За месяц я довел швабру до состояния смертоносного оружия: черенок ошкурен, тряпка заменена на плотную ветошь, а в цинковом ведре всегда ждал свежий раствор. «Белизна», вода и три горсти соли с пеплом из нижнего ящика.

Рецепт я вывел опытным путем. Тени от этой смеси шарахались, как студенты от деканата.

Волоча ведро в зал, я быстро прикидывал расклад. Итак, что мы имеем.

Электричества нет. Генератор мертв, и я почти не сомневался, что заводить его бесполезно: Система вырубила его не по причине «кончилась соляра», а потому что «Кротов, ты меня расстроил». Спорить с обиженной кассой — трата времени.

Замки электронные открыты. Ставни подняты, прожектор мертв. За стеклом вижу штук восемь силуэтов, и семипалый уже водил ладонью по витрине, оставляя на стекле мутные разводы, будто протирал его изнутри моего кошмара.

Зато у меня было кое-что, чего не было в накладных Системы.

— Думаешь, я без твоего прожектора сдохну, Шеф? — сказал я в темноту. — Я, между прочим, из общаги. У нас свет отключали каждую сессию.

Первым делом свечи. Пачка хозяйственных, купленная еще на вторую неделю, лежала под прилавком рядом с инструкциями. Правило склада номер один я выучил намертво: у тебя всегда должен быть источник света.

Нигде не сказано, что свет обязан идти по проводам.

Расставив пять свечей по прилавку и подоконникам, я чиркнул огнивом из ручки-мультитула. Зал наполнился рыжими дрожащими пятнами. Тени за стеклом недовольно заколыхались.

Мало им, конечно. Свечка для них не опасность, а так, досадная помеха. Как комариный писк.

Для оружия у меня было припасено кое-что посерьезнее.

Неделю назад, после третьего подозрительного «скачка напряжения», я сходил в гаражный кооператив за ларьком. Нашел там мужиков, вечных, как сама промзона, и купил у дяди Толи автомобильный аккумулятор. Здоровенный, от «Газели», еле допер.

Потому что генератору, который сам зависел от Правил, я уже не верил.

— Тебе зачем, студент? — спросил тогда дядька Сергей, мужик лет пятидесяти пяти, вытирая руки ветошью.

— Резервное питание. У нас свет моргает.

— А, — понимающе кивнул он. — В вашем ларьке вечно какая-то чертовщина с проводкой. Я туда ночью не хожу.

— Правильно делаете, — искренне ответил я.

Аккумулятор с тех пор жил в инвентарной под тряпками, вместе с парой проводов с «крокодилами». Я тогда еще думал: параноишь, Кротов, деньги на ветер. Ага. Параноик — это оптимист, который дожил до понедельника.

Я выволок аккумулятор к прилавку, кряхтя, как дед. Спина отозвалась знакомым нытьем. Или это аномальная чувствительность, или двадцать пять кило свинца, поди разбери.

Кабель от прожектора «Заря» уходил в стену через металлорукав, но под прилавком была распределительная коробка. Спасибо невидимым супер-монтажникам, которые всё проложили аккуратно, по уровню. Я вскрыл коробку отверткой из мультитула, нашел концы, зачистил стропорезом.

За стеклом тем временем становилось людно. Если это слово вообще применимо к толпе, у которой проблемы с наличием лиц.

Семипалый прижался к витрине всем телом. За ним подтягивались тени помельче, текучие, как разлитая нефть. Одна уже нашла открытую входную дверь и осторожно просачивалась в щель, пробуя порог тонким дымным щупальцем.

— Так, без паники, — сообщил я сам себе, прикусив фонарик зубами. — Плюс на плюс, минус на минус. Перепутаешь, и премия тебе уже не понадобится.

Котя сидел на прилавке надо мной и внимательно следил за процессом. Хвост хлестал по столешнице.

— Не попади в глаза, начальник, отчет будет позже.

Клемма-крокодил клацнула на контакте. Вторая. Я зажмурился и вдавил тумблер!

Над окошком полыхнуло.

«Заря» врубилась на прямом токе, без всяких предохранителей, и выдала такую вспышку, что фиолетовый свет достал даже до трамвайных путей. Витрины озарились мертвенным сиреневым.

Визг снаружи поднялся такой, что зазвенели бутылки.

Первая волна теней отхлынула от стекла, как капли кипятка от горячего масла. Семипалый отлетел спиной вперед, оставив на витрине дымящийся отпечаток ладони. Мелочь брызнула в стороны, вопя на частоте, от которой заныли пломбы. Щупальце, уже наполовину пролезшее в дверь, втянулось обратно с шипяще-хлюпающим звуком.

— Ультрафиолет, дамы и господа! — заорал я, пьянея от адреналина. — Полезен для кожи! Приходите еще, у нас акция!

Аккумулятор у ног тихо грелся. По моим прикидкам, заряда хватало часа на три-четыре, если не жечь лампу на полную постоянно. Я щелкнул тумблером, сбросив яркость до дежурной. Свет над окошком остался гореть ровным фиолетовым нимбом.

Периметр по фасаду держится. Теперь двери.

И вот тут я вспомнил про склад. Дверь склада тоже щелкнула в «открыто», а склад — это шахта, а шахта — это дыра вниз, в темноту, о которой лучше не думать даже днем.

Я рванул через зал, на ходу выхватив швабру из ведра. С ветоши капал раствор, воняло хлоркой так, что слезились глаза.

Прекрасно. Воняет, значит, работает.

Дверь на склад была приоткрыта на ладонь. Из щели тянуло сыростью и речной тиной. Не раздумывая, я захлопнул ее и задвинул верхний механический засов. Старый, чугунный, тугой. Электронику Система вырубила, но чугун ей не подчинялся. Чугун вообще никому не подчиняется, в этом его сила.

— Учитесь, — сказал я двери. — Технологии девятнадцатого века. Без прошивки, без обновлений, и даже сраных штрафных режимов нет.

Из-за двери, снизу, из шахты, донесся далекий звук. То ли вздох, то ли скрип цепи. Я решил считать это скрипом цепи, потому что первая версия мне не нравилась.

Я поспешил вернуться в зал. И вовремя, потому что там опять началось!

В проем втискивался теневой сгусток покрупнее прочих. Не мелочь, а целый бугай, плотный, как дым от горящих покрышек. Внутри у него что-то перекатывалось и посверкивало, вроде углей. УФ-свет от окошка его плавил, но не останавливал: этот экземпляр был из тех, кто терпит.

Сгусток перевалился через порог и начал разворачиваться в полный рост. Метра два с лишним. От него по полу поползла изморозь, свечи на прилавке разом пригнули огоньки, словно на сильном ветру.

Месяц назад я бы примерз к месту. Сейчас я испытывал в основном раздражение. Знаете, как продавец, к которому за минуту до закрытия вваливается мутный тип и начинает шариться по залу.

— Молодой человек! — рявкнул я, перехватывая швабру наперевес. — А ничего не забыли?

Сгусток повернул ко мне то, что заменяло ему голову.

Вчера утром на кассовом терминале обновились сменные правила. Красным шрифтом, со штампом даты. Я, как обычно, вызубрил их за завтраком. И третий пункт сейчас всплыл в памяти огненными буквами:

«Нахождение в торговом зале сущностей без платежного намерения и защитной маски запрещено. Нарушителей допустимо выдворять с применением инвентаря. Автоматически активируется баф „Бонус к Силе + 100%“».

Формулировочка так себе, но юридическая база есть. А с юридической базой я дерусь гораздо увереннее.

— Нахождение в зале без маски и денег запрещено! — гаркнул я и шагнул вперед. — Читать умеем⁈ Социальная, сука, дистанция!

И вбил мокрую ветошь ему прямо в грудь.

Хлорка с солью вошли в дымную тушу, как раскаленный лом в сугроб. Сгусток взвыл, дернулся, угли внутри него полыхнули и посыпались искрами. По черенку швабры пробежала дрожь, ладони закололо.

— Инвентарь! — Я провернул швабру и толкнул. — Применяю! Согласно! Регламенту! Баф на силу сюда-а-а-а-а-а-а-а!

Каждое слово шло с ударом. Тварь пятилась к порогу, шипя и расползаясь по краям. На третьем толчке ее сорвало с места и вышвырнуло на улицу, будто током ударило. Сгусток покатился по асфальту, собрался в комок и утек в туман, оставив за собой полосу тающей копоти.

Я не стал любоваться. Захлопнул стальную дверь и налег на засовы. Верхний! Нижний! Средний, самый тугой, пошел с третьего раза, с лязгом, который прозвучал для меня слаще любой музыки.

Чугун. Никогда не подведет.

Дальше по чек-листу. Дверь в подсобку — засовы вручную задвинул, есть. Инвентарная… есть. Окошко под прожектором, фасад под наблюдением. Ведро с раствором пополнить. Свечи проверить!

Следующий час прошел в легком напряге. Тени возвращались дважды. Первый раз мелочь попробовала стекло на прочность: я дал вспышку на полную, три секунды, как в инструкции. Визг, дым, разбежались как тараканы, когда на кухне врубаешь свет. Второй раз кто-то умный поскребся в дверь склада изнутри магазина… нет, вру, снаружи, со стороны коридора. Точно снаружи. Я перепроверил трижды.

К этому «умному» я вышел со шваброй и ведром, но за дверью уже никого не было. Только мокрый и одинокий след на бетоне, один единственный, похожий на отпечаток босой ступни.

— Не сегодня, — сказал я следу и вылил на него полковша раствора. След зашипел и испарился.

В два часа ночи все стихло.

Я обошел зал с фонариком. Засовы держали. Аккумулятор гудел, лампа лила ровный фиолет. Снаружи в стекла еще скреблись, но вяло, без огонька, как двоечники на пересдаче. Туман отступил от витрин на пару метров и висел там серой стеной, обиженно клубясь.

Доковыляв до стула за прилавком, я сел. Ноги гудели, ладони пахли хлоркой, худи можно было выжимать. Дедовские часы показывали 02:04 и тикали ровно, как всегда.

Котя выбрался из-под прилавка, где занимал стратегическую позицию все сражение, вспрыгнул мне на колени и потоптался, устраиваясь.

Терминал на мгновение мигнул зеленым экраном, словно откуда-то нашел силы, без электричества.

[ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: 34%… 45%…]

Пошла вверх, родная.

— Ну что, Зам, — я почесал его за ухом. — Докладываю. Периметр удержал. Потери: ноль сотрудников, ноль котов, пол-литра «Белизны». Моральный дух противника подорван шваброй.

Котя завел свою тракторную песню. Где-то на краю сознания, там, где обычно висел зеленый интерфейс, я почти физически ощутил, как шкала Психоустойчивости ползет вверх, медленно, но стабильно. Терминал был мертв, но кот работал автономно. Надежнейшая система в этом ларьке.

Я сидел, гладил рыжего и ухмылялся.

Вот, значит, каков он, страшный Штрафной режим. Открыли двери, вырубили свет и ждали, что студент забьется в подсобку и к утру приползет к клавише Enter на коленях. Умолять будет: подключите меня ко второму уровню, только спасите.

А студент, между прочим, месяц не ушами хлопал. Студент читал правила, делал закупки в реале и заводил полезные знакомства в гаражах. Дядька Сергей, если ты это чувствуешь, с меня пиво.

Достав телефон, я обнаружил, что «Телега» ожила. Иконка светилась синим как ни в чем не бывало. Сообщение «Шеф, верни ставни!» так и висело с одной галочкой, зато сам чат был доступен.

Читаешь, значит. Наблюдаешь через свои несуществующие камеры, зараза.

Я размял пальцы и напечатал:

«Шеф, докладываю по итогам вашего Штрафного режима. Периметр цел, касса цела, кот накормлен. Ущерб: ноль. Ваша воспитательная мера — фигня, при всем уважении. Я эту точку хоть каменным топором удержу, хоть при лучине. Так что Уровень 2 подождет. Не дождетесь».

Отправил. Одна галочка сменилась двумя почти мгновенно.

Прочитал. Схавал и молчит.

— Видал? — показал я экран Коте. — Проглотил. Это, Зам, называется «нечем крыть». Классика переговоров: кто первый заговорил, тот и проиграл.

Котя посмотрел на меня долгим янтарным взглядом. В переводе с кошачьего это могло означать «горжусь тобой, подчиненный». А могло и «ох, дурак ты, двуногий, ох, дурак».

Я предпочел первый вариант.

Откинувшись на спинку стула, я закинул руки за голову и позволил себе целую минуту чистого, незамутненного самодовольства. Аккумулятор гудел. Свечи горели. Твари скреблись снаружи, беспомощные, как коллекторы перед закрытой дверью.

Непобедим. Вот правильное слово. Денис Кротов, ветеран ночного ритейла, гроза теней, повелитель швабры.

За стеклом, далеко в тумане, там, куда не доставал фиолетовый свет, что-то большое неторопливо повернулось в сторону ларька. Я этого не увидел.

Я как раз наливал себе вторую чашку остывшего эспрессо.

В половине третьего я почти поверил, что ночь выдохлась.

Скрежет за витринами стих. Туман болтался на почтительном расстоянии от фиолетового света. Котя дремал у меня на коленях, аккумулятор гудел ровно, и я даже позволил себе прикрыть глаза на пару секунд.

Терминал я, кстати, тоже воскресил. Кинул времянку от аккумулятора, и старый ЭЛТ ожил, засветился привычным зеленым. Красные буквы про штрафной режим убрались в уголок экрана, и снова стало видно баланс, шкалы, весь родной интерфейс.

[ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: 69%]

[БАЛАНС ТОЧКИ: 100 150 ₽]

Красивая цифра. Я на нее смотрел, как пенсионер на сберкнижку.

И тут со стороны склада грохнуло стекло.

Звук был характерный, ни с чем не спутаешь. Не оконное, тонкое, а бутылочное. Толстое. Дорогое. Так бьется тара, в которой плещется что-то по цене моей недельной зарплаты.

Котя взлетел с моих колен. Терминал истошно запищал, и по зеленому экрану побежала строка:

[ВНИМАНИЕ: НЕДОСТАЧА ТОВАРА! ЗОНА: СКЛАД]

А потом баланс дрогнул и поехал вниз.

[99 950 ₽]

[98 200 ₽]

[96 400 ₽]

Я смотрел на тающие цифры, и внутри у меня что-то оборвалось. Не от страха. От чистой бухгалтерской боли.

— Какого?.. — выдохнул я. — Это же… это же мои проценты!

За стеной склада снова грохнуло. Следом донеслось бульканье. Долгое, смачное, жадное бульканье, а за ним — довольный утробный рык, какой издает человек, махнувший стакан на морозе.

Кто-то на моем складе пил мой товар. В особо крупных размерах.

[94 100 ₽]

Швабра сама прыгнула в руку. Точнее, я ее выдернул из ведра с такой скоростью, что раствор плеснул на кроссовки. Фонарик в зубы, засовы долой, дверь нараспашку!

— Склад закрыт на переучет! — заорал я, врываясь в темноту.

Луч фонарика заметался по коробкам и уперся в дальний угол. Там, под пробитой вентиляционной решеткой сидел…

Решетку не открыли и даже не выломали. Ее пробили. Стальную раму с прутьями в палец толщиной просто вмяли внутрь, как крышку от йогурта. На бетоне под дырой валялась осыпавшаяся штукатурка.

А посреди склада, привалившись спиной к спец-коробкам с надписью «АНОМАЛЬНЫЙ АССОРТИМЕНТ. ХРУПКОЕ», сидел мужик.

Здоровенный. Реально здоровенный, как шкаф-купе. Бледный настолько, что кожа отливала синевой утопленника. Одет в спортивный костюм «Abibas» из тех времен, когда я еще не родился: синий, с тремя полосками, растянутый на плечах до треска. Глаза навыкате, мутные, как у судака с рынка.

В лапище он держал бутылку коньяка из элитной поставки. На моих глазах он поднес ее к пасти и откусил горлышко. Да, прямо всё горлышко, вместе с пробкой и стеклом. Захрустел, как сухариком, и опрокинул бутылку в глотку.

Пасть у него, к слову, была набита зубами в три ряда, острыми, как канцелярские ножи.

Упырь. Но не наш дворовый Гриша, тихий и договороспособный. Это была какая-то люмпен-версия побольше и потупее. Гриша рядом с ним смотрелся бы как чихуахуа рядом с кавказской овчаркой.

Вокруг него валялись пустые бутылки. Я машинально пересчитал. Семь. Семь бутылок элитного и аномального. Мозг-калькулятор услужливо выдал сумму, и мне поплохело.

А потом тварь потянулась к отдельной коробке. К маленькой, обитой войлоком. И вытащила оттуда пузатую темную бутылку с сургучной печатью.

«Настойка на слезах». Пятнадцать тысяч за штуку. Штучный товар для VIP-сегмента, Директор за нее отдельно просил головой отвечать.

Что-то во мне щелкнуло. Финансовый предохранитель сгорел.

— ПОЛОЖЬ НА МЕСТО, ЖИВОТНОЕ!

Я перелетел склад в три прыжка и от всей своей студенческой души влепил шваброй ему по спине. С оттяжкой и проворотом! Хлорка зашипела на синей олимпийке, соль полыхнула искрами.

Тварь даже не покачнулась.

Она сидела и держала «Настойку» на весу, будто прислушиваясь к ощущениям. На спине олимпийки расползлась прожженная дыра, обнажив мертвенно-белую кожу. Кожа слегка дымилась.

И всё. Ни воя, ни судорог, ни бегства в туман.

Медленно, со скрипом шейных позвонков, упырь повернул ко мне башку.

— Слы-ышь, — пробасил он, и на меня накатила волна перегара такой плотности, что завяли волосы в носу. Пахло не водкой даже, а брагой, настоянной на кладбищенской ограде. — Братуха… ты чё солью сыплешь?

Он озадаченно поморгал судачьими глазами.

— Огурчик бы принёс. Под коньячок-то.

Вот тут до меня начало доходить, что вечер перестает быть томным.

Вся моя месячная наука строилась на простом факте: тени и мелочь боятся соли, хлорки и ультрафиолета, как черт ладана. Это работало безотказно, и я уверовал, что швабра — экскалибур.

А теперь передо мной сидело сто пятьдесят кило плотной, физической, до безобразия материальной туши, для которой мой боевой раствор был чем-то вроде горчичника. Жжется, конечно. Но огурчик важнее.

На этого борова нужен как минимум КамАЗ соли. Чтобы с головой засыпать и чтоб двигаться не мог.

— Так, — я отступил на шаг, выставив швабру. — Гражданин. Это частная территория. Товар подлежит оплате. С вас, по предварительным подсчетам, девяносто тысяч…

— Не ори, — поморщился упырь. — Голова гудит.

— У тебя голова гудит⁈ Ты мне всю кассу, считай, выпил!

— Во-о-от, — он назидательно поднял палец толщиной с мою руку. — Опять орешь.

И он снова поднес «Настойку» к пасти. Пятнадцать тысяч рублей. Пятнадцать. Тысяч.

Я ударил еще раз, целясь тряпкой прямо в морду. Пусть хоть глаза ему разъест, гаду.

Дальше все произошло очень быстро и очень унизительно.

Лапа перехватила черенок в воздухе. Просто взяла и остановила, как турникет в метро. Секунду упырь рассматривал швабру с пьяным любопытством, потом сжал пальцы.

ХРУСТЬ.

Мой боевой инструмент, мой верный экскалибур, переломился пополам, как спичка. Обломки стукнулись об пол.

— Хлипкая у тебя закусь, братуха, — сообщил упырь.

Вторая лапа сгребла меня за грудки. Ткань худи затрещала, и мир поехал вверх: тварь поднялась на ноги и подняла меня следом, без малейшего усилия, как поднимают котенка за шкирку. Кроссовки заболтались в полуметре от бетона.

А потом упырь размахнулся…

Меня впечатало спиной в сетчатую дверь грузового подъемника. Сетка загремела, за ней распахнулась черная глотка шахты, из которой потянуло ледяной сыростью и тиной. Очень не хотелось думать, что там, внизу. Особенно сейчас, когда меня от этого «внизу» отделяла только ржавая сетка и настроение пьяного амбала.

Морда придвинулась вплотную. Судачьи глаза смотрели сквозь меня, зрачки плавали. В рядах зубов застряли осколки бутылочного стекла.

— Ты пойми, студент, — дыхнул он, и я чуть не потерял сознание от концентрации перегара, могильной земли и чего-то сладковато-тухлого. — Я ж не со зла. У меня, может, душа болит. Сто лет не гулял по-человечески. А тут защиту сняли, ворота нараспашку… грех не зайти.

— Это… — просипел я, болтаясь в его хватке, — это называется кража со взломом… статья сто пятьдесят восемь, часть третья…

— О, грамотный, — одобрительно рыгнул упырь. — Уважаю. Ладно, слушай сюда расклад.

Он встряхнул меня, чтобы я внимательнее слушал. Зубы клацнули.

— Я щас склад допью. Спокойно, культурно, без нервов. А потом тобой закушу. Ты худой, конечно, но под «Настоечку» сойдешь. Так что не мешай отдыхать, братуха. Посиди в уголке.

И он отшвырнул меня в сторону. Легко, небрежно, как фантик.

Я пролетел метра три, врезался в стену и сполз на бетон. Из легких вышибло весь воздух. Перед глазами плавали зеленые пятна, поясница взвыла всеми грузчицкими вахтами разом.

Упырь тем временем уже потерял ко мне интерес. Он с хрустом вскрыл сургуч на «Настойке», понюхал, зажмурился от предвкушения.

— Слеза-а-а, — умильно протянул он. — Чистая. Ух, хороша будет.

Где-то на прилавке, в зале, пищал терминал. Даже отсюда, сквозь звон в ушах, я слышал этот писк и почти видел, как тают цифры.

[89 000 ₽]… [87 500 ₽]…

Я лежал, хватал ртом воздух и… не мог даже толком пошевелиться.

Швабра сломана. Хлорка ему как одеколон. Ультрафиолет? Зарю я сюда точно не дотащу. Убежать и запереться в подсобке? Можно. Подсобка — абсолютная зона, там он меня не достанет.

Но тогда к утру от склада останутся пустые коробки и битое стекло. Недостача под сотню тысяч. Вся касса, весь мой месяц, все проценты. Терминал повесит это на меня, и я из продавца с накоплениями превращусь в должника. А что бывает с должниками, всем известно…

То есть выбор простой. Либо меня сожрут физически, либо финансово.

— Эй, братуха, — донеслось от коробок. Упырь припал к «Настойке» и оторвался с блаженным выдохом. — А закусить у вас чего есть? Только не соль, я тебя умоляю.

Я поднял голову. Взгляд уперся в засаленный пульт на стене прямо надо мной. Огромная красная кнопка «СТОП». Потертая зеленая «ПУСК». Динамик-гудок.

А за спиной у твари, за ржавой сеткой, чернела шахта. Глубокая. Голодная. Уходящая туда, куда правила запрещали даже смотреть.

Мысль была наглая, опасная и нарушала как минимум два пункта складской инструкции.

Но недостача, между прочим, нарушала все пункты моего финансового плана.

— Огурчики? — просипел я, медленно поднимаясь по стеночке. — Найдутся, дорогой гость. Для хорошего человека… ничего не жалко.

Огурчиков у меня, разумеется, не было. Но был план, точнее, некий намек на него.

— Ща поищу, — просипел я, привалившись к стене у пульта. — Ты пока… дегустируй.

— Во, другой базар! — Упырь одобрительно отсалютовал мне «Настойкой». — А то сразу шваброй, солью… Некультурно, братуха. Мы ж не звери.

Он отхлебнул, зажмурился и вдруг помрачнел. Его пробило на ту особую пьяную задушевность, которая наступает у любого тела после восьмой бутылки.

— Меня Толик зовут, кстати, — сообщил он. — Толик я. С промзоны.

— Денис, — по инерции представился я.

— Ты вот думаешь, Денчик, я по жизни такой? Не-е-ет, студент. Я раньше на металлоприемке пахал. Уважаемый человек был. Чермет, цветмет, всё по-честному.

— Угу, — сказал я, лихорадочно шаря взглядом по складу. Лом? Он им поковыряется в зубах. Огнетушитель? Смешно.

— А потом чё-то жизнь покатилась, — вздохнул Толик и захрустел осколком горлышка, как семечкой. — Траванулся паленкой, в коме валялся. Очнулся, а меня с приемки турнули, хата тю-тю, кенты не узнают. С тех пор так и… гуляю.

— Трагично, — согласился я. — Может, тебе к наркологу?

— Был я у нарколога, — отмахнулся Толик. — Убежал он. Через окно. Со второго этажа. Нервные они какие-то, доктора эти.

Представив себе прием у нарколога с тремя рядами зубов, я врача понял всем сердцем.

Толик тем временем допил «Настойку», умильно посмотрел на пустую бутылку и швырнул ее через плечо. Бутылка улетела в сторону подъемника, звякнула о бортик платформы и закатилась внутрь, на стальной настил.

Я только сейчас понял, что платформа по какой-то причине стояла на нашем этаже. Хотя я даже не слышал звона цепей и работы гидравлики. Сетчатая дверь была распахнута.

— Э, — расстроился Толик. — Там же на донышке оставалось.

Пошатываясь, он поднялся во весь свой шкафный рост и потопал к подъемнику. Бетонный пол подрагивал под каждым шагом.

— Слышь, студент, а чё у вас там, внизу? — Он ткнул пальцем в шахту. — Погребок? Уважаю. У моего бати тоже погреб был. Мы туда с пацанами…

Договорить про пацанов он не успел. Нагнувшись через низкий бортик за бутылкой, Толик потянулся, не достал, потянулся сильнее… и сто пятьдесят кило пьяного упыря плавно перевалились через бортик целиком.

Грохнуло так, что с потолка посыпалась пыль. Толик растянулся на платформе мордой вниз, среди пустой тары, и завозился, пытаясь встать. Движения у него были как у черепахи в киселе: восемь бутылок элитного давали о себе знать.

— Оп-па… — глухо пробубнил он в настил. — Качает чё-то. Землетрясение, что ль…

Я смотрел на это секунды полторы…

Мозг даже не успел оформить идею в план. Тело сработало само, на чистых курьерских рефлексах: прыжок, замах, и мой кулак впечатался в зеленую кнопку «ПУСК» так, что загудела вся коробка.

— Поехали, — выдохнул я.

Гидравлика взвыла, как раненый зверь. Цепи рванули, лязгнули, и платформа со скрежетом пошла вниз, в черную глотку.

— Э!.. — упырь вскинул башку. Мутные глаза расширились, в них проступило смутное понимание, что банкет свернул куда-то не туда. — Э, братуха, ты чё⁈ Стопэ, машина!

Он пополз к краю платформы, цепляясь лапами за бортик. Медленно. Слишком медленно. Пол склада уже поднимался ему до груди, до плеч…

Голова Толика еще торчала над уровнем пола, когда сверху, по направляющим, поехала стальная крыша платформы. Тяжелая, ржавая, с наваренным уголком по краю.

— Да стой ты, ур-род!.. — заорал Толик, и…

Я отвернулся.

ХРУСТЬ.

Звук был отвратительный. Как гильотина из тупых ножниц, помноженная на арбуз.

Тело Толика ушло вниз вместе с платформой, в темноту, под удаляющийся лязг цепей. А его голова с влажным стуком отскочила от края проема, прокатилась по бетону и замерла посреди склада, лицом ко мне.

Гидравлика стихла где-то в глубине. Наступила тишина. Только капал с коробок пролитый коньяк, отсчитывая секунды: кап… кап… кап…

Я сполз по стене на пол и обнял колени.

Дышалось рвано, со всхлипом. Посреди моего склада расползалась лужа черной, вонючей крови, а в ней лежала отрубленная голова бледного гопника с застывшим возмущением на роже.

Я убил его. Вот прямо сейчас, вот этой рукой, нажав кнопку грузового подъемника. Взял и распилил живое существо пополам, как… как просроченную колбасу на списание.

Ну то есть он собирался мной закусить, да. Сам в этом признался. Самооборона в чистом виде, любой суд оправдает. Если бывают суды по делам «студент против упыря». Но руки все равно тряслись, и в горле стоял ком размером с ту самую банку…

— Слы-ы-ышь!

Я подпрыгнул сидя. Не знал, что так умею.

Голова на полу моргнула. Потом сплюнула сгусток черной крови, пожевала губами и уставилась на меня выпученными глазами.

Взгляд был не предсмертный. Скорее, Толик собирался высказать мне всё, что думает обо всей моей родне вплоть до седьмого колена.

— Фраер, ты чё натворил⁈ — просипела голова с искренней обидой. — Это ж моя любимая олимпийка была! «Абибас», оригинал, с рынка! Как я теперь на район пойду, в трусах⁈