Аркадий Игнатьевич захлопнул крышку часов и убрал их в карман.

— Матвей Савельевич, записывайте все, что он сказал про Ставрова. Монах!

Дверь открылась почти сразу.

— Я.

— Продолжить поиски Савина. Бани, китайские дворы, извозчики, лекари, аптекари. Шлыкову передай, чтобы подключил городовых, но работают пусть с ними отдельно. Савина надо взять живым.

— Понял.

— Всех задержанных на складе развести по разным помещениям, дабы не могли сговориться. Ты остаешься здесь за старшего.

Монах кивнул и исчез за дверью.

Аркадий Игнатьевич повернулся к Рудневу. Тот сидел у стены, придерживая перевязанную руку. Матвей Савельевич уже записывал полученные сведения.

— Петр Валерианович Ставров, — проговаривал он вполголоса. — Коллежский асессор. Старший делопроизводитель...

— Не «приказывал отравить», — перебил Руднев. — Я такого не говорил.

Матвей Савельевич поднял глаза.

— А что говорил?

— Велел подготовить дорогу.

Аркадий Игнатьевич посмотрел сначала на Руднева, потом на Рогова.

— И не забудьте, чтобы Савва после допроса подписал свои показания.

Руднев усмехнулся.

— Что именно вы от меня хотите?

Рогов подвинул к нему протокол.

— Подпиши показания.

— Нет. — Руднев отвернул голову.

— Чего ты сказал? — Семен склонил голову набок и хрустнул шеей.

— Я сказал все, что обещал. Теперь ваша очередь.

— Сейчас развяжу тебе руки, возьмешь перо и поставишь подпись, — медленно выдал Рыжий.

— Сначала обеспечьте мне подобающую охрану и перевезите в безопасное место. В крепость или в штаб. Там со следователем я все подпишу.

— Савва Ильич, я не понял, это ты сейчас торговаться начал? — Аркадий Игнатьевич оперся ладонями о стол.

— Перед следователем полностью раскаюсь, — повторил Руднев. — Но только когда буду под охраной.

Дядька несколько секунд смотрел на него, потом встал и повернулся к Рогову.

— Матвей Савельевич, пиши отказ подписать протокол.

У нас оставалось меньше трех часов. Спорить дальше было некогда. Подпись Руднева пригодилась бы, но ждать мы не могли.

Аркадий Игнатьевич подозвал фельдшера.

— Перевозить его можно?

— Можно. Только руку по возможности не тревожить.

— Матвей Савельевич, распорядитесь передать его в крепостной лазарет. Конвой приставить уже там.

— Вот это другое дело. — Руднев впервые заметно расслабился.

— Андрей, Семен, со мной. — Дядька натянул перчатки.

Через несколько минут сани уже везли нас по ночным улицам. Во временном управлении горел свет, у входа стоял часовой. Аркадий Игнатьевич показал документы, и нас пропустили без лишних вопросов.

В коридоре заспанный писарь тащил куда-то папки с бумагами.

— Петр Валерианович здесь? — спросил дядя.

— У себя, ваше высокоблагородие. Задержался он сегодня сильно. Но к нему велено никого не...

— Проводи. Вопрос крайне срочный.

Ставров и вправду оказался в кабинете, за тем же столом, где я видел его в прошлый раз. Только вместо сюртука на нем был вицмундир. Левая перчатка, как и прежде, оставалась на руке.

Перед ним лежали два раскрытых журнала, дорожная ведомость и несколько конвертов. Ставров что-то сверял и делал короткие пометки карандашом.

Увидев нас, он поднялся. Во взгляде ни намека на испуг или удивление.

— Господа?

— Петр Валерианович, вам надлежит немедленно проследовать со мной.

— Куда-с? Соизвольте объяснить.

— Срочно требуются ваши показания по делу государственной важности.

Ставров отложил карандаш.

— Я задержан?

— До выяснения обстоятельств.

— На каком основании?

— Основание вам сообщат непременно.

— И чье же это распоряжение?

Аркадий Игнатьевич помолчал.

— Мое.

У Ставрова едва заметно дрогнула бровь. На миг он словно растерялся, но тут же вернул самообладание.

— В таком случае прошу соблюсти порядок. — Ставров указал на стол. — Кабинет необходимо опечатать, составить опись бумаг на столе и в шкафу в присутствии двух служащих управления и сделать отметку о времени моего отстранения от обязанностей.

Семен покосился на меня, приподняв бровь.

— Кроме того, — продолжил Ставров, — работа, которой я занят, очень важна и не должна быть прекращена. Требуется передача дел. Здесь сведения по завтрашнему... — Он глянул на часы и поправился: — Точнее, уже по нынешнему выезду его превосходительства. Я не могу просто бросить работу, что бы там ни произошло.

— Все вами перечисленное будет сделано, — нахмурившись, сказал Аркадий Игнатьевич.

— Ну-с, тогда я готов. — Ставров спокойно кивнул, словно речь шла не о задержании по подозрению в измене, а о заурядном служебном происшествии.

В кабинет пригласили двух чиновников. Пока они вместе с Матвеем Савельевичем осматривали бумаги, я стоял у двери и следил за Ставровым.

— Этот документ мой, — спокойно заметил он, когда молодой чиновник потянулся к дорожной ведомости.

Проверили шкаф. Внутри лежали журналы, чистая бумага, сургуч, коробка с печатями и папки с делами. Ставров сам передал ключ.

— Второй находится у дежурного секретаря. Это тоже отметьте в описи.

Кабинет опечатали, указали время, служащие поставили подписи.

Только после этого Ставров застегнул шинель и надел фуражку.

Аркадий Игнатьевич распорядился доставить его в крепостное управление и до особого распоряжения поместить в свободную комнату. Формально арестованным Ставров пока не считался, но шпагу у него приняли под расписку, а у двери выставили двух часовых.

Петр Валерианович и тут не возмутился. Проверил, правильно ли все внесли в журнал, снял шинель и спокойно вошел в комнату.

Чем дольше я за ним наблюдал, тем меньше мне нравилось это спокойствие. Если Руднев не врал, перед нами был человек, который долго руководил серьезным вредительством или, по крайней мере, стоял где-то наверху этой банки с пауками.

А вел себя Ставров так, будто точно знал: утром снова сядет за свой стол.

Предъявить ему пока и вправду было нечего. Аркадий Игнатьевич собрал найденные у Руднева бумаги, его показания и опись документов из кабинета Ставрова в одну папку.

— Матвей Савельевич, оставайтесь здесь. Ставрову пока ни с кем не встречаться. Лекарь, если понадобится, еда, и на этом все. От остального отгородить до поры.

— Сделаем.

Дядька повернулся к нам.

— Вы тоже ждите здесь.

— А вы куда? — спросил я.

— На доклад.

Он ушел, ничего больше не объясняя.

Нам с Семеном оставалось ждать. Лезть среди ночи всей гурьбой к военному губернатору было не по чину, да и докладывать должен был Аркадий Игнатьевич. Унтербергер наверняка знал о пожарах, падеже скота, карантинах и собственном скором выезде, но подробности нашей операции мог не знать.

Теперь дяде предстояло доложить, что за несколько часов до отправления взят Руднев, при нем найдены сведения о губернаторском маршруте, а одним из руководителей сети Савва Ильич назвал старшего делопроизводителя канцелярии.

На стене дежурки висели часы. Стрелка уже подбиралась к трем. Глаза слипались, но когда теперь удастся поспать, одному Богу известно.

Семен несколько раз посмотрел на циферблат, прошелся по комнате и сел у окна. Я устроился возле печки. Рана на боку саднила под повязкой, благо была поверхностной.

Аркадий Игнатьевич вернулся минут через сорок. Вместе с ним пришел офицер из сопровождения губернатора, передал дежурному письменное распоряжение и занялся оформлением задержания Ставрова.

— На улицу, — кивнул нам дядька.

Когда мы вышли, он сказал:

— Его превосходительству доложил.

— И что решили? — спросил я.

— Выезд отменен. Сегодня Унтербергер останется во Владивостоке вместе со всеми бумагами, которые собирался везти в Хабаровку. Но об отмене знают только несколько человек. Поэтому ровно в четыре из ворот выйдет поезд, с виду такой же, как губернаторский. Если люди Руднева действительно ждут на тракте, попробуем взять их на месте. Заодно, может, повезет выйти на Савина.

— А со Ставровым что?

— Пока будет под караулом. Его превосходительство утвердил временное задержание, пока проверяем полученные сведения.

Дядька помолчал и добавил:

— Для Унтербергера Ставров не посторонняя фамилия. Он много лет служит в канцелярии и имеет доступ к закрытой переписке. Одних слов Руднева, да еще не подписанных, мало, чтобы объявить такого человека изменником. Угрозу губернатор принял всерьез, иначе выезд не отменил бы, но по Ставрову сомневается.

Семен повел плечом и выругался.

— А ежели он и вправду их человек?

— Я сам в том почти уверен. Только мою уверенность к делу не подошьешь.

До четырех оставалось меньше часа. Подставной поезд готовили так, чтобы снаружи он ничем не отличался от настоящего. Лошади и возничие были прежними. Сохранили и порядок следования. Даже опечатанный ящик для документов поставили во вторые сани, только набили его ненужными бумагами.

Аркадий Игнатьевич занял место губернатора в возке. Для сходства надел шубу, крытую темно-зеленым сукном, поднял высокий бобровый воротник и натянул серую каракулевую папаху. В темноте, да еще издали, большего не требовалось.

Ровно в четыре ворота открылись, и губернаторский поезд вышел на северную дорогу.

Мы миновали заставу, и Владивосток вскоре остался позади. Мороз этой ночью прихватил на славу. Я держался чуть справа от первых саней, хорошо утеплившись башлыком. Семен ехал слева и немного позади. Сыч, Бурый и Монах замыкали. Матвей Савельевич устроился во вторых санях, а впереди верхами шли два казака из сопровождения губернатора.

Небо было чистым, луна хорошо освещала путь. Я старался смотреть не столько на тракт, сколько по сторонам.

В учебном лагере нас не раз заставляли подыскивать места для нападения на колонну. Тогда занятие казалось скучным, зато теперь наука пригодилась. Память Добрецова тоже помогала: даже в темноте я примерно видел, где засада возможна, а где ее устраивать бессмысленно.

Чем ближе мы подъезжали к старому фуражному двору, тем больше попадалось мест, которые для засады выбрал бы я сам.

Семен тихо свистнул. Я повернул голову и разглядел на гребне впереди неподвижный темный силуэт. Через несколько мгновений он качнулся, и стало ясно, что это всего лишь куст.

— Уже всякая дрянь мерещится, — пробормотал Рыжий.

— Лучше так, Сема. Гляди в оба.

— И то верно.

Больше мы не разговаривали.

Фуражный двор появился по правую руку. Ворота были приоткрыты, внутри не горело ни одного фонаря.

Передовой дозор проехал мимо. Никто их не окликнул, даже караульный не показался. Мы тоже не задержались.

Еще через полверсты тракт вошел между невысоким склоном и густым перелеском. Место поганое: завали дерево поперек дороги, и можно натворить делов.

Я всматривался в темнеющие деревья до боли в глазах, но ничего не замечал.

Поезд прошел опасный участок и добрался до следующего поворота. За ним почти у самого тракта стояло подворье. Аркадий Игнатьевич высунулся из возка и поднял руку.

Сани остановились. Возничие спрыгнули на снег и полезли под передние полозья, изображая поломку. Сыч подошел к дядьке.

— Чисто вроде бы.

— Проверим от греха.

Разделились на две группы. Мы с Семеном пошли справа, Сыч с Монахом обошли строения с другой стороны. Забор давно требовал ремонта. В одном месте несколько досок сгнили и отошли от перекладины. Отогнуть их и пролезть труда не составило.

Во дворе никого. Зашли в пустую конюшню. Тут тоже никаких признаков жизни: два недоуздка на жерди, пустые ясли, у стены задубевшая сбруя. Я приложил ладонь к трубе железной печки.

Холодная.

Семен заглянул внутрь.

— Угу. Давненько не топили.

Следы саней во дворе были, но старые, уже заметенные. Свежих отпечатков копыт я тоже не увидел. На всякий случай проверили сарай и маленькую кладовую. Внутри стояла бочка, валялись несколько оборванных постромок и груда сломанной деревянной тары.

Из-за дальней стены появился Сыч.

— Никого. И следов приметных нет.

Вот и весь заслон.

Мы вернулись к дороге. Аркадий Игнатьевич выслушал наши доклады, посмотрел на пустой двор и приказал двигаться дальше.

За следующие несколько верст проверили еще два места, где поезд можно было сравнительно легко остановить.

То же самое. Ни людей, ни каких-либо приготовлений.

Ближе к рассвету стало ясно: сегодня нас никто не ждет. Легче от этого не стало.

Руднев, конечно, мог соврать. Только слишком многое в его словах и записях совпадало с данными о дороге, станциях и времени выезда. Гораздо вероятнее было другое: операцию успели отменить. Сделал это Савин или кто-то еще, мы пока не знали.

На обратном пути Аркадий Игнатьевич поменял местами передовых и замыкающих, велел погасить фонари. Возвращались быстро, уже нигде не задерживаясь.

Немного не доезжая до городской окраины, увидели верхового, который несся нам навстречу.

— Аркадий Игнатьевич! Аркадий Игнатьевич! — донесся знакомый голос.

Дядька поднял руку, поезд остановился. В вестовом я узнал Костю из группы Шлыкова.

Тот осадил коня рядом с нами.

— Руднева убили.

— Когда? — Аркадий Игнатьевич высунулся из возка.

— Примерно час назад. По дороге в крепостной лазарет.

— А конвой?

— Все целы. Всего один выстрел был.

Дядька замолчал на несколько секунд.

— Поезд возвращаете в резиденцию. Остальные со мной.

По его знаку один из передовых спешился и перебрался в возок, уступив Аркадию Игнатьевичу коня. Дядька взлетел в седло, и мы наметом помчались в город.

Добрались быстро. Сани Руднева стояли на узком повороте между двумя складскими зданиями. Вокруг уже собрались военные и городовые.

Старший конвоя доложил: перед самым поворотом лошади сбавили ход. В этот момент и прозвучал выстрел.

— Откуда?

Военный указал на небольшое слуховое окно под крышей склада.

— Оттуда. Мы сразу полезли внутрь, но стрелок ушел через соседний чердак. Там крыши соединяются.

— Видели, кто это был?

— Нет, какое там!

Мы поднялись наверх. Слуховое окно выходило точно на поворот. Несколько досок возле него заранее освободили от гвоздей, чтобы быстро отодвинуть. В пыли отчетливо отпечаталось колено.

Стрелок оказался здесь не случайно. Позицию подготовил заранее, отход тоже продумал. Следы тянулись к соседнему чердаку. Оттуда можно было выйти на крышу пристройки, спуститься во внутренний двор, а дальше идти куда угодно.

Пока конвойные ломились по лестнице, стрелок уже спокойно уходил.

— Куда попал? — спросил Аркадий Игнатьевич у фельдшера.

— В шею. Почти сразу Богу душу отдал.

На внутренней стороне деревянного борта темнела свежая выбоина. Пуля прошла через Руднева и на излете впилась в доску.

Когда ее выковыряли, Аркадий Игнатьевич положил её на ладонь и поднес к свету.

Несмотря на повреждения, она показалась знакомой и дяде, и мне. Небольшой калибр, круглоголовая, в светлой металлической оболочке.

Такие я совсем недавно вертел в руках в оружейной лавке.

— Похожа на триста третью, — сказал я.

Дядя посмотрел внимательнее.

— К «Ли-Метфорду»?

— Вроде того.

Семен выругался и поднял голову к слуховому окну.

— Савин?

— Сомневаюсь. Он ранен. Я вчера бебутом его крепко полоснул. По крышам ему ещё долго не бегать.

Аркадий Игнатьевич завернул пулю в платок.

Я снова посмотрел на слуховое окно. Появилась мысль, прежде вертевшаяся где-то рядом.

— Дядя, а зачем им вообще понадобился тот заслон?

— В каком смысле?

— Если у них есть такой стрелок, Унтербергера можно попытаться убить прямо в городе. Зачем возиться с поддельным постом, останавливать целый поезд и устраивать всю эту комедию?

Аркадий Игнатьевич задумался.

— Руднева им достаточно было просто убить.

Матвей Савельевич кивнул.

— А губернатора мало просто застрелить.

— Портфель с документами?

— Именно, — сказал дядька. — В городе после первого выстрела бумаги сразу уйдут к военным, гарнизон поднимут. А на дороге, если все пойдет по их плану, портфель можно забрать или уничтожить.

Выходило, что важнее самого убийства Унтербергера для них были бумаги.

К утру стали собирать результаты остальных проверок. Четверых людей, взятых на складе, допрашивали порознь. Один охранял ворота, другой занимался лошадьми, еще двоих Руднев нанял для погрузки и на случай какой заварухи. Всем рассказал одно: у него старые счеты с Громовым и Бирюковым, нужно помочь разобраться за хорошую плату.

Про Унтербергера никто из них не слышал. Ставрова никто в глаза не видал. О северном заслоне тоже не знали.

Шлыков тем временем проверил старый фуражный двор. Его действительно сняли на короткий срок через посредника. Тот видел нанимателя один раз: мужчина среднего роста, бородатый, в темном полушубке. Под такое описание во Владивостоке подходила почитай половина мужского населения.

След Савина потеряли окончательно.

Проверка ветеринарного бланка ничего против Ставрова не дала. Бумага настоящая, печать тоже, только прошла через другое ведомство.

В квартире Петра Валериановича ничего подозрительного не нашли. Кабинет после снятия печатей осмотрели еще раз. Там лежали только служебные бумаги, которым там и полагалось быть.

Аркадий Игнатьевич выслушал доклады, забрал папку и снова уехал к губернатору. Мы с Семеном отправились к дому Матвея Савельевича. Вымотались так, что стоило сесть у натопленной печи, как глаза сами начали закрываться.

Но поспать толком нам не дали.

Примерно через два часа вернулся Аркадий Игнатьевич. Снял шинель, прошел в комнату и положил на стол папку.

По его лицу я сразу понял: хороших новостей нет.

— Ставрова освободили.

— Вот так, за здорово живешь? — Рыжий аж подскочил.

— Не вот так, конечно. Его объяснения проверили, и пока все сходится.

Дядька сел и рассказал, что выяснилось после нашего отъезда.

С Рудневым Ставров действительно был знаком и отрицать этого не пытался. Несколько лет назад Савва Ильич претендовал на казенный подряд, связанный с перевозками и поставкой фуража. Ставров нашел расхождения в счетах, задержал часть оплаты и отправил бумаги на дополнительную проверку.

Так что у Руднева имелась вполне понятная причина назвать именно его фамилию.

— По словам Ставрова, — продолжил дядя, — Савва мог прикрыться громким именем и заодно подставить человека, который когда-то лишил его большого навара.

Еще хуже вышло с маршрутами. Все запросы Ставрова о станциях, исправных лошадях, закрытых дорогах и объездах проходили по служебным журналам. Никаких тайных записок ему для этого не требовалось. По должности он и вправду должен был быть в курсе.

— А четыре часа? — спросил я.

— Время он тоже провел официально. Вечером пришло сообщение о большом казенном транспорте, который должен выйти по северному тракту после шести. На первом участке дорога узкая. Ставров предложил провести губернаторский поезд раньше, чтобы не встретились и не задержались. Дежурный адъютант предложение утвердил, после чего новое время передали в конюшню, на заставу и по станциям.

— Сколько народу о том знало?

— Не меньше полутора десятков.

Вот тебе и секретный выезд.

— А палец на левой руке?

Аркадий Игнатьевич усмехнулся.

— И тут все есть в формулярном списке. Часть левого мизинца Ставров потерял лет двенадцать назад при пожаре в канцелярии. Вытаскивал из огня документы и секретный пакет, даже получил благодарность начальства.

— Значит, с приметой от Ланской все сходится. А объяснение вполне может быть правдой. И что с того? — сказал я.

— Вот именно. И самое неприятное, Ставров сам предложил объяснение смерти Руднева. Если над Саввой действительно стоят серьезные люди, они могли заранее велеть ему в случае провала назвать фамилию человека, которому Унтербергер доверяет. Потом Руднева убирают, и все грехи вешают на неугодного им чиновника.

— А подтвердить или опровергнуть уже некому, — сказал я.

Аркадий Игнатьевич раздраженно отодвинул папку. Раньше он даже после провалов вел себя спокойно, а сейчас было видно: разговор у губернатора задел его куда сильнее обычного.

Матвей Савельевич тоже это заметил.

— И как сам Павел Федорович к этой версии отнесся?

— Много чего он мне сказал, — отрезал дядька. — Можно сказать, выговор устроил.

— Вам-то за что? — Семен перестал вертеть кружку.

— За то, что мы одного из самых доверенных его людей едва не объявили изменником со слов преступника, а доказательств нет.

Аркадий Игнатьевич поднялся, прошел к окну и продолжил:

— Ставров при Унтербергере не первый год. Через него проходит часть закрытой переписки, дорожные бумаги, служебные распоряжения. Еще в Хабаровке он вел дела канцелярии. Павел Федорович знает его лично и привык доверять. А тут ночью являюсь я и докладываю, мол ваш старший делопроизводитель, возможно, работает на противника.

— Но Руднев его назвал, — заметил Семен.

Дядька резко обернулся.

— Вот именно. Назвал. Так он мог любого назвать. Эта паскуда даже протокол подписать отказалась, и свидетелей при допросе, которым Унтербергер доверяет, толком не было. Он может решить, что так между ведомствами счеты сводят. К тому же заслон мы не взяли. В квартире Ставрова чисто, в кабинете чисто, все запросы проведены установленным порядком. А мы уже успели снять его с работы и посадить под караул.

Дядя снова сел.

— Унтербергер меня прямо спросил: «Вы не понимаете, чего они могут добиваться?» А потом сказал: «Разделяй и властвуй, Аркадий Игнатьевич. Сегодня преступник назовет мне Ставрова, завтра моего адъютанта, послезавтра начальника конвоя. Если я по каждому такому слову начну выбивать из службы людей, которым доверяю, противнику и стрелять не понадобится».

— Крепко же он вас отчитал, — вздохнул Рогов.

— Достаточно, — буркнул дядька. — Сказал, предупредить его я был обязан и выезд остановил правильно, но с задержанием Ставрова явно опростоволосился.

— А Ставров? — спросил я. — Что-нибудь говорил?

— А как же. Когда понял, куда все идет, решил еще добавить. Напомнил, что его среди ночи отстранили от службы по оговору преступника, а выезд военного губернатора отменили из-за непроверенных сведений. Потом аккуратно подвел к тому, что подобные действия при желании можно рассматривать едва ли не как помощь врагу.

Семен поставил кружку на стол.

— Вот паскуда.

— Погоди. Тут Унтербергер ему рот закрыл сразу.

Аркадий Игнатьевич немного успокоился.

— Ставров начал рассуждать про государственную измену, а Павел Федорович ему сказал: «Что здесь измена, Петр Валерианович, а что нет, определять буду я. Выезд отменен по моему распоряжению. Подставной поезд отправлен с моего разрешения. К господину Громову у меня претензии иного свойства».

— Значит, — я невольно улыбнулся, — все-таки не совсем нас сдали.

— Очень смешно, — буркнул дядька. — Меня там четверть часа полоскали, как малолетку.

— Значит, губернатор Ставрову поверил? — спросил я.

— Да нет же! — Аркадий Игнатьевич хлопнул ладонью по столу, кружка подпрыгнула. — Чего вы оба цепляетесь за «поверил — не поверил»? Унтербергер не мальчишка какой-нибудь. Ставрова отпустили не потому, что он святой, а потому, что держать человека под караулом оснований нет.

Дядька выдохнул и уже спокойнее добавил:

— Павел Федорович прямо сказал, что подозрение осталось. Только одно подозрение еще не основание ломать человеку службу и репутацию. Тем более тому, кому он доверял несколько лет.

Я переглянулся с Семеном.

— Значит, Ставров уже в управлении?

— Уже. Кабинет распечатали, бумаги вернули, караул сняли.

— А губернатор?

— Завтра после рассвета собирается выезжать.

Семен уставился на него.

— Все-таки поедет?

— А чего ты ждал? Что он до весны в резиденции запрется? Он мне так и сказал: если после одной такой угрозы перестанет ездить по собственному краю, покушение можно считать удавшимся и без выстрелов. Конвой, конечно, усилят и предупредят. Порядок движения определят перед самым выходом.

— А Ставров? — спросил я.

Дядька посмотрел на меня и невесело усмехнулся.

— А Ставров едет вместе с ним.

— После всего случившегося? — Семен даже привстал.

— Именно после этого. И тут Унтербергер тоже прав. Ставров прибыл из Хабаровки по службе, занимался дорожными бумагами и должен сопровождать их обратно. Если губернатор признал, что оснований держать его под караулом нет, запрещать ему ехать по служебной надобности тоже нелепо.

— Удобно вышло, — пробормотал Рыжий.

— Не то слово.

Аркадий Игнатьевич взял папку, но тут же сердито бросил обратно на стол.

— Самое поганое, что теперь мы имеем то же, с чего начинали, и даже меньше. Руднев мертв, Савин ушел, стрелок появился, а зацепок к нему нет. Ставров снова на месте, предъявить ему нечего. И после сегодняшнего губернатор еще дважды подумает, прежде чем позволит мне тронуть кого-нибудь из своей канцелярии.

Он замолчал и посмотрел на карту.

— Так что делать-то будем? — спросил Семен.

Аркадий Игнатьевич не ответил сразу.

Потом поднялся.

— Сначала отдохните и приведите себя в порядок. Час вам на все про все.

— А сами?

— Подумать мне надо хорошенько, Семен. Благо это мне еще не запретили.

Рыжий промолчал и вздохнул. На сон времени, конечно, не было. Я поменял повязку на боку, поел и прошел в соседнюю комнату, где лежало оружие. «Ли-Метфорд» стоял у стены, рядом были патроны, купленные во Владивостоке, и те, что из Лончаково привез.

Семен появился в дверях и тоже покосился на винтовку.

— Чую, Андрюха, скоро она пригодится.

— Очень даже может быть…

Через час мы собрались за столом в большой комнате. Аркадий Игнатьевич разложил карту северного тракта и копию нового расписания губернаторского выезда.

Дядька долго молчал. Водил пальцем по дороге, останавливался возле поворотов, прикидывал расстояния между станциями, потом снова возвращался ближе к городу.

Наконец еще раз пробежал взглядом по карте и сложил ее.

— На подготовку у нас осталось три часа.

Матвей Савельевич задержал его вопросом:

— Как будем работать, Аркадий Игнатьевич?

Дядька на мгновение задумался, словно еще раз проверяя принятое решение.

— Имеется у меня одна задумка…