Мы с Семеном переглянулись. С плаца еще расходился народ. Кто-то обсуждал награждение, возле саней толкались нижние чины, доносился смех. Свои шинели мы отдали Матвею Савельевичу и накинули полушубки. Рыжий поправил папаху и устроился в санях.

Винтовок при нас, конечно, не было. По городу с ними таскаться было бы глупо, да и для сегодняшней задачи они не особо подходили. При мне были привычный «Смит-Вессон» и бебут. У Семена набор такой же.

— По Светланской едем открыто, потом в управление. Никуда не торопимся, — тихо проговорил Матвей Савельич.

Сани тронулись и неспешно покатили по городским улицам. Мы старались вести себя естественно, словно только что получили награды, как оно и было на самом деле, но за происходящим вокруг следили внимательно.

Первого, кажется, я срисовал возле книжной лавки. Человек в серой шапке стоял к нам спиной и будто разглядывал выставленные книги. Но я в стекле на миг поймал его взгляд, направленный на наши сани.

Может, показалось. А может, и нет.

На следующем перекрестке извозчик в потертом армяке сначала пропустил нас, а потом тронулся следом.

Тоже пока ничего.

В лагере нас отучали цепляться за одно лицо. Наставник вдалбливал: ежели соглядатаи работают группой, то могут передавать тебя по цепочке. Память Добрецова подсказывала искать не конкретного человека, а повторение: одинаковый с нами темп, такое же направление движения и тех, кто будто случайно оказывается там, где ему вроде бы делать нечего.

Через пару улиц я снова увидел того извозчика. Теперь он стоял впереди и поправлял постромку. Как и когда успел нас обогнать, я не заметил.

Возле табачной лавки молодой приказчик купил газету. Развернул, посмотрел поверх листа на наши сани и тут же сложил обратно.

Семен рядом громко рассказывал Матвею Савельевичу, как правильно носить награды.

— Нет, вы поглядите, Матвей Савельевич. Вот я вам говорю, перевесить надо непременно. Ну это же никуда не годится!

Я улыбнулся. Рыжий, несмотря на свое представление, тоже все подмечал, но продолжал играть выбранную роль.

— Андрюха, ну хоть ты-то скажи. Вот гляди, у тебя все по уму, а у меня…

— Сема, угомонись ради Бога. Успеешь еще повесить как нужно.

Возле временного войскового управления Матвей Савельевич остановил сани. Я слез первым.

На противоположной стороне улицы серой шапки уже не приметил. Зато возле столба торчал совершенно другой человек в темном тулупе. Мальчишка-посыльный, которого я видел еще возле плаца, пробежал вдоль ограды и свернул за угол. Еще чуть дальше здоровенный бородатый грузчик волок на плече какой-то тюк.

Матвей Савельевич привязал вожжи.

— А вот и первый, — тихо произнес он. — И, похоже, не один.

С наградными бумагами управились быстро. В канцелярии сверили фамилии, выдали выписки, после чего мы расписались в ведомости.

— Вас просили после оформления зайти в соседнюю комнату. Какие-то вопросы имеются по последнему донесению, — сказал чиновник.

В соседнем помещении находились трое. Аркадий Игнатьевич стоял у окна, заложив руки за спину. За длинным столом перебирал бумаги пожилой мужчина с седыми бакенбардами и петлицами на сюртуке, а паренек помоложе, в суконной куртке ветеринарного ведомства, что-то старательно записывал в раскрытую тетрадь.

Дядя увидел меня, кивнул и указал на сидевших:

— Проходите, Андрей, знакомьтесь. Старший ветеринарный врач, коллежский асессор Федор Карлович Лебедев. А это его ученик, Георгий Соловьев.

На столе перед ними лежал ворох донесений и рапортов. Лебедев поправил пенсне, внимательно оглядел нас и оперся ладонями о стол.

— Андрей Громов, правильно понимаю?

— Так точно, Федор Карлович.

— Подходите ближе. Ваше сообщение из Лончаково мы изучили. Хотим кое-что уточнить.

Я в который раз рассказал по порядку: про зайцев, лису и коня, сломавшего ногу после ее нападения, про падеж лошадей, Платоно-Александровскую и скот в Григорьевке.

Ветеринар слушал внимательно, потом отложил карандаш.

— Пока одной болезнью все это объяснить никак не получается. Более того, думается мне, причин несколько.

Аркадий Игнатьевич посмотрел на него.

— Что предлагаете?

— Случайностью происходящее уже не выглядит. Тут явно имеется сторона, которой падеж скота выгоден. Потому проверки нужно проводить малыми группами и сразу в нескольких местах. Соберем одну большую, да еще с охраной, через неделю весь край будет знать, где она находится. А заинтересованные люди успеют следы замести, например перегнать больную скотину черт знает куда.

— Вроде все дельно говорите, Федор Карлович.

Дверь открылась, и в комнату вошел мужчина лет сорока. Неброский серый сюртук сидел на нем хорошо, на воротнике поблескивали петлицы с серебряным шитьем. Волосы русые, на висках уже пробивалась проседь. Лицо совершенно обычное, разве что подбородок узковат.

Он вежливо извинился за опоздание, положил на край стола плотную папку и снял правую перчатку. Левая так и осталась на руке.

— Петр Валерианович Ставров, — представил его Аркадий Игнатьевич. — Старший делопроизводитель. Прибыл из Хабаровки.

Ставров слегка кивнул.

— Те самые казаки?

— Они, — подтвердил дядя.

— Поздравляю с наградами.

— Благодарствуем, ваше высокоблагородие, — ответил я, мельком глянув на его классные знаки различия.

Ставров сел ближе к Соловьеву. После недолгого обсуждения решили сформировать три небольшие подвижные партии. В каждой ветеринар или старший ученик, помощник, писарь и несколько человек охраны. Одни пройдут по почтовым конюшням, другие проверят рогатый скот, третьи фуражные склады и места, откуда поступали сообщения о больных зверях.

— Продажу подозрительного скота нужно запрещать, — перечислял Лебедев. — Больных отделять. Свежие туши вскрывать на месте. Обязательно проверять корм, соль и воду.

— И поставщиков кормов, — вставил Ставров.

— Разумеется.

Соловьев потянулся к какой-то бумаге на столе.

— Это подшить к сорок седьмому входящему?

— К сорок девятому, — негромко поправил Ставров. — Сорок седьмой — повторная передача из Никольского.

Соловьев посмотрел в журнал.

— Здесь время получения укажите отдельно, — продолжил Ставров. — Если распоряжение передано второй раз, должно быть видно, когда пришел первоначальный экземпляр и когда подтверждена повторная передача.

Перо заскрипело, и меня тут будто кольнуло.

Вспомнилась Вера Ланская, певица в Хабаровке, к которой дядя водил меня под видом приказчика. Она рассказывала о человеке, несколько раз приходившем вместе с Рудневым. Образованный, лет сорока, с виду чиновник. Русые волосы с проседью, узкий подбородок. И слова почти те же: исходящие номера, приемные журналы, повторная передача, станционные дежурные.

Фамилия только не сходилась. Но Вера и сама предупреждала, что расслышала плохо: то ли Савин, то ли Савицын.

Я снова посмотрел на Ставрова.

Возраст, волосы, подбородок сходились. А на левой руке все это время оставалась тонкая кожаная перчатка. Вера тогда назвала еще одну примету: у того человека не хватало кончика мизинца.

Я перевел взгляд на дядю. Аркадий Игнатьевич по-прежнему стоял у окна и слушал ветеринара. Только портсигар, который до этого лениво вертел между пальцами, теперь неподвижно лежал в ладони.

Похоже, он тоже вспомнил слова Ланской.

Ставров, казалось, ничего не замечал.

— Громов, вы от Платоно-Александровской каким трактом вышли?

Я объяснил.

— Карантинный объезд далеко от основного пути?

— Версты две с лишним.

— Служебные сани проходят?

— Проходят.

— А гружёные пройдут?

— Если снега много не заметет.

Он кивнул.

— Где после Камня-Рыболова можно получить сменную пару?

Теперь мне стало совсем не по себе. Все еще могло объясняться его службой. Здесь как раз разбирали падеж, карантины и состояние трактов. Только что-то вопросов становилось многовато.

— На каждой станции по-разному, — ответил я. — Мы ехали не казенной партией.

— Разумеется. Его превосходительству вскоре возвращается в Хабаровку. Канцелярии необходимо заранее понимать состояние дороги.

Аркадий Игнатьевич наконец открыл портсигар, достал папиросу и тут же, словно передумав, убрал обратно.

После нас должны были заслушать какого-то станционного служащего. Лебедев раскрыл следующую бумагу, и стало понятно, что мы здесь больше не нужны.

Я поднялся.

— Разрешите идти?

— Идите, — кивнул врач.

Мы с Семеном вышли в коридор. Дядя задержался на полминуты, что-то сказал ветеринару и вышел к нам.

Возле лестницы нас ждал Матвей Савельевич. Дядька прошел мимо меня, даже не взглянув.

— Матвей, — бросил он негромко, — того, в сером сюртуке, сегодня без присмотра не оставляйте.

Тот лишь кивнул. Объяснений ему не потребовалось.

Мы двинулись вниз.

Я дождался, пока Семен с Матвеем Савельевичем окажутся на несколько ступеней впереди, и придержал дядю за рукав.

— Вы вспомнили?

Аркадий Игнатьевич покосился на меня.

— Ланскую? Еще когда он про повторную передачу заговорил.

— И перчатка, — тихо сказал я. — Вера рассказывала, что у незнакомца не хватало кончика левого мизинца. Ставров левую перчатку так и не снял.

— Потому и присмотр поставил. Но слова Ланской к делу не пришьешь. Далеко она, да и светить ее пока не следует. К тому же, если Ставров действительно тот, о ком мы думаем, спугнем сейчас и потеряем отличную зацепку.

Дядя задерживать меня не стал.

— Дальше с Матвеем, все по прежнему порядку, — сказал он и хлопнул меня по плечу.

На улице было морозно. Семен и Рогов ждали меня возле саней. Мы забрались на свои места, и Матвей Савельевич взял вожжи.

Тут я вспомнил о письме, которое Овсянников передал перед выездом из Лончаково. За всей последней суматохой это поручение совсем вылетело из головы.

— Матвей Савельевич, у меня еще одно поручение имеется. От нашего атамана.

Он обернулся.

— Какое?

Я вытащил из внутреннего кармана сложенный листок с адресом.

— Глеб Маркелович передал письмо, велел во Владивостоке занести вот сюда и вручить лично. Я думал после управления это сделать. Нас от дела не шибко отвлечет?

Матвей Савельевич прочитал адрес и вернул записку.

— Нет. Даже удобно. Отсюда совсем недалеко, и улица людная.

— Тогда завезем?

— Завезем, конечно. Кому письмо-то?

— Не знаю.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Как это так?

— Овсянников дал запечатанный конверт и адрес. Сказал только вручить лично. Больше ничего.

Матвей Савельевич тронул вперед.

— Значит, сперва письмо. Потом лавки и трактир. Для хвоста так даже лучше.

До нужного места ехали недолго. За квартал Матвей Савельевич притормозил.

— Здесь выйдете. Я дальше проеду и развернусь. К самому дому подвозить не стану.

— Почему?

— Тот, кто весь день идет за вами, должен видеть почти праздную прогулку.

Мы с Семеном спрыгнули с саней.

— Долго там не засиживайтесь, — добавил он. — Передали и назад.

— Понял.

Дом оказался небольшим, но добротным. Не особняк, обычный городской дом с резными наличниками и высоким крыльцом.

Я еще раз сверился с запиской Овсянникова, проверил номер, поднялся и постучал.

Дверь открыла женщина лет тридцати с небольшим.

— Доброго здоровья, сударыня. Мне велено передать по этому адресу письмо от Глеба Маркеловича Овсянникова.

Женщина изменилась в лице.

— От Глеба?

Вот тут до меня, кажется, дошло.

— Вы родственница Глеба Маркеловича?

Она слегка улыбнулась.

— Елизавета Сергеевна Овсянникова. Его жена.

Я едва удержался, чтобы не глянуть на Семена.

— Андрей Громов, — представился я и протянул конверт. — Глеб Маркелович просил вручить вам лично.

Услышав мою фамилию, она тепло улыбнулась.

— Так вы тот самый Громов? Глеб о вас писал. Проходите, что же вы на морозе-то стоите.

Из соседней комнаты тут же выглянул мальчишка, а следом девочка помладше.

— Маменька, кто там?

— Маркел, не мешай. Казаки письмо от батюшки вашего привезли.

Пока Елизавета Сергеевна вскрывала конверт, дети принялись разглядывать награды, выглядывавшие из-под наших распахнутых полушубков.

— Дяденька, а эта медаль за что?

— Наташа! — одернула ее мать.

— Ничего, ничего, — улыбнулся я. — Эта за охрану границы.

— А первая?

— А первая за спасение жирафа в жаркой Африке, — встрял Сема.

— Что, в самой всамделишной Африке? — округлила глаза девочка.

— Наташа… — снова одернула ее Елизавета Сергеевна.

Маркел выглядел не по годам серьезным.

— Папа нам писал, что он атаман теперь.

— Есть такое, — кивнул Семен.

— Он же всей станицей командует?

— Не только. Ваш отец отвечает за станицу, казаков и их семьи.

— А вы ему подчиняетесь?

— Так и есть, — ответил я.

Мальчик немного подумал.

— Он строгий атаман?

Перед глазами почему-то возник Овсянников ночью в правлении, ожидающий возвращения разъездов.

— Строгий, — сказал я. — Но справедливый.

Елизавета Сергеевна дочитала письмо и аккуратно его сложила.

— Передадите ему ответ?

— Обязательно.

Она достала бумагу. Маркел побежал за чернилами, а Наташа за каким-то рисунком.

Семен наклонился ко мне.

— Видная у Глеба Маркеловича супруга.

— Тише ты.

— А чего? Я ничего плохого не сказал.

Через четверть часа нам вручили ответное письмо и сложенный детский рисунок. Мы попрощались и направились к Рогову, который ждал дальше по улице.

У самого угла Семен легонько прихватил меня за локоть.

— Не вертись, Андрюха.

— Что?

— Серой шапки уже нет. Гляди, у водовозной бочки, в рыжем башлыке. Нас уже другому соглядатаю передали.

Ну вот. Похоже, наука, вбитая в учебном лагере, даром не пропала.

Мы дошли до саней и тронулись дальше. Матвей Савельевич остановился возле оружейной лавки. Неподалеку с других саней спрыгнул соглядатай в рыжем башлыке и сразу нырнул в хлебную лавку чуть поодаль.

В оружейной я хотел разжиться патронами. Перед отъездом из Лончаково у меня оставалось их всего пятнадцать к «Ли-Метфорду». Почитай ничего.

Зашли вместе с Семеном и сразу ощутили запах оружейного масла. По стенам висели охотничьи ружья и винтовки, на полках лежали револьверы, гильзы, шомпола, принадлежности для чистки и коробки с боеприпасами.

Хозяин оглядел нас.

— Что изволите, господа?

— Доброго здравия. Нужны английские патроны, триста три тысячных дюйма. К винтовке Ли-Метфорда.

Лавочник приподнял бровь.

— Вот это вы удивили. Винтовка образца восемьдесят восьмого?

— Она самая.

— Обождите немного, — улыбнулся он и скрылся за перегородкой.

Вскоре вернулся с четырьмя плотными бумажными пачками.

— Есть сорок штук. На дымном порохе.

Я взял один патрон. Латунная гильза с закраиной и бутылочным скатом, круглоголовая пуля в светлой мельхиоровой оболочке. Все как надо.

— Почем будут?

— Двенадцать копеек штука.

Я присвистнул.

— Четыре рубля восемьдесят за сорок патронов?

— А вы попробуйте такие еще где-то во Владивостоке сыскать. Новейший английский военный патрон. Мне и то они случайно через третьи руки достались.

Семен заглянул через мое плечо.

— Андрюха, за двенадцать копеек патрон оно тебе надо?

— Найдешь дешевле, купим дешевле.

Я отложил пачки.

— А одиннадцатимиллиметровые французские имеются? К морскому Кропачеку.

Торговец задумался.

— Кропачек семьдесят восьмого? Тогда вам обыкновенный Гра нужен.

— Он.

С этим оказалось проще. Хозяин достал несколько пачек старого французского боеприпаса. Я вынул один патрон: здоровенная бутылочная гильза с закраиной, тяжелая свинцовая пуля.

— Сколько?

— По восемь копеек будут. Сорок отдам за три двадцать.

— Беру. А к французскому Лебелю имеются?

На этот раз хозяин покачал головой.

— С этим хуже. Восьмимиллиметровые образца восемьдесят шестого нынче почти не достать. Большая редкость, молодой человек.

— Что, прям-таки совсем нет?

— Погоди-ка.

Он опять полез в кладовую и долго там чем-то гремел. Вернулся с маленьким свертком в промасленной бумаге.

— Два десятка лежат. Моряк один осенью оставил. Больше нет и когда будут, не знаю.

Я развернул, патроны были те самые: короткая толстая бутылочная гильза с закраиной и тяжелая тупоносая оболочечная пуля. Эти уже снаряжались бездымным французским порохом, и после Кропачека разница в стрельбе ощущалась довольно сильно.

— По пятнадцать копеек, — сказал торговец.

— Три рубля?!

— Можете не брать.

Я еще раз посмотрел на патроны. Когда в следующий раз попадется французский восьмимиллиметровый боеприпас, одному Господу известно.

— Давайте.

Рыжий тяжело вздохнул.

— Все, пропал Андрюха! Ты ж все Сашкино приданое в порох сейчас перевел. Вот на кой оно тебе надо?

— Беру, значит, надо, Сема.

— Дело твое. Отойди-ка, мне тоже прикупить кой чего, — повернул он голову на лавочника, — Двенадцатый калибр имеется?

— Для чего?

— «Винчестер» восемьдесят седьмого года.

Хозяин уже потянулся к полке, но остановился.

— Двенадцатый с рычагом?

— Он самый.

— Тогда только такие короткие. Две и пять восьмых дюйма, на черном порохе. Длиннее туда лучше не суйте.

Семен кивнул.

— Такие и нужны.

На прилавок легли бумажные патроны двенадцатого калибра.

— Что снаряжено?

— Дробь разная. Есть крупная, помельче, еще картечь.

— Картечь давайте.

— Сколько?

— Двадцать пять.

— По шесть копеек. Рубль пятьдесят выходит.

Семен подумал.

— А с пулей есть?

— С круглой пулей десяток найдется. По восемь копеек штука.

— Все десять. И для перезарядки соберите все потребное.

Теперь пришел мой черед усмехаться.

— А говорил, я тут разошелся.

— У тебя четыре разных ствола жрать просят, а у меня один.

— Зато прожорливый.

— Дык я же их сам перезаряжать могу, что давно и делаю!

Пока Семен пересчитывал бумажные патроны, я добавил флакон оружейного масла и кожаную петлю для кобуры. Старая после дороги начала трескаться.

Хозяин взял карандаш, но я уже и сам сложил сумму в уме.

На одни патроны у нас двоих вышло тринадцать рублей тридцать копеек. Масло, петля и припасы для перезарядки сверху.

Сумма немалая.

Семен покосился на меня.

— Ну что, жених? Кольца-то после такого брать станешь?

— Не переживай, разберемся.

Пока торговец заворачивал покупки в плотную бумагу и перевязывал, я мельком посмотрел через окно. Человек в рыжем башлыке стоял на противоположной стороне улицы.

Ну что ж, пущай глядит.

Следом мы заглянули к ювелиру. Я достал две узкие полоски ткани с красными стежками, которые Саша передала мне в Лончаково для мерки.

— Обручальные кольца нужны. Самые простые.

Мастер выложил на бархатную подушечку несколько пар. Я выбрал гладкие, без камней и узоров. Себе золотое, Саше серебряное, как по обычаю положено.

После лавки направились в трактир.

Матвей Савельевич выбрал стол почти посередине зала. Отсюда были видны дверь и окна. Мы сняли полушубки, оставив награды на виду, заказали борщ и чай.

Есть хотелось по-настоящему, поэтому первые минуты просто работали ложками.

За окном несколько раз мелькнул рыжий башлык. Через некоторое время вошел Монах. Стряхнул снег с сапог, снял папаху и, проходя к стойке, будто невзначай провел ладонью по левому плечу.

Условный знак.

Наблюдение теперь вели со стороны.

Матвей Савельевич спокойно допил чай.

— Я выхожу первым. Вы доедайте и потом через кухню. Справу и покупки оставите в кладовой, наши люди заберут.

Он расплатился и вышел через парадную дверь.

Мы доели, выпили чай и подождали, пока Рогов на санях уедет. Потом Семен подозвал полового, а я пошел на кухню.

Повариха ткнула ложкой на маленькую кладовую. Внутри лежали два свертка с одеждой.

Я снял папаху, полушубок, чекмень и шаровары. Взамен натянул темные штаны, суконную куртку, старый полушубок и потрепанную меховую шапку. Сапоги оставил свои. Револьвер и бебут тоже при мне.

Справу свернул и оставил вместе с купленными патронами и кольцами. Потом все это заберет человек Матвея Савельевича.

Через минуту появился Семен.

— В таких штанах я и за мастерового сойду, — возмутился он.

— На то и расчет, Рыжий.

Мы вышли через кухню в хозяйственный двор и ушли проходами между сараями.

Дворами и боковыми улицами добрались до небольшой мастерской на краю Миллионки. Здесь нам велели ждать, пока Сыч с Бурым разберутся, кто за нами следил.

Прошло несколько часов. Только под вечер появился Матвей Савельевич.

— Вся цепочка, похоже, ушла сюда, — сказал он. — Самого Руднева пока не видели. Но странность имеется. Последний человек уже знает, что его ведут.

— Бурого засек? — спросил Семен.

— Похоже на то. Дважды мог оторваться наверняка и не стал. Как только наши отставали, сам замедлялся.

Я задумался.

— Тогда за ним больше идти нельзя.

Матвей Савельевич посмотрел на меня.

— Почему?

— Потому что он не уходит. Он ведет нас туда, куда ему нужно.

— И вот так отпустить? — спросил Семен.

— Пусть Сыч с Бурым исчезнут. Если есть другие люди, передадут его им.

Матвей усмехнулся краем рта.

— Как с языка снял, Абиссинец. Сыч почти то же самое уже и сделал. Теперь его ведут люди Шлыкова.

Через некоторое время в дверь постучали. Мальчишка-посыльный передал Матвею записку и тут же исчез.

— Сработало, кажись, — улыбнулся Матвей, пробежав по ней глазами.

Мы вышли из мастерской и двинулись по заснеженным дворам и темным проходам Миллионки. Матвей вел нас к одной из запасных точек наружного кольца.

Остановились под навесом закрытого торгового двора.

Из темноты появился Сыч.

— Связной вошел в складской двор. У задних ворот стоят сани.

— Руднев? — спросил Семен.

— Только что видел его в окне, — кивнул Сыч.

— Выходит, разыскали все-таки! — сказал я, расстегивая полушубок, чтобы достать револьвер.