Сыч отвел нас под навес. На перевернутом ящике лежал кусок оберточной бумаги с наспех начерченной схемой двора.

— Главные ворота здесь. Сразу за ними сани. Галерея идет вдоль левого склада, лестницы с обоих концов. У задней калитки проход в соседний двор. Там четверо, не считая Руднева. Может, и больше. Один у ворот, второй с лошадьми, еще двое внутри.

— Что еще приметить успел? — спросил Матвей Савельевич.

— Когда сани прибыли, в них уже лежал сундук. Сейчас еще два мешка загрузили, с чем — непонятно. Если Руднев не сегодня уходить собирается, значит, хочет нас обмануть.

Я заглянул в щель между досками. Во дворе один мужик подтягивал чересседельник на лошади, второй снимал тяжелый брус с ворот.

— К Аркадию Игнатьевичу пацана отправил сразу, как Руднева увидел, — продолжил Сыч. — Ответ вот-вот будет. Но если не придет до того, как ворота откроют, придется самим решать.

— Верно, — сказал Матвей Савельевич.

Я еще раз посмотрел на схему.

Ломануться разом через ворота и калитку проще всего. Но пока нас во дворе не видели, преимущество оставалось за нами, а как поднимем шум, то Руднев запрется внутри и станет отстреливаться. Именно этого дядя Аркадий и хотел избежать.

Мужик уже снял запорный брус и теперь возился со створкой. Возчик у саней подтягивал постромки.

— А чего нам вообще во двор лезть? — спросил я.

Сыч повернул голову:

— В смысле?

— Пускай сами выходят. Первый откроет ворота и шагнет наружу. Берем его здесь, за углом. По возможности тихо. Матвей Савельевич идет к лошадям, а мы с тобой следом снимаем возничего, пока он не понял, что произошло.

Я ткнул пальцем в заднюю калитку.

— Рыжий с Монахом внутрь пока не суются. Берут того, кто попробует уйти через задний ход, и держат дальнюю лестницу. Бурый остается снаружи у прохода. Шлыков с Костей и остальными перекрывает улицу и соседний двор.

Матвей Савельевич нахмурился над схемой.

— А те двое, что внутри?

— Раньше времени их пугать не стоит. Сначала двор, потом уже пойдем на лестницы.

Сыч несколько мгновений молчал, потом кивнул.

— Добре, кажись, годится. Тогда так и делаем. На каждого выходит по человеку. Навалились, связали, передали назад. Потянется за оружием — ломайте руку, бейте, душите. Стрелять только в крайнем случае.

Рыжий уже открыл рот, но вернулся посыльный и передал Матвею Савельевичу сложенную записку. Рогов развернул ее к слабому свету далекого фонаря.

— Руднева брать живым.

Сыч кивнул.

— Матвей Савельевич, предупредите всех. По вашему сигналу начинать станем.

Минут через пять Рогов махнул рукой.

— По местам.

До угла склада добрались вместе. Во дворе звякнула цепь. Створка ворот дрогнула и поползла внутрь.

Сыч поднял два пальца. Первый вышел наружу спиной к нам. Он потянулся, собираясь отворить вторую створку, и только тогда заметил движение сбоку.

Его рука тут же нырнула под полушубок.

Сыч врезался в него плечом. Мужик ударился о ворота, но на ногах удержался. Я перехватил кисть, уже сжимавшую рукоять револьвера, и заломил ее вверх. Матвей Савельевич подхватил с другой стороны, зажал рот ладонью, дернул за угол и коротко ударил.

Мужик обмяк и стал заваливаться на мерзлую землю.

— Держу.

Костя из группы Шлыкова уже был рядом. Подхватил оглушенного под мышки и утащил в темноту.

Во дворе ничего не изменилось. Возничий у саней даже головы не поднял.

Сыч посмотрел на меня. Я кивнул, и мы проскользнули внутрь.

До лошадей оставалось немного. Возчик присел, распутывая вожжи. Несколько шагов мы прошли спокойно, но одна из лошадей почуяла чужих, подняла голову и фыркнула.

Мужик обернулся, глаза расширились, а рука полезла под одежду. Я был ближе и успел первым. С разбегу пробил ему в скулу.

Тот охнул и опустился на одно колено. С другой стороны подлетел Сыч и взял его в захват.

— Тихо, — прошипел на ухо. — Дернешься, башку сверну, как кутенку.

Матвей Савельевич уже держал лошадь под уздцы и выводил сани к воротам. Костя скользнул во двор, принял у нас возничего, вставил кляп и принялся вязать.

Пока все шло, как и задумано, но тут хлопнула дверь склада.

Мы с Сычом обернулись. На пороге появился третий. Сделал шаг, увидел, что сани исчезли, а потом заметил и нас.

— Савва Ильи…

Договорить он не успел.

Сыч рванул вперед, врезался в него всем корпусом, и оба влетели на склад. Что-то загрохотало, донеслись сдавленные ругательства.

С заднего двора раздался свист, это Рыжий с Монахом заняли позицию. И почти сразу наверху застучали сапоги.

— Вот теперь услышал, — процедил я, рванул во всю прыть, пересекая двор, и нырнул на склад.

Под потолком качалась керосиновая лампа. В тусклом свете громоздились штабеля ящиков, мешки и связанные тюки. Между ними тянулись два узких прохода.

Сыч уже упирался коленом в спину крепкого детины и затягивал ремнем его руки.

— Наверх, Андрюха!

Я бросился к лестнице. На галерее появился Руднев. В левой руке он держал кожаную папку, в правой револьвер.

С другого конца поднимался Семен. Савва переводил взгляд с него на меня, кажись узнавая.

— Вот и свиделись.

— Оружие на пол, Савва!

Руднев отступил к двери.

— А где ваш третий? Тунгус, который?

— Жив и здоров, — зло бросил Семен. — Тебя добрым словом поминает.

— Стало быть, плохо я целился тогда.

Я увидел, как Рыжий медленно поднимает револьвер.

— Живым, Сема.

— Да помню я.

Руднев кажись только этого замешательства и ждал. Он выстрелил в Семена и рванул в дверь. Рыжий качнулся к перилам. Пуля прошла аккурат над левым ухом и выбила щепу из бруса за его спиной.

— Вот теперь я тебя, паскуда, — ощерился Семен, — точно возьму. Живым велено — живым и возьму.

Мы бросились следом. Савва захлопнул дверь и опрокинул за ней ящик, но толком забаррикадироваться не успел. Семен плечом вышиб преграду.

Снова грохнул выстрел. Руднев стрелял почти не целясь. Следом на нашем пути полетели мешки, которые пришлось перескакивать.

Я кивком показал Рыжему на соседний проход галереи. Если он обойдет с той стороны, то дальняя лестница окажется отрезана.

Савва понял то же самое. Он нырнул в небольшую конторку над складом и попытался захлопнуть дверь, но я успел раньше. Врезался плечом, створка распахнулась.

Внутри стояли стол, шкаф и железная печь. Одно окно выходило на крышу склада, второе во двор. Внизу должен был быть Монах. А на крыше уже мелькнула тень Кости.

Руднев опять оказался в ловушке.

— Вот и набегался, Савва Ильич. Бросай оружие.

Он глянул на печь и красневшие угли в ее топке. Потом на папку, которую все еще не выпускал из руки.

— Не дури, Руднев.

— Дорога, говоришь, моя кончилась? — процедил он. — А ты все такой же горячий, Громов.

— Револьвер на пол, — раздался сзади голос Рыжего. — Тебя живым велели взять. А вот про сохранность шкуры распоряжений не было.

Савва посмотрел на Семена, на меня, потом на окно.

Снаружи по стеклу дважды негромко стукнул стволом Костя.

Плечи Руднева опустились. Револьвер медленно пошел вниз.

— Папку на стол. Медленно, — продолжал я.

Грохнул выстрел. Руднева развернуло, на левом плече сразу стало расползаться темное пятно. За шкафом дрогнула узкая створка, которой я, как назло, раньше не заметил. В щели мелькнуло лицо.

Произошло это быстро, но Савина успел узнать.

Тот самый Сергей Николаевич из телеграфной партии, которого мы когда-то после проверки отпустили. В руке у него был пятизарядный «бульдог». Савин понял, что первым выстрелом Руднева не убил, и снова начал целиться.

Я выстрелил раньше.

Пуля угодила в край потайной двери. Савин отшатнулся, но нажать на спуск успел.

Семен сбил Руднева с ног. Потому вторая пуля его не задела, а прошила спинку стула и со звоном выбила искры из железной печи.

Рыжий ухватил Савву за ворот и стал оттаскивать в безопасное место.

После Ульмы поводов прикончить Руднева у Семена имелось предостаточно. Но сейчас он спасал эту паскуду.

— Не для того мы тебя столько искали, чтобы ты вот так подох, — процедил Рыжий, прижимая ладонь к окровавленному плечу. — Лежи смирно.

А я уже рванул к створке за шкафом. За ней оказался тесный проход между стенами двух складов. Потолок низкий, идти приходилось пригнувшись. Почти ничего не видно, только впереди в слабом свете мелькнула спина Савина.

— Сыч! Справа! — крикнул я за спину и полез дальше.

Савин обернулся. Проход озарила яркая вспышка. Пуля просвистела возле головы и ушла назад. Почти сразу за спиной звякнуло стекло и свет погас. Савин попал в лампу, освещавшую конторку.

Стало совсем темно, я прижался к стене. Савин еще раз выстрелил вслепую. Потом после вспышки поняв, где я теперь нахожусь, снова нажал на спуск.

Щелчок, теперь похоже пустой.

Палить на звук я не стал. По всему выходило, Савин должен рвануть во двор, а там Монах и люди Шлыкова. Я замер, прислушался, но ни шагов, ни скрипа досок не различил.

Затаился гад. Я сместился в сторону и медленно двинулся вперед.

Шаг, еще один и тут из темноты прилетел удар по руке.

«Смит-Вессон» вылетел и загрохотал на полу. Следом тускло блеснул нож. Я шарахнулся назад, и лезвие с глухим стуком вошло в деревянную стену рядом.

Выхватил свой бебут, но второй выпад полностью парировать не успел. Нож Савина распорол полушубок, бок обожгло болью.

Зацепил все-таки, паскуда.

Я поймал кисть Савина с ножом, но тот с размаху впечатал свой лоб мне в лицо. Перед глазами поплыло. Успел только тряхнуть головой, как мы сцепились и ударились о стену. В такой тесноте длинным клинком особенно не размахнешься. Но кое-как я умудрился полоснуть Савина бебутом по бедру.

Тот же врезал мне в грудь коленом.

Воздух разом вышибло.

Пока я пытался вдохнуть, Савин оторвался. Сделал несколько шагов, пнул стопку пустых ящиков, и загородил ими проход.

Пока я лез через них, впереди уже хлопнула створка дверей.

Как выяснилось, проход этот выводил на чердак соседней пристройки. И когда я туда выбрался, первое, что увидел, — распахнутое слуховое окно.

Высунул голову наружу. Савин к тому времени уже спрыгнул на широкий навес и, заметно прихрамывая, перебирался по нему к соседнему двору.

Снизу бежали двое наших. Я увидел Сыча.

— Где он, Абиссинец? — задрал он на меня голову.

— Туда ушел! Хромает!

— Добре, разберемся, возвращайся обратно.

Я снова полез по узкому проходу, и по дороге подобрал оброненный револьвер.

Семен сидел возле Руднева, прижимал к его плечу свернутую тряпицу. Савва был в сознании, но бледен.

— Добить решили? — зашипел он, увидев меня.

— Если бы решили, — ответил Семен, — ты бы уже отошел на тот свет.

Я разрезал рубаху возле раны и осмотрел ее. Пуля вошла сзади выше лопатки и вышла через верхнюю часть плеча. Крови было порядочно, но толчками она не била. Значит, шанс сохранить Руднева живым имелся.

— Руку назад ему не заводи, Сема. Спереди вязать будем.

Рыжий покосился на меня.

— А ты сам чего кривишься?

— Ножом зацепило.

Он заметил распоротый полушубок и выругался, в это время в дверь заглянул Сыч.

— Двор чист. Четверых взяли. Тот, что у ворот, пока не очухался. Остальные целы, и наши тоже.

Со стороны улицы донеслись голоса и настойчивый стук в ворота.

— Городовые, — пояснил Сыч. — После такой пальбы иначе и быть не могло. Бумаги нужные у Шлыкова имеются, сам разберется.

Я поднял с пола кожаную папку, а Руднев проводил ее взглядом.

— Вот ее, значит, спасал?

Савва нахмурился.

В папке лежало довольно много бумаг. Станционные ведомости. Возле названий были числа и короткие пометки: «две исправны», «одна на починке», «смена после полудня».

Отдельно перечислялись закрытые дороги, карантинные заслоны и объезды.

Платоно-Александровская и Григорьевка отмечены на схеме крестами.

Дальше нашлись два пропуска через ветеринарные заслоны. Один заполнен на имя незнакомого возничего. Второй чистый, зато внизу уже стояли подпись и печать, можно вписать любого.

Подошел Матвей Савельевич. Повертел документ возле лампы.

— Гляди, как оформлено. Все по правилам. Сразу и не подкопаешься.

— Печать настоящая?

— С виду да, а там кто его знает?

На последнем небольшом листке стояла одна строка:

«Северный заслон. К 4 ч.»

Ни числа, ни фамилии. Я показал записку Семену.

— Четыре утра что ли?

— Или четыре дня.

Руднев отвернулся.

— Значит, утра, — сказал я.

Снаружи открывались ворота. Вскоре послышался голос Аркадия Игнатьевича.

Дядя поднялся в контору, снял перчатки и поставил лампу на стол.

— Кто стрелял?

— Савин, — ответил я. — Тот самый, из телеграфной партии. Ушел раненым. Шлыков с группой его ищет.

— Кого еще взяли?

— Четверых, Аркадий Игнатьич, — доложил Матвей Савельевич. — Все живы, говорить могут. Ну и этот, — он кивнул на Руднева.

Аркадий Игнатьевич поставил рядом с Саввой табурет и присел.

— Савва Ильич. Вот и свидеться у нас получилось, — дядя посмотрел на простреленное плечо. — А ведь могли обойтись без этого.

— Это вы у Савина спросите, — скривился Руднев.

— Спрошу. Как только поймаем.

Аркадий Игнатьевич осмотрел повязку.

— Фельдшера вызвали?

— За дежурным из крепостного лазарета уже отправили. — Ответил Рогов.

— Хорошо. После осмотра перевезем.

Дядя взял папку и стал просматривать бумаги. На листке с пометкой «К 4 ч.» задержался дольше всего.

Вскоре пришел фельдшер. Рану Рудневу промыли, перевязали, руку уложили на перевязь.

— Пуля прошла навылет, кость, похоже, не задета. Жить будет, но за раной наблюдать надо.

— Обязательно понаблюдаем, — кивнул дядя.

Потом фельдшер занялся мной. Порез на боку оказался неглубоким. Его он промыл и наложил тугую повязку.

Руднева перевели в красильную мастерскую через один двор. Посадили на стул спиной к стене, руки связали спереди.

За дверью остались Сыч с Монахом. В комнате дядя оставил Матвея Савельевича и нас с Семеном.

Аркадий Игнатьевич разложил бумаги перед Рудневым.

— Ну-с, пожалуй, начнем. Откуда этот бланк с печатью?

Савва прикрыл глаза и отвернулся.

— Послушай, Руднев. Тебя только что пытался убить собственный подельник. Грехов за тобой и без того на хороший срок набралось, а может и на петлю. Поверь, на этот раз выкрутиться не выйдет. Не трать ни свое, ни наше время.

Руднев открыл глаза.

— А что вы предлагаете?

— Свободу точно не предлагаю.

— Тогда и говорить не о чем.

Аркадий Игнатьевич спокойно собрал бумаги обратно в папку.

— Хорошо, — поднялся он.

А Руднев нахмурился, удивившись.

— И все?

— На сегодня да. Передадим тебя жандармам вместе с бумагами и остальными задержанными. Посадят до следствия по твоим грехам. Только вот интересно, Савва Ильич: сколько ты проживешь в общей камере? Руки у твоих покровителей длинные. Ты это лучше меня знаешь.

Дядя натянул одну перчатку.

— Стойте.

Аркадий Игнатьевич обернулся.

— Какие условия? — спросил Руднев.

— Уже сказал, что свободы не будет.

— А защита?

— Смотря что расскажешь. В рапорте отмечу, чем ты делу помог. Если сведения окажутся полезными, позабочусь, чтобы наказание ты отбывал там, куда твои бывшие друзья не дотянутся.

— Мало этого.

Дядя пожал плечами.

— На нет и суда нет. Сам выбирай.

Он уже повернулся к двери. Руднев долго смотрел ему в спину, потом кивнул на папку.

— Через меня эти бланки проходили.

Аркадий Игнатьевич снова снял перчатку и вернулся к столу.

— Сколько?

— Пять или шесть за последние две недели. Точнее там записано.

— Кому выдавал?

— Курьерам. Возчикам. Тем, кого надо было провести через ветеринарный заслон без долгого досмотра.

— Что везли?

— Разное.

Дядя молчал, ожидая продолжения, а Руднев поморщился:

— Дважды фураж. Еще один раз ящики под видом аптекарских припасов. Что внутри, не знаю.

— А фураж?

— Овес и жмых.

— Обычные?

Савва отвел взгляд.

— Мне вскрывать не велели.

— Но догадываешься с чем дело имел?

Руднев тяжело вздохнул и дальше дело пошло быстрее.

Он рассказал, что через его людей нанимали возчиков, снимали склады, меняли лошадей и передавали документы. Два заказа касались пожаров на фуражных дворах. Исполнителей искали посредники Руднева. Где именно должны были гореть склады, Савва якобы не знал: один в станице, второй где-то на тракте.

— Козловская? — спросил я.

— Может быть. Я только посредник.

— А скот? Больные звери?

— Было два обоза с овсом. Разошлись по краю. И еще пару десятков ящиков с мелкими грызунами перевозили. Потом их передали каким-то людям на берегу Ханки.

— Для чего? — спросил Аркадий Игнатьевич.

Руднев невесело усмехнулся.

— Для чего… Все из-за вашей чугунки, будь она неладна.

Дядя подвинул к нему список со станциями.

— Кто собирал эти сведения?

— Мои люди. Часть получили от смотрителей за деньги. Остальное проверяли сами.

— По чьему приказу?

— Поручения и деньги приходили через связного. Заказчика я не знал.

Аркадий Игнатьевич посмотрел прямо на него.

— Петр Валерианович Ставров тебе знаком? Коллежский асессор. Старший делопроизводитель особого отделения канцелярии Приамурского генерал-губернатора.

— Нет.

Он едва заметно отвел глаза.

— Брешешь, Савва. В Хабаровке вы встречались не раз. Исходящие номера. Приемные журналы. Повторная передача.

Руднев опять тяжело вздохнул.

— Тогда защита мне понадобится не только от Савина.

— Говори все, что знаешь. После решим, что можно сделать для твоей продажной шкуры.

И Савва сдался.

Первые указания от Ставрова он получил еще в Хабаровке. Тот объяснил, кого можно купить, какие дороги подготовить, где временно держать груз и какие сведения собирать. Мелкие поручения потом приходили через разных посыльных.

— Савин — настоящее имя? — спросил дядя.

— Не знаю. Для меня Сергей Николаевич. Иногда его называли Савицыным.

— Зачем ваш соглядатай весь вечер водил за собой наблюдение? — спросил Аркадий Игнатьевич.

Савва промолчал.

— Трижды мог оторваться и не сделал этого.

Руднев потер связанное запястье.

— Мне сказали, что за Громовым и Бирюковым пойдут ваши люди. Надо было понять, сколько их и насколько близко вы подобрались.

— Ты знал, что нас приведут именно сюда?

— Допускал. Думал, в соседнем дворе вас встретят наши, а я тем временем уйду.

Семен хмыкнул.

— А вместо этого сам тут спрятался и Савина за шкаф посадил.

Руднев ничего не ответил.

Аркадий Игнатьевич задумчиво провел пальцем по краю стола.

— Теперь ясно. Когда Ставров понял, что мы идем по твоему следу, спасать тебя он не собирался. Ты понадобился ему как приманка. Привести сюда наблюдение, стянуть в Миллионку моих людей. Пока мы занимались тобой, он получал свободное время для какого-то другого дела.

Савва смотрел исподлобья.

— Потому Савин и ждал до последнего, — продолжил дядя. — Раньше тебя убить нельзя было: ты еще должен был привести нас сюда. А потом он собирался убрать тебя и уйти с бумагами. Только не учел, что ты куркуль и папку из рук выпустить не пожелаешь.

Руднев помолчал.

— Вот сволочи.

— Именно так.

Аркадий Игнатьевич нахмурился.

— И думаю, нас отводили от чего-то поважнее.

В дверь постучали, Сыч передал дяде записку, а тот развернул и поднял взгляд.

— Ставров все еще в управлении.

Руднев заметно побледнел.

— Который час?

Рыжий достал часы.

— Двенадцать тридцать семь. А тебе чего?

— К четырем дорога должна быть готова. Сам выезд назначали позже.

— Какой выезд? — резко спросил Аркадий Игнатьевич.

— Из Владивостока, на север.

Дядя открыл папку и вытащил листок.

— «Северный заслон. К 4 ч.». Это оно?

Руднев кивнул.

— Мне велели проверить дорогу к четырем утра. Заслоны, объезды, сменные пары. Сказали, что сани не будут задержаться ни на одной станции.

— Чьи это сани?

— А кто поедет из Владивостока в Хабаровку с охраной и дорожной канцелярией?

— Унтербергер, — произнес я и придвинул чистый пропуск, — и его именно для этого дела выправили?

— Да, — Руднев кивнул, отведя взгляд.

Теперь складывалось, эти паразиты собирались организовать липовый заслон. При этом любая проверка подтвердила бы его подлинность. Оказалось, что они подготовили все от бумаг, до одежды. И охрана, которая будет ждать возможное нападение из леса, в данном случае вполне себе может проморгать хорошо организованный липовый заслон.

— Где? — резко спросил дядя.

— Не знаю. Все необходимое я передал на старый фуражный двор за северной заставой. Сани, лошади, одежду, даже разобранный шлагбаум. Дальше работали уже без меня.

Руднев помолчал.

— Было еще поручение насчет портфеля при Унтербергере. Коричневая кожа, две застежки. Если забрать не получится, велено уничтожить.

Я посмотрел на дядю. Выходит, его превосходительство вез какие-то бумаги, ради которых и затевалась вся эта история.

— Вот теперь и остальное сходится. — кивнул Аркадий Игнатьевич, — падеж скота, пожары и карантины затевались не только ради смуты на границе. Им понадобилось заставить власти перекрывать дороги, ставить заслоны, менять маршруты и навести беспорядок. И под этим соусом убрать Унтербергера, сорвать крепостные работы во Владивостоке, а главное задержать или вовсе нарушить планы по началу строительства железной дороги.

— Проверю время выезда. — поднялся Матвей Савельевича, и получил кивок дяди удалился.

Пока Рогова не было, Аркадий Игнатьевич продолжал допрос по всей цепочке. Руднев как оказалось знал не мало.

Матвея Савельевича не было порядком сорока минут. Вернулся он вместе со Шлыковым. По их лицам сразу стало понятно, что хороших вестей они не принесли.

— Савина потеряли, — сказал Шлыков. — Ушел через Миллионку. Местные ему помогли. Через китайские бани провели, а там несколько выходов на разные улицы.

Дядя тихо выругался, а Рогов добавил:

— Это еще не все.

— Савельич, не тяни.

— Выезд его превосходительства перенесли.

Аркадий Игнатьевич резко поднял голову.

— На когда?

— На четыре утра. Изначально собирались трогаться на рассвете. Теперь велено быть готовыми к половине четвертого. Двое саней пойдут через северную заставу.

— Кем велено?

Матвей Савельевич посмотрел на него.

— Старший делопроизводитель Ставров распорядился.

В комнате стало тихо.

Аркадий Игнатьевич достал часы. До выезда Унтербергера оставалось около двух часов сорока минут.