Она опоздала на пятнадцать минут. Подозреваю, специально: королевы не приходят вовремя, королевы прибывают.

Колокольчик над дверью звякнул, и в мой магаз вошла Валерия Соколова собственной персоной. Черная кожанка, тяжелые ботинки на платформе, стрелки такие ровные, будто их чертили по линейке из моей ручки-мультитула.

На фоне стеллажа с «Дошираком» и облупленной голубой краски она смотрелась как рояль посреди гаражного кооператива.

Лера повела носом, оценила букет из хлорки, паприки и перегретого пластика и брезгливо приподняла бровь. Взгляд ее прошелся по полкам с тушенкой, по мигающему кофейному аппарату, по мне за прилавком.

Я с улыбкой помахал ей рукой.

— Уютно, — произнесла она тоном, каким обычно говорят «соболезную».

У холодильника с молочкой как раз топталась бабка Клавдия с первого подъезда. Узрев Леру во всем ее готическо-эротишном великолепии, бабка мелко перекрестилась, прошептала что-то про «сатанистов проклятых» и бочком-бочком утянулась к выходу, прижимая кефир к груди, как икону.

— Твоя постоянная клиентура? — уточнила Лера.

— Ядро целевой аудитории. Ты ее не суди, она недавно в телевизоре про секты смотрела.

Пока Лера разглядывала содержимое прилавка, я как бы невзначай повел сканером штрих-кодов в ее сторону и нажал кнопку. Со стороны выглядело, будто я проверяю ценник на жвачке. Терминал тихо пикнул, и по зеленому экрану побежали строчки:

[Субъект: Человек. Студентка. Угроза: 0%]

Я выдохнул. Все-таки человек. Не тень в красивой упаковке, не ведьма, не сюрприз с хвостом. Внутри что-то отпустило, и я даже не стал разбираться, что именно.

Но Терминал не закончил. Сканер пискнул второй раз, уже сам, и выдал дополнение:

[Обнаружен Артефакт: Кулон «Мерзлый Обсидиан». Класс: Индикатор скверны. Происхождение: неизвестно]

Так. Ноль процентов угрозы, но с собой аномальная цацка. Девушка пришла на встречу не с пустыми руками. Уважаю, сам такой.

Тем временем произошло событие государственной важности. Котя вылез из своей коробки, потянулся, подошел к Лере и с размаху потерся рыжей щекой о ее ботинок.

Лера замерла. Потом присела и осторожно почесала его за ухом. Котя заурчал трактором и подставил второе ухо, наглец.

А я мысленно поставил жирный плюс в графе «проверка службой безопасности». Мой Зам шипит на нечисть безотказно, а тут разве что мурлыкающий респект не выписал. Одобрено на высшем уровне.

— У тебя кот на входе вместо фейсконтроля? — Лера выпрямилась.

— Заместитель директора по безопасности. Ты только что прошла собеседование.

Она хмыкнула и подошла вплотную к прилавку. И вот тут ее лицо изменилось.

Обсидиановый кулон у нее на груди на глазах покрывался инеем. Густым, белым, мохнатым, как морозильная камера, которую год не размораживали. Лера накрыла камень ладонью и подняла на меня взгляд. Сапфировые глаза смотрели уже без всякой иронии.

— У тебя здесь аномалия, Кротов, — Она медленно обвела взглядом зал. — И она где-то близко. Ты кого-то прячешь?

Я выдержал паузу. Признаюсь честно: я ждал этого момента весь вечер. Есть в жизни ночного продавца не так много поводов покрасоваться.

— Прячу, — согласился я. — Внештатного консультанта. Сейчас познакомлю, только предупреждаю: он с особенностями.

Кроме нас в магазе всё равно никого не осталось, так что можно особо не прятаться.

Нырнув под прилавок, я достал трехлитровую банку и со стуком водрузил ее на ДСП. Мутный рассол колыхнулся.

— Знакомься. Толик. Консультант по вопросам района и окрестностей.

В банке открылись глаза. Сначала один, потом второй. Толик сфокусировался на Лере, и его бледная физиономия расплылась в улыбке, полной острых зубов и самоуверенности.

— Оба-на! — заорал он с бульканьем. — Какие люди в нашем Голливуде! Денчик, ты че кралю такую прятал, жучара⁈ Слыш, брюнеточка, здорово! Толян меня зовут. Ты не смотри, что я это… в непрезентабельном виде. У меня травма производственная, шею подлечу, и все, я в строю! Сходим в шашлычку на кольце, я угощаю! У меня там кореш жарит, нам без очереди!

Я приготовился ловить Леру, если она начнет падать. Или отпаивать. Или, в худшем случае, догонять.

Ничего этого не понадобилось, но маска надменной королевы треснула у меня на глазах. Лера застыла, ее глаза расширились, и она медленно, как во сне, наклонилась к самой банке. С кулона сыпался иней, мелкий, как сахарная пудра.

— Он разговаривает, — сказала она тихо.

— Не то слово. Замолкает он гораздо реже.

— Ты не понимаешь. — Лера повернулась ко мне, и в голосе у нее прорезалось что-то, чего я раньше не слышал. Азарт? — Кротов, это невозможно. Упыри после декапитации распадаются. Прахом, слизью, как угодно, но за минуты. Голова не живет сама по себе. Никогда. Я знаю о трех случаях, и все три закончились лужей. Твой друг не просто дворовый упырь.

— Э! — оскорбился Толик. — Че за базар? Какой я тебе упырь? Я разнорабочий! У меня трудовая есть! Была. В олимпийке. Денчик, скажи ей!

— Он разнорабочий, — послушно подтвердил я. — У него была трудовая. В олимпийке.

— Вот! — Толик победно задвигал бровями. — А упыри, между прочим, это которые кровь пьют. А я не пью. Ну, кровь не пью. Остальное по обстоятельствам.

Лера нас обоих проигнорировала. Она уже расстегнула сумку и вытащила оттуда черный блокнот в кожаном переплете. Тот самый, с серебряным замочком. Щелкнул замок, зашуршали страницы, исписанные мелким острым почерком с рисунками на полях.

— Если голова жива и бодра, то значит, его подняла не Изнанка сама по себе, — бормотала она, листая. — Стихийные твари нестабильны, они держатся на фоне. А он держится на структуре… Его кто-то сделал, Кротов. Проклял по конкретным Правилам. Кто-то очень сильный вложил в него Правило, и Правило работает даже без тела.

— Слыш, я вообще-то тут, — напомнил Толик. — Невежливо про человека в третьем лице, когда он в банке перед тобой.

Лера подняла глаза от блокнота и посмотрела на него в упор.

— Анатолий. Кто тебя убил?

— Никто! — искренне возмутился Толик. — Живой я! Вы че, сговорились оба? Я ж дышу! Вот, смотри! — Он старательно побулькал рассолом. — Дышу!

— Что с тобой случилось три года назад? — уточнил я.

— Траванулся паленой водкой, говорил же. В кому впал и словил осложнение на печень. Мне Витек диагноз ставил, он шарит.

Лера прикусила губу и глянула на меня. Я пожал плечами: мол, добро пожаловать в клуб, я об эту стену тоже бился. Память у Толика была как решето, причем решето с характером: неудобное оно не пропускало принципиально.

И тогда Лера сделала странное. Она закрыла блокнот, положила ладонь на заиндевевший кулон и наклонилась к банке так близко, что ее дыхание запотело на стекле. Голос у нее изменился. Стал ниже, ровнее, тяжелее, каждое слово падало, как монета на прилавок.

— Толик. Слушай меня. Заброшенная ветка метро. Три года назад. Не думай про то, что было потом. Вспомни сам момент. Какого цвета была водка в твоем стакане? И во что был одет человек, который тебе ее налил?

Вот это был правильный вопрос, я оценил. Не «кто тебя убил», об это память умолчит. А цвет водки и одежда, мелочи, которые проскакивают под блоком.

Толик открыл рот, чтобы выдать очередную байку про Витька. И не выдал.

Рассол в банке мелко задрожал. По мутной жидкости пошла рябь, укроп заметался, как в шторм. Лицо Толика исказилось: брови съехались, глаза заметались под веками, будто он смотрел кино, которое смотреть не хотел.

— Водка… — просипел он, и от обычного его гонора не осталось следа. — Она… слышь… она черная была. Тягучая. Как мазут. Я еще подумал, во бормотуха, а пацаны говорят, пей, халява… Горькая. Горелым отдавала. Как будто резину жгли…

— Кто налил? — тем же ровным, давящим тоном спросила Лера. — Одежда. Смотри на одежду.

Банка задребезжала. Котя вздыбил шерсть и зашипел из своего угла, глядя на банку в упор. У меня по спине поползли мурашки, а поясница заныла так знакомо, что я невольно выпрямился.

— Мужик… — захрипел Толик. — Мужик в пиджаке! Старый пиджак, коричневый, с заплатками на локтях! Такие… замшевые заплатки, как у препода из телика! Я на локти смотрел, потому что в глаза смотреть не мог! У него глаза… у него глаза пустые были! Как доска! Как доска школьная, когда с нее все стерли!

Лера не шевелилась. Только костяшки пальцев на кулоне побелели.

— Что он сказал?

— Он… — Толик задергался в рассоле, и голос у него сорвался на крик: — Он сказал: «Вы отчислены из жизни, Анатолий»! Вот так и сказал, официально, как в деканате! И мел! У него в руке мел был, белый, он его сжал, и мел крошился, сыпался, а он все сжимал и сжимал!..

Крик оборвался. Рассол колыхнулся последний раз и застыл. Толик обмяк, глаза у него закатились, и на несколько секунд в магазе стало очень тихо. Только холодильник гудел да Котя шипел из угла, прижав уши.

Я стоял и переваривал. Пиджак с заплатками. Пустые глаза, как вытертая доска. Мел. «Вы отчислены из жизни».

Всё как Толян ранее и рассказывал. Профессор. Бугор с Ботановской поляны, который пишет законы мелом и пускает нарушителей на фарш. Три года назад он лично, своими руками, налил работяге Толику стакан черной водки на заброшенной ветке метро.

В двух кварталах от моего ларька.

Параллельно я отметил кое-что еще, и это кое-что мне понравилось гораздо меньше. Лера ж ведь не просто задала вопрос. Альтушка продавила блок в чужой памяти голосом и кулоном, как отверткой замок вскрыла. Если у нее в блокноте записано Правило на такой вот гипноз, то с этой девушкой надо быть вдвойне осторожнее. Нет, втройне. Потому что сегодня она копалась в голове у Толика, а завтра, чисто теоретически, может спросить ровным низким голосом что-нибудь у меня.

Взять на заметку. Улыбаться и при необходимости махать.

— Если это он… — Лера отшатнулась от банки. Кулон у нее на груди тихонько потрескивал от холода. — Кротов, ты понимаешь? Университет просто… логово. Столовая у твари гораздо шире.

— И три года назад ее столовая включала наше метро, — мрачно закончил я. — Прекрасно. Обожаю, когда контрагент работает по всему району без франшизы.

В банке забулькало. Толик проморгался, повращал глазами и вернулся в родной режим с грацией телевизора, которому дали кулаком по крыше.

— Ух, ля-я-я! — выдохнул он. — Во торкнуло-то! Аж в ушах звенит! Вот я и говорю: паленая была водка! Паленей не бывает! Эта пенсия хренова меня отравить хотел! Отравить и обнести! У меня ж сотка в олимпийке лежала! Точно тебе говорю, брюнеточка, вот такие вот интеллигенты с виду, а по факту жулье! Никому верить нельзя!

Мы с Лерой переглянулись поверх банки.

Его мозг только что снова заботливо подмел осколки, застелил все клеенкой и списал встречу с древней тварью на бытовое отравление с попыткой кражи. Возможно, это была самая надежная защита психики, которую я видел в жизни. Никакая шкала Рассудка не нужна, если рассудка… ладно, не будем о грустном.

— Он всегда так? — тихо спросила Лера.

— Это его суперспособность. Я иногда завидую.

Лера убрала блокнот, щелкнув замочком, и посмотрела на меня уже без своей фирменной брони. Устало, прямо и по-деловому.

— Значит так, Кротов. Расклад изменился. Я думала, это локальная тварь, сидит в подвале, охотится по расписанию. А у нее территория и стаж. Такую в одиночку не выследить, я пробовала подступиться и чуть не… неважно. — Она дернула плечом. — Если мы хотим найти его в вузе и забрать его Правила, надо работать вместе. Иначе нечего и пытаться.

Предложение висело в воздухе, красивое и опасное, как все ее предложения. Я взял паузу и честно взвесил.

— Инфы мало, — сказал я наконец. — У нас есть пиджак, мел и одна жертва трехлетней давности, которая думает, что траванулась. С таким досье лезть в подвалы к твари, которая «отчисляет из жизни», я не готов. Это не охота, а какая-то доставка еды на дом. Только есть будут самого курьера.

— Предлагаешь сидеть и ждать?

— Предлагаю доразведку. — Я побарабанил пальцами по прилавку, выравнивая мысли, как пачки сигарет. — Смотри. Если он промышляет не только в вузе, а в промзоне и в метро, значит, тут, внизу, есть те, кто его видел. Свидетели, соседи… хз, недоеденные. Толик знает всю местную братву по кличкам. Колян с теплотрассы, Семеныч под путями, Людка эта Циркачка… Кто-то из них точно что-то видел. Или платит ему дань и знает график.

Лера медленно кивнула, и в ее глазах я увидел то, что понятно было без перевода.

— Опрос народа, значит, — сказала она. — Через голову в банке.

— Через консультанта, — поправил я. — У нас тут все официально.

— Э! — ожила банка. — Я все слышал! Опять меня без меня женили? Какой опрос, каких пацанов? Слышь, Денчик, за Коляна сразу говорю: он мелочь начнет стрелять, готовь рублей пятьдесят!

На следующий день, после занятий

До заброшенной ветки метро мы с Лерой шли пешком, через сквер Черные Пруды. Ноябрь честно отрабатывал программу: морось, тина, вороны с каркающей интонацией коллекторов.

— Значит, эта банка с рассолом попыталась взять мой номер телефона, — сказала Лера.

— Толик со всеми так. Не принимай на свой счет.

— Он назвал меня «черешенкой», Кротов. Отрубленная голова упыря из трехлитровой банки, — Лера вздохнула и повторила, словно мантру. — Назвала меня черешенкой.

— Могло быть хуже. Коте он предлагал «выйти раз на раз за гаражами».

Лера фыркнула. Почти засмеялась, но в последний момент удержала лицо. У нее это профессиональное, я уже привык.

— Я бы поставила на Котю, — сказала она. — Причем всю стипуху.

— Я тоже, — согласился с ней.

Вообще странное дело. Мы знакомы толком недели две, а идем рядом так, будто лет пять вместе прогуливаем пары. Она даже перестала смотреть на меня как на просрочку с нижней полки.

— И давно он у тебя живет? — спросила она.

— Меньше суток. Числится на балансе как декор с голосовой функцией. Директор не против. Толик знает район лучше любого навигатора, просто у него все демоны в голове записаны как «Колян-синяк» и «Серега после бодуна».

— Удобная картина мира.

— Завидую иногда.

Насыпь четырнадцатой ветки заросла бурьяном по пояс. Лера шла первой, уверенно, как по коридору родного вуза. Возле павильона вентшахты она свернула к неприметной бетонной лестнице, уходящей под землю.

Ее кулон уже покрылся инеем. А у меня заныла поясница. Два детектора ошибаться не могут, значит…

— Правило тут одно и простое, — сказала Лера, останавливаясь у ступеней. — Спускаемся молча и считаем ступени про себя. Если насчитаешь больше двадцати шести, то идёшь назад. Причем поднимаешься спиной вперед.

— А если меньше?

— Меньше не бывает. Бывает больше. Один раз было сорок.

— И что ты сделала?

— Мне было пятнадцать, я сделала глупость. Дошла до конца. — Она помолчала. — Не повторяй.

Я кивнул и начал считать.

Двадцать шесть. Ровно. Внизу нас встретил старый переход, облицованный той самой советской плиткой цвета «голубая тоска». Лампы горели через одну, и я подозревал, что вторая половина не перегорела, а просто… а просто хрен его знает.

Пахло сыростью, старой газетной бумагой и почему-то ванилью.

— Нам в тупик, — сказала Лера.

В тупике стоял киоск. Натуральная газетная будка из восьмидесятых: облупленная зеленая краска, окошко с амбразуру, выцветшая вывеска «СОЮЗПЕЧАТЬ». Только под вывеской кто-то аккуратно приписал мелом: «БЮРО НАХОДОК. Найдем то, что вы потеряли. Даже если вы не теряли».

За стеклом сидела бабулька.

Вязаная кофта, очки на цепочке, седой пучок. Милая, как реклама молочных продуктов. Портили картину две детали: во-первых, глаза у нее были без цвета вообще, просто прозрачные, как вода из-под крана. Во-вторых, вязала она не спицами, а собственными пальцами, слишком длинными и слишком гибкими.

Ногти у нее были очень длинные и острые, прямо как спицы.

— Лерочка! — обрадовалась бабулька. Голос был теплый, домашний. — Деточка моя! Сколько лет!

— Три месяца, баба Нюта, — вежливо сообщила Лера.

— В моем возрасте это и есть «сколько лет». Ох ты ж, а похорошела-то как. Прядки эти серенькие… Красиво. Сама делала или нашла чьи-то потеряшки?

— Сама.

— Жалко. Потерянные я бы выкупила.

Лера облокотилась на прилавок с непринужденностью постоянного клиента.

— Как торговля?

— Не жалуюсь. Вчера мужчина приходил, потерял смысл жизни в девяносто восьмом. Представляешь, сохранился! Лежал у меня в коробке из-под обуви, почти как новенький. Продала со скидкой, чисто из симпатии.

— А он что?

— Расплакался. Потом вспомнил, что смысл был так себе, и попросил вернуть деньги. — Бабулька вздохнула. — Возврату не подлежит, деточка. У меня не рынок.

Я стоял чуть позади и помалкивал. Правило номер раз при незнакомой аномалии: сначала слушай, потом считай, потом уже открывай рот.

— Баба Нюта, мы по делу, — сказала Лера. — Помнишь, я тебе зонтик вернула? Тот, что плакал по ночам?

— Помню, золотце. Хороший был зонтик, душевный. Я его пристроила в приличные руки.

— Ты тогда сказала, что должна мне услугу.

Пальцы бабульки перестали вязать.

— Сказала, — согласилась она уже другим тоном. Теплота из голоса ушла, как вода в песок. — Спрашивай.

— Нам нужна информация об аномалии. О том, кто сидит под Промтехом.

В переходе стало тихо. Даже лампы перестали гудеть, словно прислушались.

— Ох, деточка, — протянула баба Нюта. — Куда ж ты лезешь-то.

— Услуга, баба Нюта. По Правилам.

— По Правилам услуга равна услуге. Зонтик ты мне вернула, спасибо. А за такой вопрос зонтиком не расплатишься. — Прозрачные глаза уставились на Леру. — Тут доплата нужна.

— Какая?

Бабулька улыбнулась. Мне сразу захотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Например, на инвентаризации.

— Отдай цвет своих глаз, Лерочка. Они мне всегда нравились. Сапфировые, редкие… Я тебе взамен обычные оставлю, серенькие. Практичные. Никто и не заметит.

— Нет.

— Подумай, деточка. — Голос стал медовым, обволакивающим. — Ты же устала. Я же вижу, сколько лет ты по грани ходишь. Ни туда, ни сюда. Люди тебя за свою не держат, наши тоже пока. А ты отдай цвет, сделай первый шажок… стань одной из Нас. Полноценно. Я вот отдала когда-то, и посмотри на меня: сижу в тепле, вяжу, никого не боюсь. Все боятся меня.

— Ты сидишь в будке в мертвом переходе, баба Нюта.

— Зато на своей должности! — В голосе лязгнуло что-то железное. Словно лязг спиц. — А ты кем будешь через десять лет? Сумасшедшей теткой с блокнотиком? Отдай цвет, приблизь чудный момент. Я ж по-доброму предлагаю. Пока по-доброму.

Пальцы бабульки удлинились еще на пару сантиметров и легли на прилавок. Длинные и острые ногти призывно постукивали. Лера стояла прямо, но я видел, как она крутит кольцо на большом пальце. Быстро-быстро.

Так. Ладно. Мой внутренний жабо-бухгалтер аж воспылал. Дружба дружбой, а сейчас у нас на глазах партнеру по рейду пытались навязать кабальную сделку с уводом актива. Как человек торговли я такое не уважаю.

Я мягко отодвинул Леру плечом и шагнул к окошку.

— Добрый вечер. Прошу прощения, что вмешиваюсь в переговоры.

Достал из кармана бейдж и положил на прилавок картинкой вверх. «Денис. Стажёр».

— Коллега, давайте без цыганщины.

Прозрачные глаза моргнули. Пальцы бабульки замерли.

— Я из узла в Веретейском тупике, — продолжил я ровным кассовым голосом, которым обычно сообщаю, что акция на этот товар закончилась вчера. — Дом четыре А. Мы с вами, между прочим, единая логистическая сеть. Изнанка, розница, обслуживание населения. И у нас, коллега, есть стандарты работы с клиентом.

— Магазин… — прошелестела баба Нюта. Она наклонилась к стеклу и повела носом, буквально принюхиваясь ко мне. — От тебя пахнет Магазином. Терминалом. Подсобкой… — Она отшатнулась. Пальцы поспешно втянулись до обычной человеческой длины. — Кассир. Действующий кассир Узла…

— Стажер, если по штатному расписанию. Но касса моя, склад мой, и накладные подписываю я.

Бабулька выпрямилась и торопливо поправила очки. Милая улыбка вернулась на место, только теперь в ней читалось столько уважения, что мне стало неловко.

— Что ж вы сразу не сказали, молодой человек! Я ж не знала, что девочка теперь под Узлом ходит! Совсем ж другой разговор, это ж коллеги…

Краем глаза я поймал лицо Леры. Ледяная Королева смотрела на меня так, будто я на ее глазах достал из кармана живого единорога и расплатился им в трамвае. Чиркнув единорожьей задницей по терминалу вместо карты.

— Предлагаю бартер по накладной, — сказал я. — Информация об Профессоре против товара из спецассортимента. У меня с собой две пачки «Беломора Изнаночного». Крепкие, с дымком из тумана, срок годности не наступит никогда, потому что дата выпуска не существует.

Я выложил пачки на прилавок. Захватил их со склада утром, чисто на всякий случай. Правило снабженца: идешь на переговоры, бери валюту. Или товар.

Баба Нюта посмотрела на пачки, и в прозрачных глазах впервые появился цвет. Табачно-желтый, жадненький.

— Ох, «Беломорчик»… — Она погладила пачку пальцем. — Сорок лет не курила настоящего. Тут разве достанешь, в переходе-то… А уйти сама отсюда я не могу…

— Значит, договорились?

— Договорились, договорились. — Пачки исчезли под прилавком со скоростью, которой позавидовал бы мой терминал. — Только уговор: я про Профессора знаю мало. Он не нашего круга, он… типа Большой Начальник. Из старых. Но я знаю, кто знает больше.

— Слушаем.

Бабулька понизила голос и поманила нас ближе.

— Есть тут один, по прозвищу Бездомный. Старожил, еще при мне тут поселился, а я тут с семьдесят девятого. Он с Профессором… ну, скажем так, у них история. Бездомный про вашего Профессора знает такое, чего в официальных бумажках не написано.

— Где его искать?

— А вот тут внимательно, детки. — Баба Нюта подняла палец. — Живет он на соседней станции. На той, которой не существует.

— В смысле заброшенной? — уточнил я.

— В смысле не существует, кассир. Ее никогда не строили. Станции нет ни на одной схеме, ни в одном проекте. Но она есть, потому что когда-то очень этого захотела. Понимаешь разницу?

— Как товар, который не значится в накладной, но лежит на складе.

— Умница! — восхитилась бабулька. — Сразу видно, наш человек. Так вот. Попасть туда можно только с технической платформы, это триста метров дальше по тоннелю, за красной лампой. И только по Правилу.

Лера уже достала свой черный блокнот. Ручка зависла над страницей.

— Диктуй, баба Нюта.

— Записывай, золотце. Выходите на платформу. Идете по ней от начала до конца, ровно семнадцать шагов, не больше и не меньше, у кого ноги длинные, тот пусть семенит. На седьмом шаге закрываете глаза и делаете три шага вслепую. На десятом говорите вслух: «Мне некуда идти». И это должно быть правдой, детки. Хоть на капельку, хоть на донышке души, но правдой. Поезд чует фальшь.

— А потом?

— Потом дошли до конца платформы, встали лицом к тоннелю и ждете. Не садитесь, не приваливайтесь к стене, не смотрите на часы. За вами приедет Поезд.

Она сделала паузу и посмотрела на нас поверх очков.

— И вот тут самое главное. Дверь откроется одна. Одна на весь состав. В нее и заходите, в другие даже не заглядывайте, что бы вы там ни увидели и кто бы вас оттуда ни звал. Выходите на первой же остановке. На первой! Проедете свою станцию, останетесь кататься. А катается он, детки, вечно. Я лично двоих знаю, что до сих пор ездят. Один мне иногда машет из окна, когда состав мимо проходит.

— Весело тут у вас, — сказал я.

— Метро, милок. В Москве на самом деле ВСЕ линии кольцевые, если присмотреться.

Лера дописала, перечитала и защелкнула замочек на блокноте.

— Спасибо, баба Нюта.

— Не за что, деточка. — Бабулька снова взялась за вязание. Пальцы замелькали. — И это… ты на меня не серчай за глаза-то. Работа такая. Увидела красивое, предложила цену. Ты б тоже предлагала, посиди тут с мое.

— Я запишу это в блокнот в раздел «не поворачиваться спиной», — сухо произнесла Лера.

— Вот и умничка. Правильно воспитанная девочка. — Она повернулась ко мне и вдруг подмигнула. — А ты, кассир, заходи еще. Может, по обмену чего организуем. У меня тут потерянных зонтиков полный ящик, а у вас, я слышала, зонтики хорошо идут в дождливые Правила…

— Оставьте контакт, я передам закупщику, — ответил я на автомате. Хотя понятия не имел, есть ли у нас закупщик вообще?

— Ишь ты. Закупщику. — Баба Нюта расплылась в улыбке. — Точно наш человек.

Мы пошли обратно по переходу. Лампы провожали нас гудением, теперь почти дружелюбным.

Лера молчала шагов двадцать. Потом не выдержала.

— Кротов.

— М?

— Я семь лет выстраивала отношения с этой будкой. Семь лет. Зонтики, услуги, обмены, реверансы. А ты подошел, показал бейджик за тридцать рублей, и баба Нюта чуть честь тебе не отдала.

— Бейджик бесплатный. Выдается при трудоустройстве, — я пожал плечами.

— Ты понимаешь, что это ненормально? — Она развернулась ко мне, и в сапфировых глазах, которые чуть не ушли с молотка, горело чистое возмущение. — Баба Нюта одна из самых опасных аномалий Метро. Это тебе не какой-нибудь Толик-Алкоголик! Она… да она… И все это подчиняется… торгашам? Твой ларек в авторитете у Метро⁈

— У нас единая логистическая сеть, — пожал плечами я. — Я это наугад ляпнул, но оказалось правдой. Ты слышала бабушку.

— Я сейчас закричу!

— Не советую. Мы еще ступени не прошли, а Правило про молчание на лестнице никто не отменял.

Лера открыла рот. Закрыла. Посмотрела на лестницу, потом на меня, и я впервые увидел, как Ледяная Королева беззвучно ругается одними губами.

Мы поднялись молча. Двадцать шесть ступеней, все честно.

Наверху моросило по-прежнему. Лера подняла воротник кожанки и кивнула в сторону насыпи.

— Техническая платформа. Триста метров за красной лампой. Идем сегодня или готовимся?

— Готовимся. Неизвестно, сколько это приключение займет времени, так что лучше пойдем на выходных. Плюс мне нужно домой, к терминалу. — Я покрутил в пальцах ручку-мультитул. — «Мне некуда идти» должно быть правдой хоть на донышке. А у меня, между прочим, есть подсобка, кот и трудовой договор. С моей стороны фраза прозвучит фальшиво, и поезд это почует.

— И что делать?

— Есть идея. Перед выходом открою уведомления от деканата. Три пропущенных лабы и долг по матстатистике. После этого «мне некуда идти» я скажу с такой искренностью, что поезд еще и дверь придержит.

Лера посмотрела на меня долгим взглядом. Потом уголок ее рта дрогнул.

— Знаешь, Кротов, что самое страшное?

— Что?

— Это действительно сработает.

Несколько дней спустя

Красную лампу мы нашли ровно там, где обещала баба Нюта. Она висела над входом в тоннель и мигала с ленцой пенсионера, который давно всем всё доказал.

За ней начиналась техническая платформа. Узкая бетонная полоса, метров пятьдесят, освещенная тремя лампочками на весь отрезок. По моим прикидкам, экономия электричества тут достигла уровня искусства.

И еще там были Тени.

Они стояли вдоль стены. Штук семь или восемь, высокие, худые силуэты без лиц, слегка покачивающиеся, как водоросли в аквариуме. Их человекоподобные очертания можно было принять за игру света, но я уже был слишком тёртым калачом, чтобы на это купиться.

Кулон Леры заиндевел, моя же поясница выдала твердую семерку по десятибалльной.

Лера замерла у края платформы и раскрыла блокнот на заложенной странице.

— Так, — прошептала она. — Баба Нюта про это не сказала, но я знаю кое-что из других источников. Правило платформы, записано четыре года назад. «Тени охотятся только на одиночек и соперников. Те, кто связан узами, для них невидимы».

— Узами? Какими узами? — я приподнял бровь.

— Тут не уточняется. — Она перечитала страницу. — Я тогда прошла с толпой пьяных диггеров, они друг друга обнимали и пели. Тени их не тронули.

— Предлагаешь петь?

— Предлагаю… — Лера захлопнула блокнот и посмотрела на меня с лицом человека, который сейчас будет сдавать кровь. — Предлагаю изобразить пару.

— Какую пару?

— Влюбленную, Кротов. Не тупи.

Пауза вышла содержательная.

— В смысле, за руки взяться? — переспросил я на всякий случай.

— В смысле, за руки взяться, прижаться и идти так, будто нам хорошо вместе. — Она произнесла это тоном судмедэксперта, зачитывающего протокол. — Это чисто механика Правила. Ничего личного.

— Разумеется. — кивнул я медленно. — Стелс-режим.

— Именно.

— Как ведро на голову в Скайриме.

— Не играла, но думаю, что да.

Она протянула руку. Я взял. Ладошка Леры полностью поместилась в мою ладонь, и оказалась холодная и напряженная, как у человека на детекторе лжи. Подозреваю, моя была не лучше.

Мы шагнули на платформу.

Со стороны это, наверное, выглядело душераздирающе. Лера прижалась к моему плечу, глядя строго перед собой. Я сжимал её руку так осторожно, будто она была стеклянной витриной с алкоголем.

«Спокойно, Кротов. Это просто социальный камуфляж. Рабочая ситуация. Главное, следи за карманами, а то изобразишь тут Ромео, а потом недосчитаешься кошелька и ручки-мультитула».

Первая Тень качнулась в нашу сторону.

Лера, не сбавляя шага, положила голову мне на плечо. От нее пахло полынью и кожаной курткой. Я на всякий случай изобразил на лице нежность. Судя по отражению в темном стекле щитка, получился оскал человека, у которого свело челюсть.

Тень зависла в метре от нас. Безликая башка наклонилась, изучая.

А потом Тень потеряла к нам интерес и отвернулась. Как продавец, увидевший, что покупатели «просто смотрят».

Остальные даже не дернулись. Мы шли мимо их ряда, и они обтекали нас, как вода камень. Для них нас просто не существовало.

— Работает, — выдохнула Лера мне в плечо.

— Не расслабляйся. Держим легенду до конца платформы.

— Кротов.

— Что?

— Ты второй рукой гладишь меня по плечу.

— Это для достоверности.

— Достоверность зафиксирована. Хватит.

Конец платформы мы отыграли по сценарию бабы Нюты. Семнадцать шагов, я честно отсеменил. На седьмом закрыли глаза, три шага вслепую, доверяя друг другу больше, чем я доверяю банковским приложениям.

На десятом сказали хором:

— Мне некуда идти.

Я перед выходом честно перечитал письмо из деканата. «Уважаемый Кротов Д. А., в случае непогашения академической задолженности…» Фраза прозвучала с такой искренностью, что где-то в глубине тоннеля дрогнул воздух.

Мы дошли до края, встали лицом к черноте и замерли. Часы на моей руке тикали. Я их не видел, но слышал. Дедушкин хронограф работал вопреки всему, и это успокаивало.

А потом из тоннеля ударил свет.

Поезд выкатился беззвучно. Вообще без звука, и это было хуже любого грохота. Старые вагоны, тип «Еж», такие я видел только на картинках: округлые бока, ребристые борта, синяя выцветшая краска. За окнами горел желтый свет, теплый и мертвый одновременно.

Состав остановился. Двери открылись… точнее, одна дверь. На весь поезд.

В соседних вагонах за стеклами что-то шевелилось. В одном окне я разглядел женщину, которая махала нам рукой и улыбалась. Улыбка была прекрасная, но рука сгибалась в трех лишних местах.

— Не смотрим, — сказала Лера.

— Уже не смотрю.

Мы зашли в открытую дверь. Вагон встретил нас пустотой, желтым светом и рекламой на стенах: «Летайте самолетами Аэрофлота», «Храните деньги в сберегательной кассе».

Плакаты выглядели новыми. Словно их поклеили совсем недавно. Это напрягало больше, чем если бы они истлели. Или если бы на них были изображены какие-нибудь адские твари со скелетами.

Двери закрылись. Поезд тронулся, все так же практически беззвучно.

Мы сели на жесткий диван у дальней стены. Лера достала из внутреннего кармана кожанки два картонных билетика, пожелтевших, с фиолетовым штампом.

— Держи. Билет московского метрополитена, образца тридцать седьмого года. Выменяла у одного коллекционера с Изнанки. Здесь ходят слухи про Контролера, так что я подготовилась.

— Контролер? — я приподнял бровь. — Проверяет билеты прямо в поезде метро?

— Я без понятия, — Лера пожала плечами. — Говорят, что в ранние годы советского метро контролеры именно так и работали. Но я не историк. Можешь у него этот вопрос лично уточнить.

— Угумс… Контролер опасен?

— Очень. — Она понизила голос. — По моим записям, безбилетников он выводит из поезда. Проблема в том, что выводит он их не на станцию.

— А куда?

— Никто не возвращался рассказать.

Я взял билетик. Картонка была теплая, как живая. Я решил об этом не думать.

Он появился на третьей минуте пути. Просто возник в конце вагона, между «Аэрофлотом» и «сберкассой». Высокая фигура в форме метрополитена старого образца: китель, фуражка, кожаная сумка на боку. Лицо под козырьком разглядеть не получалось, как я ни старался. Глаза соскальзывали с него, как с намыленного. И я просто перестал пытаться.

Контролер двинулся к нам. Шаги его как будто отставали от движений на полсекунды, звук шел следом, как плохой дубляж.

— Ваши билеты, — проскрипел он. Голос напоминал несмазанную дверь, которую заставили говорить.

Мы с Лерой протянули картонки. Я немного нервничал, а Альтушка двигалась спокойно и уверенно, отработанным жестом.

Контролер взял билеты. Поднес к лицу и некоторое время рассматривал.

После чего вернул.

— Проездные документы недействительны для данного маршрута, — проскрежетал он. — Предъявите студенческий билет.

Лера моргнула. Ее рука уже пошла к внутреннему карману, автоматически, как у любого студента при слове «студенческий», и вот тут у меня в голове зазвенело.

Не, не в голове даже. В пояснице.

Я едва успел перехватить ее запястье.

Лера глянула на меня. Я едва заметно качнул головой. Думай, Кротов, думай быстро. Контролер в аномальном метро просит студенческий. Не паспорт, не билет, а именно документ, привязывающий тебя к вузу. К Промтеху. К месту, где в подвале сидит существо, которое «отчисляет из жизни».

Если это древний контролер из времен раннего Московского метро… будет ли он спрашивать студенческий? Не знаю, честно. Но нехорошее предчувствие засосало под ложечкой.

Показать студенческий значит подтвердить статус. Оформить себя в чужой системе учета. А в чью систему учета нас пытаются внести, я догадывался с одной попытки.

— Уважаемый, — сказал я, вставая. — Давайте по порядку.

Достал из кармана бейдж и предъявил.

— Кротов Денис. Узел «Продукты 24», Веретейский тупик, четыре А. Нахожусь в служебной поездке по вопросам снабжения. Студенческий билет предъявлять отказываюсь, так как еду не как студент, а как сотрудник розничной сети. Разницу чувствуете?

Контролер замер. Фуражка чуть наклонилась.

— А спутница? — проскрипел он.

— Спутница… — Я повернулся к Лере. — Покажи ему читательский. Или паспорт. Что угодно, кроме студенческого.

Лера соображала быстро, этого у нее не отнять. Из кармана появился потрепанный читательский билет районной библиотеки.

— Соколова, — сказала она ровно. — Читатель. Еду за книгой.

Контролер взял читательский. Поднес к лицу. И тут его заклинило.

— Статус… не подтвержден, — заскрежетал он, и в скрипе появились сбои, как в заедающей пластинке. — Пассажиры не являются… учащимися… цель поездки вне юрисдикции кафедры… вне юрисдикции… кафедры…

Фигура пошла рябью, как изображение на старом телевизоре. Китель, фуражка, сумка, все растворилось в желтом свете вагона. Через секунду в проходе никого не было. Только читательский билет Леры спланировал на пол.

Она подняла его двумя пальцами и посмотрела на меня.

— «Вне юрисдикции кафедры», — повторила она медленно. — Кротов. Контролер аномального поезда сослался на кафедру.

— Ага. И спрашивал этот раритет не советский билет, а современный студенческий. — Я сел обратно, чувствуя, как отпускает поясницу. — Кто-то науськал его отлавливать студентов Промтеха. Персонально.

— Профессор.

— Ага. Похоже, у него там не логово, а целая корпоративная сетка. С филиалами и контролерами на транспорте.

Лера медленно убрала читательский и что-то записала в блокнот. Рука у нее почти не дрожала. Почти.

Остаток пути мы проехали молча. Каждый переваривал свое.

Станция открылась внезапно. Тоннель просто кончился, и поезд вплыл в пространство, которого не должно было быть.

[[ERROR… LOCATION_NOT_FOUND…]]

Где-то пели птицы.

Пели они правильно, чисто, с идеальным балансом высоких и средних частот. Ровно в четырнадцать ноль-ноль тонко и дорого взвизгнула кофемашина, перемалывая зерна элитной спешелти-арабики. Сквозь открытое окно, за которым колыхались кроны платанов, тянуло теплым, нагретым на солнце камнем и беззаботным римским или, возможно, мадридским летом.

Человек, сидящий за массивным столом из морёного дуба, птиц не слушал.

Он знал, что ровно через сорок секунд трель малиновки повторится — нота в ноту, миллисекунда в миллисекунду. Как и вчера. Как и год назад. Как и…

В тишине кабинета ритмично щелкали кнопки старого, массивного калькулятора Citizen. И глухо, размеренно звякала серебряная ложечка о стенку фарфоровой чашки.

Дзинь. Глоток.

Человек поставил чашку на блюдце и перевел взгляд на экран ультратонкого ноутбука.

На матовом дисплее не было ни биржевых сводок, ни графиков биткоина. Интерфейс программы выглядел так, словно его писали в конце девяностых для самой унылой бухгалтерии в мире. Серые окна, квадратные кнопки, шрифт Arial. В левом верхнем углу скромно значилось: «АУС: Ритейл-Изнанка. Модуль Управления Персоналом».

По центру экрана висело окно верификации. Никаких отпечатков пальцев или сканирования сетчатки. Система безопасности здесь работала на иных принципах.

[АВТОРИЗАЦИЯ. Подтвердите уровень корпоративной эмпатии. Введите допустимый процент безвозвратных потерь среди стажеров 1-го Уровня при контакте с Сущностями класса «Охотник»]

Пальцы человека легли на клавиатуру.

— Скажем так, — негромко произнес бархатный, уверенный баритон, — розница требует жертв. Но в разумных пределах.

Он вбил цифру: «15%».

[ДОСТУП РАЗРЕШЕН. Добро пожаловать, Директор]

Директор удовлетворенно хмыкнул, открыл вкладку «Узлы» и отфильтровал список по Московскому региону.

Его интересовала всего одна точка. Та самая, в Чернопрудово, фасад которой еще недавно нуждался в срочной регенерации.

Мальчик пережил Штрафной режим. И ещё пару серьезных заварушек.

Один, в темноте, с открытыми настежь дверями, без опыта. Пережил и, самое главное, защитил кассу.

Директор сделал еще один глоток чая. Курсор мыши щелкнул по строчке «Кротов Денис Анатольевич». Затем перешел в скрытый раздел, доступный только высшему руководству: «Генеалогический анамнез и резервы Психоустойчивости».

Система на секунду задумалась, подтягивая данные из Архивов Наблюдателей.

На экран вывелось Досье № 42-А.

[СУБЪЕКТ: Кротов Анатолий Иванович (Отец сотрудника)]

[Профессия: Слесарь-сантехник, грузчик]

[Статус угрозы для Изнанки: Пассивно-непробиваемый. Отражает ментальные атаки полным их игнорированием]

Директор придвинулся ближе, вчитываясь в прикрепленный рапорт ликвидатора.

*'Сводка от 12.11.1998 г. Объект: Завод РТИ, подвал цеха № 4.

Зафиксирован пространственный разрыв. Из бреши произошел выброс гнили 3-го порядка. Сущность начала формировать локальный Домен Ужаса, транслируя в умы заводчан образы космической пустоты, тщетности бытия и хтонического отчаяния. Двое рабочих сошли с ума, смена эвакуирована.

Субъект Кротов А. И. прибыл на место прорыва спустя сорок минут. Субъект находился в состоянии умеренного похмелья и сильного раздражения.

Согласно аудиозаписи, когда Сущность попыталась показать Кротову А. И. его собственные кишки, пожираемые червями Бездны, Субъект произнес: «Да мне похеру, че ты там мне показываешь, у меня смена через полчаса кончается, а мне еще за пивом идти. Уйди с трубы, падла».

Игнорируя парализующий ужас, Субъект будучи в состоянии алкогольного опьянения перекрыл вентиль, наложил на пространственный разрыв резиновый жгут и замотал его синей изолентой (предположительно, активировав неосознанный ритуал «Пролетарской Печати»). После удара разводным ключом «на 32» Сущность испытала глубочайший когнитивный диссонанс, впала в депрессию от собственной ничтожности и самоликвидировалась.

Резолюция: Вербовке не подлежит. Отсутствие страха вызвано отсутствием интереса к вселенной'.*

Директор тихо рассмеялся. Звук его смеха был сухим, как шелест купюр.

Так вот в кого мальчишка такой… интересный. Это у Кротовых наследственное. Они из тех самых людей, с той дурной Кровью…

Прервав мысли Директора, подгрузилось Досье № 42-Б.

[СУБЪЕКТ: Кротова Анна Васильевна (Мать сотрудника)]

[Профессия: Санитарка районной больницы]

[Статус угрозы для Изнанки: Активно-агрессивная доминация через санитарно-гигиенические нормы]

Директор щелкнул по отчету.

*'Сводка от 03.04.2012 г. Объект: ЦРБ, приемный покой.

Зафиксировано появление «Бледного Жнеца» (Сущность 4-го класса). Жнец прибыл в отделение хирургии для жатвы угасающих пациентов. Аура сущности вызывала у персонала неконтролируемый тремор, некроз тканей и остановку сердца на дистанции до 10 метров.

Субъект Кротова А. В. в этот момент осуществляла влажную уборку коридора. Столкнувшись с Жнецом, Кротова А. В. не подверглась панике. Вместо этого Субъект возмутилась фактом того, что неизвестный оставляет грязные пыльные следы на свежевымытом линолеуме.

Цитата по памяти спасенных очевидцев: «Куда прешь по мытому, наркоман бледный⁈ Бахилы где⁈ А ну пошел отсюда, у меня только подсохло, ироды!».

Субъект Кротова применила к Жнецу деревянный инвентарь (швабра ГОСТ 21870−94), обильно смоченный водным раствором гипохлорита натрия («Белизна»). Физический урон от щелочи, помноженный на унизительный формат изгнания (тычок грязной тряпкой по ногам), нанес Жнецу непоправимый ментальный урон. Сущность с позором ретировалась через окно туалета.

Резолюция: Крайне опасна для Изнанки. Соблюдение графика уборки превалирует над страхом смерти'.*

В кабинете повисла долгая тишина. Только старый Citizen издал тихий пластиковый щелчок — Директор машинально набрал на нем несколько цифр, подсчитывая рентабельность.

— Хлорка и швабра… — задумчиво пробормотал он. — Мать и Отец, оба с дурной Кровью… у таких только Дениска и мог родиться. Если ЭТО проявит себя в мальчике в полной мере…

Он не договорил, словно не хотел поминать вслух… некоторые вещи. Пальцы Директора запорхали по клавиатуре. Ему нужно было оставить системную пометку в личном деле Кротова. Короткую, но определяющую дальнейшую судьбу парня.

Поле «Рекомендации для Терминала» мигнуло. Директор напечатал:

[Статус актива: Критически ценный. Степень удержания: Максимальная. Перспектива развития: Старший региональный менеджер]

Он замер, обдумывая последнюю фразу. Парень оказался смышленым. Слишком смышленым. Уже заводит связи с местной швалью из Метро и Вуза, приручил кота.

Того гляди, ещё и начнёт задавать правильные вопросы про Правила.

Директор скривил губы. Мальчишка должен принадлежать Магазину. Его нельзя отпускать. Ни под каким предлогом.

Он стер последнюю строчку и переписал её заново:

[Стимулировать переход на Уровень 2 (Ночной Узел) любыми методами. Подготовить протокол «Глубокое Укоренение». Заблокировать любые легальные пути увольнения]

Enter. Клавиша мягко просела, отправляя команду в ядро Системы. Магазин в Веретейском тупике получил новые инструкции.

— Скажем так, — произнес Директор в пустоту своего идеального римского полдня, поднимая фарфоровую чашку. — Это было моё лучшее кадровое решение за последние лет сорок. Студент, который будет биться за мою выручку так же яростно, как его мать билась за чистый пол.

Тррррр-р-р-р! Тррррр-р-р-р!

Идеальную симфонию римского полдня прервал звук, которого здесь не должно было быть в принципе.

На краю массивного дубового стола задребезжал старый дисковый телефон. Тяжелый, эбонитовый, советского образца. Его звонок резал слух своей механической, ржавой резкостью, грубо вклиниваясь между пением малиновки и шипением дорогой кофемашины.

Директор, не отрывая взгляда от монитора с финансовой сводкой, неспешно допил чай. Поставил чашку на блюдце. И лишь потом поднял тяжелую черную трубку.

— Добрый день, Аркадий Анатольевич, — произнес он бархатным, отглаженным баритоном. — И вам не хворать. Хотя в вашем случае это пожелание звучит скорее как издевка, уж простите.

Из трубки донеслось сиплое, трескучее шипение, невероятно похожее на звук, с которым кусок мела с силой крошат о школьную доску.

— Нарушение юрисдикции? — Директор насмешливо приподнял бровь, хотя в пустом кабинете этого никто не мог оценить. — Ох, какие страшные слова вы говорите… Мой сотрудник просто пользуется общественным транспортом. У нас, знаете ли, свобода перемещения прописана в Конституции.

В трубке снова заскрежетало. На столе Директора мелко задрожала ложечка. Динамики ноутбука зафонили мерзким высоким звуком.

— Ваш человек сам виноват, — невозмутимо перебил Директор, перебирая пальцами по клавиатуре. — Кто же требует студенческий у работника розничной сети? Мой стажер при исполнении. Он вам не напуганный первокурсник перед зачетом. У него план продаж, недостача по огурцам и ночная смена. Он на вашу бюрократию плевать хотел. Как и я, уж простите за честность.

В телефоне раздался низкий, угрожающий гул. Пальцы Директора легли на старый калькулятор Citizen.

— Решили принять меры? — Директор снисходительно вздохнул. — Как это по-советски прямолинейно, Аркадий. Никакой фантазии.

Очередная реплика из трубки заставила Директора издать тихий, сухой смешок, похожий на шелест новых купюр.

— На фарш? — Директор откинулся в кресле. — Попробуйте. Но я вам по старой памяти советую: не лезьте. У парня тяжелая, пролетарская кровь. Он этот эскалатор вывернет наизнанку и вам в глотку запихнет, если поймет, что из-за вас опаздывает на работу.

Голос в трубке сменил тональность. Скрежет стал вкрадчивым, вопросительным.

Директор остановил палец над клавишей калькулятора. Взгляд его потемнел, став холодным и расчетливым.

— А, девчонка… — медленно протянул он. — Да. Я в курсе, что она с ним.

Трубка алчно зашипела, требуя ответа.

— Так она не в моем штатном расписании, — равнодушно бросил Директор, поправляя манжету идеальной белой рубашки. — Не числится на балансе Магазина, не приносит выручку.

Он взял серебряную ложечку и снова легонько помешал давно размешанный чай.

— С ней делайте что хотите, Аркадий, мне всё равно. Девочка вам по зубам, её защита — дешёвый фокус. Кушайте на здоровье. Только моего кассира не задерживайте. Чтоб не позднее восемнадцати ноль-ноль. Ему ещё на ночную выходить… Приятного аппетита.

Директор положил трубку на рычаг. Звук отключившегося пластика прозвучал как удар судейского молотка.

Ровно через сорок секунд за окном снова запела малиновка. Нота в ноту.

Миллисекунда в миллисекунду.