, запах шаурмы и выхлопа, чей-то телефонный разговор про ипотеку. Обычный, прекрасный, но самый лучший в мире шум.

Мы с Лерой сидели на асфальте, держась друг за друга, и ржали. Не смеялись, а именно ржали, взахлеб, как два идиота, до слез и колик в животах. Прохожие обтекали нас, косясь, и кто-то пробормотал что-то про «молодежь и вещества».

— Ты… — Лера всхлипывала от смеха, размазывая стрелки. — Ты перепрыгнул… через мистический турникет… зайцем…

— А что она мне сделает? Штраф выпишет? Пусть сначала кассовую дисциплину наладит!

— Древний ужас Изнанки… а он ей про уголок потребителя!..

Мы обнялись. Как-то само получилось, без раздумий, крепко, как обнимаются люди, которые вместе слезли с Эвереста. От ее кожанки пахло полынью и еще чем-то морозным, а кулон на груди был уже теплым, обычным камнем, нагревшимся от тепла человеческого тела.

Я отстранился первым и увидел ее лицо. На вечно холодном, точеном, отработанном до совершенства лице Леры Соколовой не осталось ни грамма льда. Глаза сияли, щеки горели, и смотрела она на меня так, что где-то в груди что-то щелкнуло и бодро затарахтело.

Меня и самого распирало. Живой. Богатый на две горсти информации о Профессоре. С напарницей, которая улыбается раз в год, и сегодня, кажется, был именно этот день.

— Шаурма, — сказал я, поднимаясь и протягивая ей руку. — Я обещал. За счет заведения.

— Заведение всё еще ты?

— Аз есмь Ритейл. Заведение сегодня щедрое. Заведение чуть не съели, и оно переоценило некоторые статьи расходов.

Лера взялась за мою ладонь и встала, отряхивая кожанку.

— Тогда мне с двойным сыром, Кротов. И не вздумай торговаться с шаурмистом.

— Я? Торговаться? — я прижал руку к груди. — Да я максимум спрошу про скидку по студенческому.

Она закатила глаза, но уголок губ так и не опустился. Мы пошли к киоску сквозь вечернюю толпу, два обычных студента. И только тетка со шваброй еще долго смотрела нам вслед, качая головой.

Потом она заправила белесое щупальце с присосками, случайно выпавшее из-под оранжевого жилета, и продолжила драить гранит.

Шаурма оказалась приличной. Двойной сыр Лере, стандарт мне, и продавец даже не поморщился, когда я спросил про скидку по студенческому. Просто сказал «нет» с таким лицом, будто этот вопрос ему задают сорок раз в день.

Уважаю профессионала.

Мы стояли у метро, дожевывая, и вечерняя Москва шумела вокруг, теплая, живая и восхитительно скучная. После бесконечного эскалатора даже пробка на проспекте казалась произведением искусства.

— Значит, план такой, — Лера вытерла пальцы салфеткой с аккуратностью хирурга. — Я обмозгую, что нам наговорил Бездомный. Топологический сдвиг, нулевой уровень библиотеки, мел, который пишет сам… вот это вот всё, и постараюсь понять, что из этого бред, а что может оказаться реальным. А ты прочесываешь каталог Терминала и говоришь со своим Директором.

— И консультируюсь с Замом по безопасности.

— С котом.

— С Заместителем директора, попрошу. У него жетон есть. На шее висит.

— С какой интересной организацией я связалась, — она фыркнула и достала телефон. — Начальник в мессенджере, зам в коробке из-под доширака, а всю работу делает стажер.

— А ты что хотела, классическая структура российского бизнеса, — я зевнул прикрывая рот рукой. — К слову, ты как домой добираешься?

— Такси, конечно, — она уже тыкала в экран. — О, машина в трех минутах. Комфорт-класс, восемьсот сорок.

Я поперхнулся остатками шаурмы.

— Восемьсот. Сорок. Рублей. За то, чтобы посидеть полчаса в чужой машине.

— Вечерний тариф, — Лера пожала плечами так буднично, словно речь шла о цене жвачки.

— Восемьсот сорок это шестнадцать пачек доширака. Два дня еды. А также четверть моего апгрейда на водонагреватель, между прочим.

— Ты сейчас в уме перевел мою поездку в дошираки? — она приподняла бровь.

— У меня всё автоматически переводится в дошираки. Внутренний курс валют. Буржуазии не понять.

Она посмотрела на меня с исследовательским интересом, как энтомолог на редкого жука.

— Тебя подбросить? Мне почти по пути, крюк небольшой.

Внутри что-то дернулось. Теплая машина, сиденье, не идти пешком через промку… Но следом поднялась она, гордая пролетарская жаба, расправила плечи и взяла микрофон.

— Не, — сказал я. — Спасибо, но я пешком. Врачи рекомендуют десять тысяч шагов в день, а я сегодня в основном стоял на эскалаторе. Причем на одном и том же.

— Кротов, это бесплатно. Я плачу.

— Вот именно поэтому и нет. Начну ездить на чужих такси, потом привыкну к хорошему, потом захочу комфорт-класс на постоянку, а это уже статья расходов. Скользкая дорожка. Так люди и спиваются.

— От такси? — она едва сдерживала смех.

— От комфорта. Комфорт хуже водки, к нему привыкание с первого раза.

Лера покачала головой, но в уголках губ пряталась улыбка. К обочине подкатил черный кроссовер, и она шагнула к дверце.

— Ладно, пролетарий. Спишемся завтра. И, Кротов…

— М?

— Спасибо за фонарик. Там, на эскалаторе, — она секунду помолчала. — Я бы не додумалась. Я привыкла от них прятаться, а не светить им в морду.

— Обращайся. Прейскурант на спасение жизни вышлю в личку.

— Не сомневаюсь ни секунды.

Дверца хлопнула, и машина унесла ее восемьсот сорок рублей в темноту. А я поднял воротник и потопал к трамвайной остановке, экономя, дыша осенью и чувствуя себя до неприличия хорошо для человека, которого сегодня чуть не съела геометрия.

До Веретейского тупика я добрался в начале шестого. Знакомый маршрут: трамвай, сквер Черные Пруды с его тиной и осокой, мостик, по которому я прошел, прислушиваясь к плеску. Дальше гаражи, тополя и вот она, родная синяя вывеска. «ПРОДУКТЫ 24». Буква «О» подмигнула мне, как старому знакомому.

Дом, милый Магаз с чертями.

Внутри пахло хлоркой, паприкой и стабильностью. За прилавком восседала тетя Зина, и по ее позе было понятно: до конца смены осталось меньше часа, и весь окружающий мир для нее уже перешел в разряд «не мои проблемы».

— А, студент, — она глянула на меня поверх очков и снова уткнулась в сканворд. — Живой. решил всё-таки и в субботу отработать?

Я задумчиво смотрел на тётю Зину. Я ведь до сих пор не знал, обычный она человек или аномалия… А понять было невозможно.

— Да, быстрей всё закончил, чем думал, — сказал я. — Так что решил отработать.

— Ну и слава богу. Шесть букв, «то, что скрыто от глаз».

— Изнанка, — брякнул я на автомате.

— Не лезет. О знаю… «тайник»!

— Тоже вариант.

Я прошел за прилавок. Касса щелкала, холодильники гудели свой вечный бас, из коробки у терминала торчало рыжее ухо. Услышав мой голос, ухо шевельнулось, а следом из коробки вылезла вся остальная администрация: Котя потянулся, выгнул спину мостиком и требовательно мякнул.

— Здравия желаю, Зам, — я почесал его за ухом, и по подсобке разлилось тракторное урчание. Где-то в глубине черепа полегчало, словно кто-то приоткрыл форточку в душной комнате. — Докладываю: выезд на объект завершен, потери отсутствуют, информация добыта. Премию сосисками выдам после ужина.

— С котом разговариваешь, — констатировала Зина, не поднимая головы. — Все вы, ночные, так начинаете. Потом с холодильником начнешь. Был тут один до тебя, с подъемником здоровался.

— И что с ним стало? — я насторожился. Она о Владе?

— Уволился, — она послюнила палец и перевернула страницу. — Вроде бы.

Вот это «вроде бы» я решил не уточнять.

— Касса сведена, — Зина начала ритуал сдачи смены, монотонно, как аудиокнига на полутора скоростях. — Молочку всю приняли, сроки я проверила, хлеб разобрали еще к обеду. Мужик с девятиэтажки опять брал четыре «Жигулевских» и опять божился, что последний раз. Котя кормлен. Чайник вскипятила.

— Теть Зина, вы лучшая, — искренне произнёс я.

— Знаю, — она стянула фартук, повесила его на гвоздь и взяла свою необъятную сумку. — Всё, у меня автобус и сериал. Там Эмине сегодня узнает, кто отец ребенка, и если из-за какой-нибудь ночной ерунды в районе вырубит свет, я приду и лично всех тут пересчитаю. И тварей твоих тоже.

— Они не мои, — осторожно произнес я. Странная оговорочка про тварей… Она про алкашей? Или же… про других алкашей, который друганы Толика?

— Все, кто после одиннадцати приходят, твои, — отрезала она с железной логикой и зашаркала к выходу. — Бывай, студент.

Дверь звякнула колокольчиком, и мы с Котей остались вдвоем. До вечерней смены оставалось время, покупателей не наблюдалось, и я решил сделать то, что давно откладывал: полноценный обход владений. Хозяйский, вдумчивый, с ревизией. После сегодняшних откровений про Профессора, Корни и мел, который пишет сам, мне хотелось лишний раз убедиться, что в моей крепости все стены на месте.

Начал с жилой подсобки. Три засова, армейская раскладушка, чайник с накипью, за обогревателем нацарапанное «Беги отсюда» от Влада. Все на месте, все родное. Матрас, купленный с джекпот-ночи, честно держал спину. Я мысленно поставил галочку и пошел дальше.

Склад встретил меня запахом мокрого картона и тины. Подъемник дремал за сетчатой дверью, засов задвинут, шахта уходила вниз в темноту, из которой тянуло холодом. Я посветил фонариком сквозь сетку. Ничего, только жирные от смазки рельсы. Хорошо. Отсутствие новостей с нижних этажей мироздания это лучшие новости.

В щитовой басовито гудел трансформатор, пузатый «Урал» ждал своего ночного часа, канистры с соляркой стояли в ряд, как солдаты. Счетчик-пробка крутился в правильную сторону, по-дневному, лениво. Я проверил уровень топлива, дозаправил на всякий случай и двинул в инвентарную.

Хламовник дохнул на меня хлоркой и лимонным ароматизатором. Швабры на месте, «Белизна» на месте, цинковые ведра выстроены пирамидой. Мой арсенал в полной боеготовности. Котя, увязавшийся следом, обнюхал угол, чихнул и посмотрел на меня с укоризной, мол, и это ты называешь обходом? Тут даже мышей нет.

— Порядок, Зам, — я закрыл щеколду. — Объект к ночи готов. Можно…

Договорить мне не дали. В кармане завибрировал рабочий телефон, и на экране вспыхнула синяя иконка тележки.

«Директор_24», кто ж ещё? Голосовое сообщение, сорок секунд.

Сорок секунд? Фига, плохой признак. Обычно он укладывается в пятнадцать.

Я напомнил себе, что этот человек совсем недавно повесил на меня Штрафной режим за отказ поднимать второй уровень, из-за чего меня едва не разобрали на запчасти Тени. И что извинений я не дождался, потому что в его картине мира извиняться должна плохая логистика, а она безмолвна.

Палец нажал на воспроизведение.

Сначала послышалось звяканье ложки о фарфор. Потом глоток. Потом знакомый баритон, бодрый и довольный, как у человека, который только что закрыл квартальный отчет с профицитом.

«Кротов, добрый вечер. Слышал, что выходной ты провел… активно. Молодец, движение это жизнь. Так вот, раз уж ты решил выйти и в субботу, у меня для тебя отличные новости».

Котя у моих ног перестал вылизывать лапу и уставился на телефон.

«Я тут провел небольшую оптимизацию нашего регламента. Проанализировал показатели точки, свел баланс, посоветовался с… компетентными инстанциями. И принял управленческое решение».

Щелчок калькулятора. Пауза. Еще глоток чая. Он явно наслаждался моментом.

«С сегодняшней смены в нашем Магазине вводится Новое Постоянное Правило. Подчеркиваю: постоянное. Не сезонная акция, не временный протокол. Оно уже внесено в Терминал и вступает в силу с двадцати трех ноль-ноль. Ознакомься под роспись, распишешься пальцем на экране».

Я стоял посреди коридора между хламовником и щитовой и чувствовал, как поясницу начинает знакомо, гаденько потягивать.

«И, Кротов, сразу отвечаю на твой будущий вопрос: нет, это не обсуждается, и нет, доплаты за это не будет, потому что это не расширение обязанностей, а уточнение существующих. Читай внимательно, соблюдай неукоснительно. Правило простое, но, скажем так… с нюансами».

Звяканье ложки.

«Работаем. KPI сам себя не закроет».

Сообщение кончилось. Я посмотрел на телефон. Потом на Котю. Котя посмотрел на меня, и хвост его нервно дернулся, а уши развернулись в сторону торгового зала, туда, где ждал старый Терминал.

— «Отличные новости», — повторил я вслух. — Заметь, Зам, он сказал «отличные новости». В прошлый раз отличными новостями был Штрафной режим.

Котя коротко мякнул. В переводе с кошачьего это могло значить что угодно, но интонация была скептическая.

Я медленно пошел в торговый зал. За окнами догорал вечер, тополя шуршали на пустыре, вывеска подмигивала буквой «О». До двадцати трех оставалось несколько часов, а на зеленом экране Терминала уже мигала новая строчка, выведенная знакомым DOS-шрифтом:

[ВНИМАНИЕ. ОБНОВЛЕНИЕ РЕГЛАМЕНТА. НОВОЕ ПОСТОЯННОЕ ПРАВИЛО МАГАЗИНА. ОЗНАКОМИТЬСЯ ДО 23:00. ПОДТВЕРДИТЬ ОЗНАКОМЛЕНИЕ.]

Курсор мигал под строчкой терпеливо и неотвратимо, как счетчик на такси.

Я придвинул табурет, сел напротив экрана и хрустнул пальцами.

— Ну, показывай, — сказал я монитору. — Только учти: если из-за тебя у меня будет недостача, я знаю, где у тебя кнопка перезагрузки.

Монитор мигнул. Мне показалось, или зеленое свечение стало чуть ярче?

Котя запрыгнул на прилавок, устроился рядом и выразительно посмотрел на экран. Мы приступили к чтению.

Ну, как минимум я приступил. На счет Коти не уверен. Возможно он просто внимательно следил за курсором, принимая его за странную белую муху, ползающую по экрану.

* * *

[[ERROR… LOCATION_NOT_FOUND…]]

[[ЗАПРОС НА ОБНОВЛЕНИЕ БАЗЫ ДАННЫХ ТЕРМИНАЛА]]

[АВТОРИЗАЦИЯ. Подтвердите уровень корпоративной эмпатии. Введите допустимый процент безвозвратных потерь среди стажеров 1-го Уровня при контакте с Сущностями класса «Охотник»]

[[ПАРОЛЬ ПРИНЯТ]]

[[ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДИРЕКТОР_24]]

[[НОВОЕ ПРАВИЛО УСПЕШНО ЗАГРУЖЕННО В ТЕРМИНАЛ]]

[[СТАЖЕР ПРИСТУПИЛ К ОЗНАКОМЛЕНИЮ]]

[[ЖЕЛАЕТЕ СОЗДАТЬ НОВУЮ ИНФОРМАЦИОННУЮ КАРТОЧКУ?]]

[[ДА]]_____ [[ОТМЕНА]]

[[ЗАБЛОКИРОВАТЬ ИНФОРМАЦИЮ В НОВОЙ КАРТОЧКИ ОТ СТАЖЁРА?]]

[[ДА]]_____ [[ОТМЕНА]]

[[НОВАЯ КАРТОЧКА СОЗДАНА. ГОЛОСОВОЙ ВВОД АКТИВИРОВАН]]

1. Полное имя / Прозвища: Анатолий Зуев. Кличка: «Толик», «Голова», «Братуха в банке».

Возраст и социальный статус: На вид 30–35 лет. Социальный статус: маргинал, разнорабочий из промзоны (грузчик, собиратель металлолома), а ныне — отрубленная голова, числящаяся на балансе магазина как «декор с функцией голосового помощника».

Краткое описание: Дворовый упырь-алкоголик-гопник, который страдает жесткими провалами в памяти после выпитой крови и абсолютно искренне считает себя самым обычным, живым пацаном, которому просто «чутка не повезло с травмой шеи».

Девиз / Цитата: «Слыш, Денчик, че ты на меня так пялишься? Ну голова отлетела, бывает. Вон, куры без башки по двору бегают сутками, а я че, хуже? Ты лучше это… плесни в банку пивка, трубы горят!»

2. ВНЕШНОСТЬ

Физические черты: Мертвенно-бледная, как мел, кожа с синюшным оттенком. Глаза слегка навыкате, с полопавшимися капиллярами.

Зубы острые, как у акулы (сам Толик считает, что это из-за плохой экологии промзоны и отсутствия кальция). На шее — ровный срез от платформы подъемника.

Стиль одежды: «Одет» в 3-литровую банку из-под соленых помидоров. Из одежды на нем остался только воротник от синей олимпийки «Abibas», который намертво прилип к шее.

Якорная деталь / Личная вещь: Желтая капроновая крышка с дырками (чтобы «дышал»), которой Денис закрутил банку, и плавающий рядом в рассоле кусочек укропа, который Толик иногда пытается сжевать, но никак не может его зацепить языком.

3. ПСИХОЛОГИЯ

Сильные стороны: Абсолютная, железобетонная уверенность в своей правоте. Непробиваемая психика (его невозможно напугать хтоническим ужасом, потому что он его тупо не понимает).

Знает район как свои пять пальцев, так как ошивался здесь годами.

Слабые стороны: Хронический алкоголизм, отсутствие конечностей и тупость. Память работает отрывками: помнит только моменты, когда был «трезв» (то есть не жрал людей).

Внешняя цель: Уговорить Дениса налить в банку спирта, найти свое тело, вернуть любимую олимпийку и «нормально посидеть с ровными пацанами».

Внутренняя потребность: Толику не нужно ничего осознавать. Его прелесть в статичности. Он нужен Денису как якорь абсурдной реальности.

Главный страх / Уязвимость: Кот Котя, Зам (которого Толик чутка опасается) и угроза Дениса «спустить его в унитаз» или «поставить на полку к стекломою».

«Ложь, в которую он верит»: 'Мистики не существует. Я обычный четкий пацан. Кровь я не пью — это просто паленое красное вино, от которого мне сносит крышу и я ничего не помню.

А то, что монстры вокруг ходят — так это просто синяки и нарики угашенные из соседнего района'.

Моральный компас: Живет по «пацанским понятиям». Денис его честно победил (отрубил голову лифтом) — значит,

Денис теперь авторитет и «ровный кент», его надо уважать и давать ему жизненные советы, а то ведь пропадет студент.

4. ПОВЕДЕНИЕ И РЕЧЬ

Голос и манера речи: Сиплый, прокуренный бас. Густо сыплет дворовым сленгом («братуха», «рамсы», «базар», «чепушило»).

Несмотря на отсутствие легких, говорит громко (аномалия!), но звук из банки идет с глухим, булькающим эхом.

Якорные привычки и жесты: Не имея рук, пытается жестикулировать лицом: дергает бровями, пытается сплюнуть сквозь зубы (слюна просто стекает по стеклу изнутри), угрожающе вращает глазами. Чтобы привлечь внимание, раскачивается, заставляя банку звякать по прилавку.

Реакция на стресс: Агрессивный блеф. Когда чувствует угрозу, Толик из банки орет: «Э, ты че, фраер⁈ Иди сюда, я тебе щас кадык вырву!» (совершенно забывая, что у него нет рук).

5. БИОГРАФИЯ И СПОСОБНОСТИ

Поворотное событие из прошлого: Несколько лет назад Толик пьяным забрел на заброшенную ветку метро в Чернопрудово (а может просто выпивал там с кентами). Так или иначе упал, вырубился, заснул.

Скорей всего там его убила и «переродила» местная Аномалия, предположительно Профессор из Вуза. Но мозг Толика, защищаясь, стер этот момент. Толик искренне считает, что тогда просто «жестко траванулся паленой водкой и впал в кому на пару дней».

Навыки и способности:

«Энциклопедия Изнанки»: Толик знает по именам/кликухам многих тварей района, но всех их считает обычными синяками или нариками. Для него Безликий демон — это «Колян с теплотрассы, он после аварии странный стал».

Бессмертие: Голова может жить автономно.

Ограничения и плата: Цикл амнезии. Предположительно, если Толику в банку капнуть свежей крови, его глаза почернеют, он станет кровожадным зверем на пару минут, а потом «проспится» и ничего не вспомнит, жалуясь на похмелье. Стажеру Денису данную информацию лучше не сообщать.

6.ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Главный секрет: В спальном районе ходит легенда о жутком «Чернопрудненском Вампире», который разрывает бродягам горло по ночам.

Толик часто сокрушается об этом: «Слыш, Денчик, страшно на улицу выйти, маньячина какой-то орудует!». Толик не подозревает, что этот маньяк — он сам. Денис тоже не в курсе. И я предпочту, чтобы так оставалось и впредь.

7. ОТНОШЕНИЯ С ДРУГИМИ

С Денисом: Воспринимает его как «старшего брата» или авторитета. Денис для него — строгий, но справедливый бармен, который иногда капает пиво в рассол. Денис же относится к Толику как к тамагочи-матерщиннику со встроенной википедией.

Со мной С Директором_24: Когда Директор говорит из телефона Дениса, Толик уважительно замолкает: «О, твой барыга звонит. Серьезный жук, сразу видно — из девяностых».

С Котей: Односторонний террор. Котя любит сидеть напротив банки и не мигая смотреть на Толика, из-за чего тот впадает в истерику: «Денчик, убери своего пушистого ублюдка, он на меня смотрит как на Вискас!»

С Лерой (Альтушкой): Если Лера зайдет в ларёк, Толик тут же начнет сыпать сальными шуточками и пытаться «пикапить» её из банки, вызывая у Леры брезгливый шок.

8. АНАЛИЗ И ПРОВЕРКА НА «ЖИВОСТЬ»

Внутренние противоречия:

Будучи монстром, искренне возмущается «беспределом», который творят другие аномалии, считая их просто некультурными людьми (быдлота, гы!!!).

Уверен в своей физической крутости, хотя является куском плоти в посуде для овощей.

Тест голоса (Монолог от 1-го лица, аудиозапись):

(Булькающий звук изнутри стекла, лицо прижато к стенке банки)

«Слыш, студент. Ну хватит дуться из-за того коньяка. Ну перебрал я, с кем не бывает? Ты мне лучше скажи, ты тело мое куда дел? Вниз на лифте скинул? Красава… Да помню я всё, помню, это я тебя чисто проверяю! А олимпийку хоть снял? Там в кармане сотка была и зажигалка! И слыш… капни водочки через крышку. Да не жмоться, у меня от этого вашего тумана горло першит, щас кашлять начну — всю банку заплюю, сам же отмывать будешь!»

[[СОХРАНИТЬ ВВЕДЕННЫЕ ДАННЫЕ?]]

[[ДА]]______[[ОТМЕНА]]