До трёх ночи оставалось семь минут, а я уже перечитывал новый листок в четвёртый раз.

Он появился на кассовом терминале, пока я мыл руки в инвентарной. Свежий скотч по углам, красный маркер, штамп с датой. Всё как обычно, то есть тревожно.

[ВРЕМЕННОЕ ПРАВИЛО: Действительно с 02:30 до 04:00]

«ВИЗУАЛЬНЫЙ ЯКОРЬ. Если клиент подошёл к окошку и посмотрел тебе в глаза — НЕ ОТВОДИ ВЗГЛЯД. Не делай резких движений. Зрительный контакт держи до завершения сделки, если только Гость сам не отвернется. Нарушение контакта приравнивается к приглашению».

Приглашению куда, интересно? Полагаю, что не на чай. В листке пояснений не было. В листках их никогда не бывает, это фирменный стиль конторы: напугать и оставить додумывать самому.

— Котя, — сказал я в сторону коробки из-под «Доширака». — Как думаешь, что хуже: играть в гляделки с нечистью или недостача по сигаретам?

Котя приоткрыл один янтарный глаз, оценил вопрос как недостойный заместителя по безопасности и снова уснул.

За окошком висела октябрьская морось. Вывеска над входом подмигивала буквой «О», превращая «ПРОДУКТЫ 24» в азбуку Морзе для тех, кто умеет читать.

Первым звоночком стал запах.

Гниль Изнанки я к третьей неделе уже выучил наизусть: сырая земля, тухлая тина, мокрая шерсть. А тут сквозь стальную дверь потянуло духами. Тяжёлыми, дорогими, с нотой тёмной розы и грозового неба.

Котя вскочил в коробке, вытянул шею и уставился на окошко. Шипеть не стал. Просто смотрел, прижав уши, как смотрят на начальство из головного офиса.

— Понял тебя, Зам, — пробормотал я. — Режим «улыбаемся и пробиваем чеки».

И тут она подошла к окошку.

Хотя нет, «подошла» — неправильное слово. Она выплыла из тумана, как яхта из ночного порта, плавно и неотвратимо. Первое, что я увидел, была талия. Просто талия, ровно напротив окошка, которое находится на уровне моей груди.

Мозг честно попытался посчитать рост. Сдался где-то на двух метрах сорока и предложил не углубляться.

Какая высокая… сударыня. Она наклонилась к стеклу, и я поднял взгляд.

Зря.

То есть не зря, правило требовало, но лучше бы оно требовало чего-нибудь попроще. Отжаться сто раз. Съесть просрочку. Что угодно.

На меня смотрели глаза, в которых зрачки медленно пульсировали, расширяясь и сужаясь, как что-то живое и отдельное от хозяйки. Нижнюю половину лица закрывал платок из чёрного шёлка, повязанный так небрежно-идеально, как умеют только очень богатые женщины. Открытым оставалось немного: острые скулы, о которые можно было спичку зажечь, брови вразлёт и эти глаза.

Терминал за моей спиной тихо запищал.

[ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: 84%… 79%… 76%]

Шкала ползла вниз с мягким, почти извиняющимся звуком. Я стоял и не мог отвести взгляд, и самое поганое, что уже не понимал: это Правило держит меня или она?

Взгляд у неё был тяжёлый в физическом смысле. Он давил на плечи, как рюкзак с кирпичами, и одновременно тянул вперёд, к стеклу, шептал на границе слышимости что-то про «подойди ближе, тут тепло». Кролик перед удавом, версия «ночной ритейл».

Так, Кротов. Стоп машина.

Паника — это минус к марже. А минус к марже я не прощаю никому, включая собственные нервишки. Раз отвести взгляд нельзя, будем работать с тем, что есть. А есть у меня, на минуточку, лучший клиентский сервис по ту сторону МКАДа.

Я опёрся ладонями о прилавок, подавив желание вжаться в стеллаж с водкой, и натянул фирменную улыбку. Ту самую, за которую меня в доставке прозвали «пять звёзд и чаевые».

— Доброй ночи, — сказал я. — Сразу скажу: вы самое приятное, что заглядывало в это окошко за месяц. До вас рекорд держал мужик с тремя ноздрями, так что планка была невысокая, но вы её не подняли. Вы её унесли с собой в стратосферу.

Я вообще сама галантность, когда вдохновение накатывает.

Пульсирующие зрачки замерли. Клянусь, она моргнула. Медленно, недоверчиво, как кошка, которой вместо тапка предложили икру. Она явно шла сюда за другим блюдом. За холодным потом, за трясущимися руками, за сладким животным ужасом в глазах жертвы. А ей выдали комплимент и улыбку сотрудника месяца.

— Смелый, — произнесла она.

Голос прошёл сквозь армированное стекло, как нож сквозь тёплое масло. Низкий, бархатный, с мурлыкающими обертонами, от которых вибрировали бутылки на витрине и что-то ещё, пониже рёбер.

— Не смелый, а внимательный, — поправил я. — Смелость часто не понимает рисков. А я всё понимаю и всё равно улыбаюсь. Это уже профессионализм.

Она склонила голову набок, и в глазах зажглось что-то новое. Интерес. Так кошки смотрят на мышь, которая вместо бегства достала крошечную визитку и предложила обсудить условия.

— И забавный, — промурлыкала она, и шёлк платка колыхнулся. — Прошлый на этом месте плакал. Прямо тут, у стекла. Так мелодично.

— Прошлый не прошёл испытательный срок, — сказал я. — А я прошёл. У меня даже бейджик есть, видите? «Стажёр» скоро поменяют на «старший смены». Чем могу помочь такой потрясающей гостье?

[ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: 75%]

Шкала притормозила. Терминал мерно попискивал, почти успокоился. Работает. Флирт как щит, харизма как бронежилет. Кто сказал, что гуманитарные навыки не спасают жизнь?

Женщина начала выпрямляться, отчего её лицо ушло вверх, за пределы окошка. Она словно что-то разглядывала. На прожектор смотрит?

Она снова плавно опустилось. Наши глаза снова встретились.

— Тогда обслужи меня, — сказала она, растягивая слова, как карамель. — Мне нужны сигареты. «Дым погоста», без фильтра. Из Нижнего ящика.

— Прекрасный выбор, сейчас… — начал я и замер с открытым ртом.

Мозг обработал заказ за полторы секунды. Потом обработал ещё раз, надеясь на ошибку. Ошибки не было.

«Дым погоста» лежал в Нижнем Ящике. В самом низу, на дне, за мешочками с солью, почти у пола. Чтобы его достать, нужно наклониться под прилавок, целиком, с головой. Отвернуться. Разорвать зрительный контакт.

«Нарушение контакта приравнивается к приглашению».

По спине потекла тонкая ледяная струйка. Она знала. Тварь знала ассортимент моего ларька лучше меня. Знала, где лежит каждый товар, и выбрала единственный, за которым мне придётся нырнуть вниз, оставив стекло без присмотра, а собственную шею без гарантий.

Это была не покупка. Меня загнали в вилку между двумя правилами, аккуратно, как гроссмейстер зевающего первокурсника.

[ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: 61%… 55%… 48%]

Терминал заверещал уже без всякой вежливости.

А она наслаждалась. Шёлковый платок чуть сдвинулся, и под идеальной кожей щеки что-то шевельнулось. Что-то слишком широкое для человеческой челюсти, с рядом теней, подозрительно похожих на зубы, уходящие куда-то к уху. Кокетливый прищур остался, но теперь сквозь него проступал голод, старый и терпеливый, как проценты по кредиту.

— Что же ты, — проворковала она. — Доставай. Я подожду-у-у. Но не слишком долго.

Последний слог она протянула так, что у меня заныли пломбы.

Время сгустилось в кисель. Котя за прилавком издал низкий утробный звук, которого я от него ещё не слышал. Варианты щёлкали в голове, как костяшки на счётах.

Нырнуть за товаром — разорвать контакт, выдать «приглашение» и, вероятно, узнать, зачем даме такая широкая челюсть. Отказать в продаже — нарушить торговый регламент, и хрен знает, как на это отреагирует Магазин. Стоять столбом — шкала дотикает до тридцати, и дальше я начну видеть весёлые картинки, а с ними долго не живут.

Все двери вели в стену. Кроме одной, которую она не заперла, потому что ни одно существо в здравом уме туда не полезло бы.

Значит, туда Денис Кротов и попрёт.

Вместо того чтобы отшатнуться, я подался вперёд. Вплотную к стеклу, так близко, что моё дыхание оставило на нём круглое облачко. Дистанция сократилась до неприлично интимной, глаза в глаза, зрачки в пульсирующие зрачки.

Она замерла. Добыча не убегает? А сокращает дистанцию? Что за безобразие?

А моя правая рука тем временем жила своей жизнью. Вслепую, не глядя, она шарила по верхней полке под кассой, там, где элитный ряд. Пальцы, натасканные годами счёта чужих денег, на ощупь опознали лаковый картон премиум-пачки, самой дорогой в ларьке, с ценником, от которого икали даже упыри. Рядом лежал сканер. Пик. Штрих-код пробит вслепую, с первого раза. Курьерская моторика, дамы и господа, аплодисменты потом.

— Знаете, что я вам скажу, — произнёс я тихо, бархатно, тоном сомелье, отговаривающего гостью от домашнего вина. — Я вам «Дым погоста» не продам.

Пульсация в её зрачках сбилась с ритма.

— Не потому что не могу, — продолжил я, не отрывая взгляда. — А потому что не позволю. «Дым погоста» курят утопленники под мостом и налоговые инспекторы. Это низовой товар для тех, кому всё равно, как они выглядят. А вы… — я позволил себе паузу, наглую, на полтора вдоха. — Вы заходите в мой магазин, как затмение заходит на солнце. И я не собираюсь портить эту картину дешёвым мусором.

Рука положила премиум-пачку в стальной лоток. Чёрный лак, серебряное тиснение, «Полночь Вавилона», ограниченная серия из поставок, о происхождении которых я предпочитал не думать.

— Вот это — ваш уровень, — сказал я и толкнул лоток наружу. — За счёт заведения. Считайте это данью восхищения от лица всей розничной торговли.

Морось шуршала по козырьку. Вывеска мигнула буквой «О». Терминал за спиной затаил дыхание вместе со мной, даже пищать перестал, зараза.

А потом в бездонных глазах напротив что-то дрогнуло. Голод отступил, как вода при отливе, и на его месте проступило изумление, а следом, медленно, нехотя, что-то более тёплое.

Шёлковый платок сам собой вернулся на место, спрятав то широкое и зубастое, что под ним пряталось. Смертоносное давление её взгляда спало, будто с моих плеч сняли тот самый рюкзак с кирпичами. Она выпрямилась, взяла пачку из лотка длинными пальцами в тёмных перчатках и покрутила её, любуясь тиснением.

— «Полночь Вавилона», — прочла она вслух, и в голосе прорезался смех, тёмный и мягкий, как дорогой шоколад. — Я курила такие, когда Вавилон ещё стоял. Хороший вкус, продавец.

— Работа обязывает, — я поправил бейджик. — И заходите ещё. У нас по четвергам поступает кое-что интересное, вам понравится.

— Ты приглашаешь меня. Сам. — Она наклонила голову, и пульсирующие зрачки сузились в весёлые щёлочки. — А говорил, что внимательный.

— Приглашаю как клиентку, — уточнил я, слегка вспотел. Второй раз прокалываюсь на одном и том же! — Всё остальное строго через переговоры и предоплату.

Она рассмеялась. Негромко, но бутылки на витрине отозвались хрустальным звоном, а у меня по загривку пробежали мурашки размером с хомяка. Затем она опустила что-то в лоток и задвинула его в мою сторону.

Купюра. Тёмная, плотная, холодная на ощупь, как надгробный камень в ноябре. Номинал я разглядывать не стал, но Терминал за спиной издал звук, которого я от него ещё не слышал. Что-то среднее между кассовым «дзинь» и стоном глубокого потрясения.

— Сказала бы «сдачи не надо», но ты и сам не дурак, — промурлыкала она.

Её пальцы на миг зависли у самого стекла, напротив моего лица, и легонько шевельнулись. Жест был подозрительно похож на воздушный поцелуй, только температура стекла в этой точке упала так, что по нему поползла изящная веточка инея.

— Ты молод, но находчив, юноша, — сказала она, отступая в туман. — За это я обещаю больше с тобой не играться. Но вот за сестёр моих… — платок качнулся, обозначая улыбку шириной с лезвие серпа. — За сестёр обещать не могу. Их у меня шесть. И я, к сожалению, ужасная болтушка.

Туман сомкнулся, и она растворилась в нём вместе с запахом розы. Осталась только морось, подмигивающая вывеска и веточка инея на стекле, тающая медленно и как будто с неохотой.

Терминал взорвался зелёным ликованием.

[СДЕЛКА ЗАВЕРШЕНА. КАТЕГОРИЯ КЛИЕНТА: «СТАРШАЯ». ВЫЖИВАЕМОСТЬ ПРИ КОНТАКТЕ: 4%]

[СВЕРХПРИБЫЛЬ за сложность клиента! НАЦЕНКА: +2400%. ПРЕМИАЛЬНЫЙ КОЭФФИЦИЕНТ НАЧИСЛЕН]

[БОНУС «ОБАЯНИЕ ПОД ДАВЛЕНИЕМ»: ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ +15%]

[ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: так никто ещё не делал. Занесено в архив]

Четыре процента. Выживаемость четыре процента, и эту статистику мне показали после. Спасибо, Система, ты настоящий друг.

Ноги решили, что своё отработали, и я медленно сполз по стеллажу на пол, прямо на ящик с минералкой. Руки тряслись мелко и честно, зато губы всё ещё держали фирменную улыбку. Мышцы лица просто забыли, как её выключать.

— Шесть сестёр, Котя, — сказал я потолку. — Шесть. И она болтушка.

Котя вылез из коробки, подошёл и уставился на меня в упор. В янтарных глазах читалось глубокое кошачье недоумение: двуногий сначала распушил хвост перед огромной опасной самкой, потом отдал ей ценный ресурс бесплатно, а теперь сидит на полу довольный.

Брачные игры людей явно не поддавались никакой служебной логике.

— Не смотри так, — я почесал его за ухом, и шкала наверху благодарно звякнула плюсом. — Это называется «инвестиция в постоянного клиента». Она вернётся. Или сестру пришлёт. А может, всех шестерых сразу.

Я подумал об этом секунду и потянулся к телефону, набирая сообщение Директору.

«Шеф. Срочно нужен второй ящик „Полночи Вавилона“. И плакат „постоянным клиенткам скидка“. И, на всякий случай, огнетушитель побольше».

Ответ пришёл через минуту:

[Директор_24]: «Кротов, я видел чек. Горжусь и пугаюсь одновременно. Ящик будет в шесть утра. Плакат не согласовываю. Огнетушитель уже в поставке, я его заказал сразу, когда увидел новое Временное правило».

Я перечитал последнюю фразу дважды, посмотрел на Котю и решил, что уточнять не буду.

Некоторые ответы дороже недостачи.

День

До конца пары оставалось десять минут, и я честно пытался не уснуть.

Получалось так себе. Впервые за долгое время я поел по-человечески: не «Доширак» с сосиской, а нормальный бизнес-ланч в столовке рядом с ларьком. Суп, второе, компот. Организм от такой роскоши впал в блаженную кому и требовал добавки в виде восьми часов сна.

Долг закрыт. На карте лежала сумма, от которой хотелось скриншотить баланс и вешать в рамочку. Несколько отработанных недель, и вот я уже не «должник Кротов», а «Кротов с подушкой безопасности».

Правда, выглядел я по-прежнему как человек, который эту подушку украл с чужого балкона. Застиранное худи, джинсы с потертостями не дизайнерскими, а честными, кроссовки, помнившие еще мою карьеру курьера. Плюс фирменные синяки под глазами.

Прозвенел звонок. Поток студентов вынес меня в коридор, и там-то меня и поймали.

— Кротов!

Голос я узнал сразу. Такой голос не спутаешь: спокойный, с легкой бархатной насмешкой. Так разговаривают люди, привыкшие, что их слушают с первого раза.

Лера Соколова стояла у окна в окружении своей свиты. Черная кожанка, серебряные цепи, тяжелые ботинки, две пепельные пряди у лица. Рядом переминались Настя, Маша и Вика, три ее уменьшенные копии в бюджетном исполнении, и пара мажоров с вейпами.

Весь коридор незаметно навострил уши. Когда королева группы окликает бомжеватого троечника с задней парты, это событие.

— После пар идем в ТЦ, Денис, — сообщила Лера тоном, каким объявляют прогноз погоды. — Ты мне нужен.

Пауза получилась звонкая. Один из мажоров подавился паром из вейпа. Настя-Маша-Вика переглянулись с таким видом, будто у них на глазах нарушили закон всемирного тяготения.

— У меня смена, — сказал я.

— У тебя смена в пять. Пары кончаются в два. Я умею читать расписание, Кротов, оно висит на сайте.

Она развернулась и ушла, не дожидаясь ответа. Свита потянулась следом, оглядываясь на меня, как на говорящий фикус.

— Это че щас было? — выдохнул кто-то за моей спиной. — Соколова позвала на свидание… этого?

«Этот», то есть я, поправил бейджик, которого на нем не было, и пошел на следующую пару. Мозг тем временем запустил шестеренки крутиться.

Вариант первый: розыгрыш. Маловероятно, Лера не из тех, кто тратит время на дешевый контент. Вариант второй: ей что-то от меня надо. Вот это уже теплее. Вопрос только, что именно.

Потому что тот разговор на мосту забыть сложно. Теперь, видимо, настало время поговорить.

ТЦ «Меридиан» встретил нас запахом попкорна, светом, от которого хотелось зажмуриться, и музыкой, которую явно писали для пыток.

Лера шагала через толпу, как ледокол через шугу. Люди расступались сами.

— Итак, — сказала она, не поворачивая головы. — Объясняю, зачем ты здесь. Только не делай такое лицо, это не свидание.

— У меня обычное лицо.

— У тебя лицо человека, который считает, сколько стоит парковка возле входа.

— Триста рублей в час, если что, — заметил я. — Грабеж.

— Угу… Смотри. — Она остановилась у витрины и повернулась ко мне. Сапфировые глаза глянули сквозь меня, как рентген. — Аномалии выбирают жертву так же, как хищники. По запаху и по виду. Волк не бросается на здорового лося, он ищет хромого.

— Я не хромаю. А до лося ещё не достаточно отъелся.

— Ты весь хромаешь, Кротов. Целиком. — Лера окинула меня взглядом сверху вниз. — Растянутое худи, убитые кроссовки, круги под глазами до подбородка. Знаешь, что твой вид кричит? «Я слабый, я уставший, я одинокий, меня никто не будет искать, ешьте меня скорее».

— Смело, — хмыкнул я. — А я думал, он кричит «студент-логист, третий курс».

— На Изнанке это синонимы. — Она двинулась дальше, к эскалатору. — Ты теперь при деньгах, я же вижу. Долг закрыл?

Я споткнулся на ровном месте.

— С чего ты…

— Ты сегодня в столовой взял компот. Человек в долгах никогда не берет компот, он пьет воду из кулера. — Лера едва заметно усмехнулась. — Я наблюдательная, привыкай.

Так. Записываем: Соколова читает людей по компоту. Уровень паранойи: мое почтение.

— Короче, — продолжила она. — Тебе нужен социальный камуфляж. Одежда здорового человека с крепкой психикой и планами на жизнь. Твари смотрят на такого и думают: с этим будут проблемы, пойду поищу кого попроще.

— То есть я сейчас куплю штаны, и монстры начнут меня уважать, — закивал я.

— Монстры начнут тебя пропускать. Уважать тебя не начнет никто, ты для этого слишком язвительный.

Магазин назывался как-то по-скандинавски и пах новой тканью и амбициями. Лера прошлась вдоль вешалок с видом хирурга, выбирающего инструмент.

— Вот. — Она сняла черные джинсы и куртку, темную, лаконичную, без единого лишнего элемента. — Примерь.

Я глянул на ценник, и в голове с хрустом запустился калькулятор.

Джинсы: четыре тысячи. Куртка: восемь. Итого двенадцать косарей за ткань, которая даже от дождя толком не защищает. УФ-фильтра нет. Кевларовых пластин нет. Карманов нормальных — полтора.

За эти деньги я мог взять бронированный засов на дверь подсобки, месячный запас кофе три-в-одном и еще осталось бы Коте на премиальные сосиски. Двенадцать тысяч! Это же почти два ортопедических матраса в рассрочку! Это тридцать шесть бизнес-ланчей с компотом!

— Кротов. — Голос Леры вернул меня в реальность. — У тебя сейчас глаза как у Терминатора, красным цифры бегут. Прекрати считать и иди в примерочную.

— Я не считал.

— Ты шевелил губами.

В примерочной я переоделся, поглядел в зеркало и завис.

Из зеркала на меня смотрел незнакомый парень. Высокий, собранный, в черном. Синяки под глазами никуда не делись, но теперь они выглядели не как «умираю от нищеты», а как «много работаю, дорого стою». Челюсть вроде та же, а впечатление другое.

Магия какая-то. Аномалия типа шопинг.

Я вышел. Лера скрестила руки на груди, осмотрела меня, и уголок ее рта дрогнул.

— Ну вот. Теперь ты похож на человека, у которого есть будущее. А не на корм для Изнанки с бесплатной доставкой.

— Двенадцать тысяч за будущее. Недешево.

— Будущее вообще дорогая штука, Кротов. Спроси у любого, у кого его нет.

На кассе я расплачивался с лицом стоика, но внутри маленький я в фирменной жилетке рыдал и обнимал кассовый ящик. Старые шмотки мне упаковали в пакет. Выбрасывать не стал: худи еще послужит для смен, нечего перед тварями в обновках отсвечивать, заляпают.

— Кстати, — сказала Лера, когда мы выходили. — Стрижку тоже поправь. Не сегодня, но поправь. И купи нормальный крем от синяков под глазами.

— Может, мне еще педикюр сделать? — ухмыльнулся я.

— Не дерзи. Хотя ногти у тебя, кстати, приличные. Редкость.

Кофейня нашлась на третьем этаже. Лера выбрала столик у стены, села лицом к залу и на секунду глянула в верхние углы помещения. Машинально, как дышала.

Я сделал то же самое. Углы чистые.

Мы заметили это друг за другом одновременно и одновременно же сделали вид, что ничего не было.

— Раф с солью, — сказала она официанту.

— Американо. Большой. Самый большой, какой есть, — сказал я.

— И живешь ты так же, — прокомментировала Лера. — Максимальный объем за минимальные деньги.

— Это называется эффективность.

— Жадность.

— Домовитость, — поправил я. — Жадный человек копит ради цифр. Я коплю ради матраса, водонагревателя и спокойной старости лет в тридцать.

Она хмыкнула. Разговор покатился дальше сам собой: про универ, про препода по матанализу, который третий год носит один и тот же галстук и, по слухам, с ним разговаривает. Про то, что сосиски в тесте в холле подорожали на десятку, и это преступление против студенчества.

С Лерой оказалось неожиданно легко, вот что странно. С людьми мне обычно тяжело: они либо что-то продают, либо что-то просят, либо готовятся кинуть. А тут сидишь, треплешься, и счетчик подозрительности в голове тикает еле-еле, на холостых.

Кофе принесли. Я отхлебнул и задал вопрос, который жег меня с самого коридора.

— Лера. Зачем тебе вся эта возня со мной? Камуфляж, кофе, я. Не слишком хлопотно?

Она помолчала, крутя серебряное кольцо на большом пальце. Взгляд ушел куда-то за окно, где по стеклу размазывалась осенняя морось.

— Я через это уже прошла, — сказала она наконец. — Все то, что у тебя сейчас. Когда видишь то, чего «не существует», и не понимаешь, что происходит. Когда молчишь, потому что скажешь — и поедешь в интересное заведение с мягкими стенами. Когда ты один против всего этого, без подсказок, вообще без ничего.

Голос у нее не дрогнул. Но кольцо она крутила все быстрее.

— Мне было шесть, когда я начала видеть. Родители таскали меня по психологам четыре года. Я быстро выучила главное правило: молчи. Даже когда очень страшно и молчать не хочется. Особенно тогда.

— И ты справилась сама.

— Методом проб и ошибок. — Она усмехнулась, но глаза остались серьезными. — Некоторые ошибки дорого обошлись. Так что да, Кротов. Когда я вижу человека, который тоже видит, и который пока живой и в своем уме… Нам, простым смертным с этим бонусом, надо держаться вместе. Одиночек Изнанка доедает первыми.

Я покрутил в пальцах ручку-мультитул. Батин подарок привычно лег в ладонь, помогая думать.

Логика железная. Двое видящих лучше одного видящего. Обмен информацией, взаимная подстраховка, разделение рисков. Если раскладывать как логистическую задачу, кооперация выгодна обеим сторонам.

А если не раскладывать… Просто приятно, что кто-то подошел первым. Ладно, это лирика, вычеркиваем.

— Согласен, — сказал я. — Держимся вместе. Тогда встречный вопрос, раз у нас тут союз. Что ты знаешь про магазин? Про «Продукты 24» в Чернопрудове. И про Директора.

Лера медленно качнула головой.

— Меньше, чем ты думаешь. Я знаю, что место старое и что оно… держит район. Как гвоздь держит доску. Знаю, что продавцы там надолго не задерживаются. — Она глянула на меня. — Ты, кстати, уже рекордсмен, поздравляю.

— Спасибо, тронут. А Директор?

— Про него не знаю почти ничего. И это само по себе о многом говорит. — Она отпила раф. — Пойми одну вещь, Кротов. Москва набита такими местами. Круглосуточные ларьки, старые библиотеки, переходы метро, которые ведут не туда, прачечные, где нельзя стирать белое после заката. И у каждого места свои законы и свои Правила. Универсального справочника нет. Я двадцать лет собираю свой, и там до сих пор дыры размером с Садовое кольцо.

— Собираешь куда?

Пауза длилась ровно полсекунды, но я ее заметил. Взвесила. Решила не говорить.

— В голову, — ровно ответила Лера. — У меня хорошая память.

Я мельком глянул на записную книжку, чей край высовывался из сумочки. Ага. А у меня хорошая память на паузы.

У выхода из ТЦ мы остановились. Морось перешла в нормальный дождь, фонари зажглись раньше времени, и в их свете новая куртка на мне блестела, как только что из кассы.

— Смену не проспи, рекордсмен, — сказала Лера, натягивая капюшон кожанки. — И запомни: камуфляж работает, только пока ты в него веришь. Ссутулишься, начнешь глазами бегать — никакая куртка не спасет.

— Осанка как средство обороны. Записал.

— Иронизируй-иронизируй. — Она шагнула под дождь, потом обернулась. — Кротов. Если ночью в твоем магазине случится что-то совсем странное… страннее обычного… напиши мне. Не геройствуй в одиночку.

— Поясни за «страннее обычного». У меня вчера покупатель расплатился монетами, горячими на ощупь, аж пальцы обжигали. И на монетах был кто-то подозрительно похожий на царя Петра.

— Вот видишь, у тебя уже есть шкала. — Уголок ее рта снова дрогнул. — Когда шкала сломается, тогда и пиши.

И ушла. Тяжелые ботинки простучали по мокрой плитке, черная фигура растворилась в толпе у трамвайной остановки.

Я постоял под козырьком, глядя ей вслед.

Итог дня по бухгалтерии: минус двенадцать тысяч, плюс камуфляж, наладил отношение с союзником. Или не союзник, а наблюдатель, тут пока непонятно. Лера знала больше, чем говорила, это читалось по паузам, по этому «в голову», по тому, как аккуратно она обходила подробности своей биографии.

Присматривается она ко мне. Проверяет, что я такое: полезный актив, случайный дурачок с чуйкой или потенциальная проблема.

Обижаться глупо. Я делал ровно то же самое.

У нас с ней, похоже, одна и та же профессиональная болезнь: здоровая паранойя. Хроническая форма, лечению не подлежит, зато проживем дольше окружающих.

Трамвай подкатил к остановке, звякнув на стрелке. Я поднял капюшон новой куртки и шагнул под дождь.

Через два часа смена. В Котю залить соляры, генератор накормить сосисками… в смысле, наоборот, генератор накормить солярой, в котю залить сосисок… не важно.

Нижний ящик жаждет своих особенных клиентов. Работаем.

Неделю спустя

Паранойя у меня не хобби, а рабочий инструмент. Как швабра.

За время, проработанное в магазе, я твердо усвоил: если что-то выглядит слишком нормальным, значит, ты просто плохо смотришь. Милая бабуля в час ночи может оказаться совсем не бабулей, а у котенка на крыльце может быть на две лапы больше положенного.

Поэтому, когда я начал замечать странности за Лерой, мозг привычно заработал на полную.

Наблюдение первое, вторник. Вика из ее свиты, та самая, что копирует Лерин стиль с точностью дешевого китайского реплики, проспала всю пару по матанализу. Не «клевала носом», как честный работяга вроде меня, а вырубилась намертво, лбом в конспект. Препод дважды ронял мел, она не шелохнулась.

Наблюдение второе, среда. Вика бледная, как молоко второй свежести. Синяки под глазами такие, что мои рядом с ними смотрелись легким макияжем. А я, между прочим, работаю ночами с нечистью и учусь на дневном. У меня на эти синяки лицензия.

Наблюдение третье, оно же самое интересное. Лера от Вики не отходила. Садилась рядом, придерживала за локоть на лестнице, поправляла ей шарф, касалась плеча. Для Снежной Королевы, которая держит все человечество на дистанции вытянутой руки, это была подозрительно бурная нежность.

И главное: сама Лера выглядела необычно бодрой. Никакой тебе аристократической бледности, почти светилась.

Калькулятор в голове сложил дебет с кредитом и выдал итог, от которого захотелось перекреститься кассовым терминалом.

У одной убывает, у другой прибывает. Баланс сходится. В ритейле это называется «пересортица», а в моей новой ночной реальности это называется куда неприятнее.

Энергетический вампир.

Я гонял эту мысль весь вечер за прилавком, машинально выравнивая шоколадки в идеальную линейку. Котя сидел на коробке и наблюдал за мной с выражением «опять хозяин поехал».

— Смотри, какая схема, Котя, — сказал я, двигая «Аленку» на миллиметр влево. — Заводишь свиту из подражательниц. Они липнут сами, добровольно, еще и счастливы. А ты их потихоньку доишь. Не досуха, аккуратно, чтобы восстанавливались. Возобновляемый ресурс. Консервы с самодоставкой.

Котя зевнул.

— Да, я тоже надеюсь, что ошибаюсь. Но ты прикинь: она сама сказала, что видит Изнанку с шести лет. Что выживала одна, без правил, без подсказок. А чем платят за такое выживание, а? Вдруг она сама давно уже не совсем… с нашей стороны прилавка?

Котя демонстративно принялся вылизывать лапу. Дескать, без сосисок не разобраться, расчехляй упаковку.

— И теперь ко мне присматривается. Девки наскучили, мужского мяса захотелось по акции…

Хуже всего было то, что Лера мне нравилась. Вот эта вот куртка на мне за восемь косарей, этот кофе, этот разговор про «держаться вместе»… А теперь выяснилось, что «держаться вместе» могло означать «держись поближе, обед».

Классика. Стоит один раз поверить человеку, и вселенная тут же выставляет счет с пенями.

Развязка наступила в четверг, на большой перемене.

Я шел через Стеклянный переход, галерею между «Грошкой» и «Литейкой». Место само по себе мерзкое: продувается насквозь, из окон вид на трубу ТЭЦ, а стекла дребезжат так, будто им тоже холодно.

Народу в галерее не было. Большая перемена, все внизу штурмуют буфет за сосисками в тесте.

Все, кроме двоих.

Вика полулежала на широком подоконнике, запрокинув голову к стеклу. Глаза закрыты, рот приоткрыт, рука свесилась плетью. Лицо серое, как мартовский сугроб.

Над ней стояла Лера. Она прижимала свой обсидиановый кулон к Викиной груди, прямо к сердцу, и не двигалась. Глаза закрыты, дышит тяжело, рвано.

Со стороны все выглядело так, будто Вика просто переутомилась и присела отдохнуть.

А от Викиного лица к кулону тянулась… дрянь. Полупрозрачная, черная дымка. Она вытекала струйками, как сигаретный дым в обратной перемотке, и по Викиной коже вслед за ней проступали тонкие черные прожилки, будто под кожей проложили паутину из туши.

Внутри у меня все обвалилось с грохотом товарного поддона.