Семен посмотрел сначала на своего мерина, потом на моего. Оба стояли спокойно. Рыжий лениво жевал удила, гнедой тянулся мордой к снегу, будто намекал на кормёжку после долгой дороги.

— Когда пали? — спросил я.

— Нынче перед рассветом, — ответил Поправко. — Лошадки вчера под вечер прибыли, на своих ногах, без хромоты. Конюх корму задал, обе ели хорошо. Ночью одна слегла, за ней вторая. К утру уже не поднялись.

— Вскрывали?

— Так некому. Туши отвезли за скотный двор, поставили караул. Из Камня-Рыболова человека вызвали, только когда он будет...

Я расстегнул полушубок и достал номерную записку.

— Этих мы приняли утром. Оба из новой партии. Вот номера и запись осмотра.

— Сам не подходи, Андрей, — предупредил Поправко. — Положи на снег и отъедь в сторонку.

Я нагнулся с седла и положил бумагу, караульный подцепил ее концом палки и положил на снег перед Поправко.

Виталий Андреевич сверил номера со списком.

— Гнедой — шестьдесят восьмой, рыжий — семьдесят четвертый. Оба из партии от одиннадцатого. И павшие лошади тоже из нее.

Старший возница сразу принялся доказывать, что их обоз к казенным лошадям отношения не имеет. Поправко выслушал и спросил только, где они ночевали.

— Во дворе станции, под навесом.

— Значит, на одном дворе с этой партией. Обоз пропустить не можем.

Возницы загалдели. Один кричал, что провиант ждут в станице, другой требовал объяснить, кто за простой и корм платить будет. Поправко перекрикивать их не стал. Подозвал старшего и велел отвести сани в сторону.

Кирька высунулся из-под рогожи.

— А нас тоже оставят?

— Сиди пока, — сказал Семен. — Разберемся.

— На станции должен был ждать наш человек, — сообщил я Поправко. — Если его там нет, он мог оставить что-нибудь на имя Громова или Бирюкова.

Виталий Андреевич подозвал одного из постовых.

— Сходи до станции. Скажи, что Громов и Бирюков задержаны у карантинного заслона Платоно-Александровской. Лошадей мы их в станицу не пропустили. Пусть проверят, не ожидает ли кто их здесь. Если такой имеется, то надо сообщить ему.

Наших меринов поставили отдельно, подальше от обозных. Седла, потники и уздечки велели оставить при них. Воду и корм принесли отдельно. Ухаживать за обоими назначили одного из местных и запретили ему после этого заходить в станичную конюшню.

Писарь составил акт. В него внесли номера, масти, время получения и состояние лошадей при передаче. Отдельно перечислили седла и сбрую. Я поставил подпись и получил расписку на руки.

Оба мерина по-прежнему выглядели совершенно здоровыми. Рыжий всхрапывал и тянул губами повод, гнедой переступал с ноги на ногу и косился на сено. Утром не было и намека на болезнь, а теперь лишь за то, что они из подозрительной партии, их держали вдали от другой скотины. После того как недавно в Козловской пали три кобылы, мне и самому пренебрегать осторожностью в голову не приходило.

В станицу Поправко никого не впустил. Нас с Семеном и мальчишками после обработки должны были провести в обход, а обоз оставался у въезда.

У жерди поставили корыто с горячей водой и ведро карболового раствора. Сапоги прошли щетками с карболкой, вычистили полы полушубков. Сумы и скатки обмели, соскребли налипший снег и протерли тряпками, вымоченными в том же растворе. Оружие переложили на чистую рогожу и тоже хорошенько протерли.

Посланный на станцию вернулся уже в сумерках.

— Нет на станции вашего человека. А смотритель сказал, что утром с ближайшего зимовья вам записку оставили.

Он передал листок Поправко.

Матвей Савельевич писал:

«До станицы не доехал. Узнал о падеже, буду ждать на владивостокской стороне у развилки зимника. М. Р.»

Поправко прочитал записку и подозвал двух казаков из караула.

— Проведите их вокруг станицы до владивостокского зимника.

Пока мы собирались, Виталий Андреевич вернулся к обозникам. Старший снова требовал пропустить хотя бы провиант. Поправко развернул его бумаги, позвал писаря и занялся грузом.

Двое казаков повели нас в обход. Мы несли сумы, оружие и скатки, мальчишки шли следом. Крыши станицы были всего в двухстах шагах, но карантин не мы придумали. Рисковать никто не собирался.

На дороге ждала кошева с парой невысоких мохнатых кобыл. Матвей Савельевич стоял рядом и не приближался, пока ему не сообщили, что мы уже прошли обработку.

Когда подошли, он оглядел наши сумы и оружие, затем с явным удивлением перевел взгляд на Кирьку и Оську.

— Я вас двоих ждал, а мальчишки-то откуда взялись?

— В Турьем Роге подобрали, — ответил я. — Теперь едут с нами до Владивостока. По дороге расскажу.

— Ну, по дороге так по дороге. Грузитесь в кошеву.

— Вы откуда узнали про карантин? — спросил я.

— На рассвете подъехал к станице с владивостокской стороны. У заслона остановили, сказали: станицу закрывают, с лошадьми какая-то напасть. Я развернулся, отвел пару к развилке, а записку передал караульному для станционного смотрителя.

Мы погрузили вещи. Кирька с Оськой устроились сзади. По дороге я рассказал Матвею Савельевичу, почему решил довезти мальчишек до Владивостока.

Он выслушал, не перебивая, затем оглянулся. Кирька сделал вид, будто любуется дорогой. Оська смотрел на него прямо, не отводя взгляда.

— В городе знаю одного мастера, — сказал Матвей Савельевич. — На первое время можно оставить у него. Только поручиться за них придется вам. Коли что учудят, отвечать тоже вы будете.

— Поручимся, — ответил я.

До ближайшего постоя добрались далеко за полночь. Поспали всего пару часов, и Матвей Савельевич поднял нас.

Снова потянулась дорога. На подменах то и дело возникали задержки. На одной станции пришлось выслушивать, почему нынче свободной пары для нас нет и не будет. Тогда в ход пошло предписание. Матвей Савельевич не спорил, показал бумагу смотрителю, назвал имя военного губернатора и стал ждать. Свободная пара нашлась быстро.

На второй день после Платоно-Александровской нас задержали снова. На почтовом посту перед Григорьевкой тракт тоже был перегорожен. У въезда скопилось много саней. В стороне от дороги горел костер. Возле него грелись несколько мужиков и человек в форменном полушубке.

— Опять? — выдохнул Семен.

Матвей Савельевич натянул вожжи.

— Поглядите-ка, там не лошадей ли тащат?

К костру тянулись розвальни. Из-под края рогожи торчали копыта.

Оська высунул голову.

— Корову везут.

Человек в форменном полушубке подошел, но остановился шагах в десяти.

— Полицейский урядник Иван Сидорович Лебедев, — представился он. — Прислан из Южно-Уссурийского окружного полицейского управления заведовать карантинным заслоном. Откуда следуете?

— Из Платоно-Александровской, — ответил Матвей Савельевич. — Станицу обошли по внешней дороге, сами и вещи у прошлого заслона обработку прошли. Эту пару получили на последней почтовой станции, в закрытой конюшне она не стояла. Вот подорожная и станционная отметка.

— Все равно через селение не пущу. Нынче по рогатому скоту карантин объявлен.

— Давно?

— Вторые сутки пошли. Сперва корова пала, за ней еще одна. Этой ночью бык слег и телушка. Да еще три совсем не едят, может, туда же. Ждем ветеринарного ученика из Никольского.

— Чума? — спросил кто-то из возниц.

— Когда врач скажет, тогда и будет понятно. Пока просто падеж.

За оградой стояли женщина с ведром и маленькая девочка. Женщина смотрела на розвальни, вытирая слезы платком.

— Их корова, — негромко сказал караульный. — Единственная была, кормилица.

— Сколько дворов задело? — спросил я.

— Три. Перед самыми праздниками через село гнали гурт со стороны Посьета. Несколько голов тут продали, остальных повели дальше. Теперь выясняем, где и кому еще продавали.

— Лошади не болеют?

— Пока нет, но через деревню все равно не пущу. На полозьях и копытах хворь тоже разнести можно.

— Объезд имеется? — спросил Рогов.

Урядник указал в сторону лесистой сопки.

— За околицей с северной стороны идет старая скотопрогонная дорога. Потом по замерзшему ручью двигайте и обратно на тракт вернетесь. Летом пять верст, сейчас побольше, снега много. До ручья вас проведут.

Урядник развернул подорожную на крышке походного ящика и сделал отметку, что проезд через Григорьевку закрыт из-за карантина, а мы направлены объездом. Поставил число, подпись и печать.

Караульный надел лыжи, встал впереди кошевы и повел нас вдоль крайней изгороди, не пересекая карантинной черты.

Объезд отнял почти три часа. В нескольких местах снег доходил лошадям до брюха, нам с Семеном приходилось слезать, прокладывать колею, а кое-где и толкать кошеву. У замерзшего ручья караульный остановился, показал, где снова начинается наезженный зимник, и пошел обратно.

Я прикинул потерянное время. До тридцать первого января надо было успеть домой, а быстрым наше движение не назовешь. Если и дальше так пойдет, шансы поспеть вовремя уменьшаются.

— Если так и дальше, то весной им пахать нечем будет, — сказал Оська.

— Кому? — приподнял бровь Кирька.

— Тем, у кого скотина пала. Шибко тяжко им будет, — вздохнул он.

На следующей станции, уже за Григорьевским объездом, уставших кобыл сменили. До Никольского добрались глубокой ночью и почти не задерживались. У конюшни спали по очереди прямо в кошеве, а на рассвете продолжили путь.

Тракт стал оживленнее. Навстречу шли почтовые тройки, купеческие сани и одиночные всадники. На станциях теперь больше говорили о ценах на товары в порту и о приезде военного губернатора во Владивосток: сказывали, что он осматривает крепостные работы и местный гарнизон.

На последнем подъеме Рогов остановил лошадей и указал между сопками.

— Вон туда глядите.

Открылся вид на бухту. Мачты стояли над берегом, как зимний лес. Под ними темнели вмерзшие в лед борта судов, дальше виднелись трубы, портовые мастерские и склады. Почти весь Золотой Рог лежал под белым ледяным полем. Лишь ближе к выходу из бухты лед темнел трещинами и разводьями. Над городом висел дым.

Кирька приподнялся в кошеве, вцепившись в борт, а Оська, щурясь, спросил:

— Это море?

— Бухта Золотой Рог. Море дальше, за Босфором.

Кирька сел только, когда кошева пошла под уклон.

— Стало быть, дошли.

— До Владивостока добрались, братцы, — сказал я.

В город въехали к вечеру. После тихих зимних станций Владивосток оглушал. Полозья скрипели по утоптанному снегу, лаяли собаки, звенели колокольчики, ругались извозчики. Над лавками висели вывески. Возле складов сновали матросы и китайские рабочие, таскали ящики и тюки. Между зданиями тянуло угольным дымом и рыбой.

Рогов повез нас не на постой, а к портовым мастерским.

— Сначала устроим мальчишек, — сказал он. — Потом сдадим бумаги и поедем к Аркадию Игнатьевичу.

Мастерская Егора Фомича Рябинина стояла во дворе за канатным складом. Под навесом лежали весла, блоки, бухты троса и засыпанная снегом шлюпка.

Егор Фомич оказался широкоплечим седым мастером. На левой руке у него не хватало двух пальцев. С Матвеем Савельевичем он поздоровался как со старым знакомым, нас с Семеном оглядел, а на мальчишках задержал взгляд.

— Эти хлопцы откуда будут?

— Из Турьего Рога, — ответил я. — До Владивостока добирались с нами. Хотим пристроить их к вам на время, чтобы при деле были.

— Умеют чего?

— Этот говорит складно, — сказал Рыжий, кивнув на Кирьку, — а работать оба могут.

— Несправедливое распределение заслуг, — возмутился Кирька.

Оська подошел к бухте троса.

— Я узлы вязать умею.

Он взял свободный конец и затянул петлю. Егор Фомич проверил и одобрительно хмыкнул.

— Неплохо. А ты?

Кирька долго перекладывал веревку из руки в руку и соорудил нечто, похожее на калач.

— Это узел особый.

— Вижу. Сам потом распутывать будешь, — хохотнул Фомич.

Я отвел мастера на несколько шагов и коротко рассказал их историю. Оба сироты, Кирька попался на краже, но кошелек хозяйке вернули. Оставлять мальчишек там было нельзя, вот и забрали.

— Можно оставить их у вас до нашего возвращения? — спросил я. — За еду и ночлег будут работать. Если уйдут или что-нибудь натворят, сообщите Матвею Савельевичу.

Егор Фомич посмотрел сначала на Оську, потом на Кирьку.

— У меня тут мастерская, а не приют. Но место у печи найдется. Работать станут, буду кормить. А если удумают чужое взять, вмиг за ворота выставлю.

Кирька услышал последнее и насторожился.

— Нас, стало быть, продают?

— Мы не на базаре, да и крепость уже три десятка лет как отменили, — сказал мастер. — Да и кто за тебя деньги даст?

— Вот видишь, Андрюха, даже наварить не вышло, — хмыкнул Рыжий.

Я подошёл к мальчишкам.

— Останетесь здесь, пока мы заняты по службе. Помогайте Егору Фомичу, делайте, что попросит. Когда вернемся, решим, как дальше быть.

— А если не вернетесь? — спросил Оська.

— Слово даю, вернемся.

Я протянул руку. Он долго смотрел мне в лицо, потом протянул свою.

Кирька обвел глазами шлюпку, снасти и висящие под крышей блоки.

— А к воде отсюда ходят?

— После работы и с моего разрешения, и только в марте теперь, — ответил Егор Фомич. — А сейчас оба за дровами дуйте. Печь стынет.

С бумагами управились быстро. Донесение Эпова о лисах и возможной водобоязни принял дежурный, записал все по правилам пакет и выдал мне отметку с числом и временем.

Только после этого Рогов повез нас к дяде. Аркадий Игнатьевич ждал в небольшой квартире на Светланской. С улицы дом ничем не отличался от соседних: лавка внизу, жилье наверху и черный ход во двор.

Дядя встретил нас в рубахе и жилете. На столе стоял самовар, рядом лежали карта и несколько стопок бумаг.

— Явились, — сказал он вместо приветствия. — Где так задержались?

Рогов запер дверь, а я разложил на столе копию акта о сданных у Платоно-Александровской лошадях, номерную записку из Турьего Рога и подорожную с карантинной отметкой из Григорьевки.

Начал рассказывать с двух зайцев у Гнилого лога в Лончаково. Потом про лису на тракте, укус мерина и еще одну лисицу возле Козловской поведал.

Аркадий Игнатьевич кивнул.

— Дальше.

Я перешел к лошадям из Турьего Рога и падежу в Григорьевке. Семен добавлял то, что я пропускал. Рогов рассказал о Григорьевском заслоне и обо всем, что видел после нашей встречи у Платоно-Александровской.

Когда закончили, дядя отодвинул чашку и развернул карту.

На ней уже стояли крестики: возле Посьета, несколько вдоль Суйфуна, севернее Ханки и на Уссури.

— Не только у вас, — сказал Аркадий Игнатьевич. — За две недели пришло девять сообщений о диком звере. В трех случаях лисы кусали собак. Под Сучаном волк среди дня бросился на загон. Еще два случая пока известны только со слов охотников.

— Водобоязнь? — спросил Семен.

— Возможно. Туши почти везде сжигали, исследовать было нечего. А теперь вот и скот.

Дядя положил на карту другой лист.

— В Полтавском округе за четыре дня пало пять голов. Возле Посьета закрыли гуртовой двор. В Казакевичевском округе погибли две почтовые лошади, хотя там винят испорченный корм. Ваши сообщения добавляют еще Козловскую, Платоно-Александровскую и Григорьевку.

— А хлебные магазины? — спросил я.

Аркадий Игнатьевич достал третий лист.

— Козловская не первая. Перед Новым годом сгорел фуражный склад возле Раздольного. Решили, что сторож опрокинул фонарь. Шесть дней назад сгорел общественный хлебозапасный магазин в Полтавском округе. Причину не установили. Во всех трех случаях выгорели запасы.

— Скверно, — сказал Рогов.

— Каждое происшествие по отдельности объяснимо, — продолжил дядя. — Дикий зверь болеет, скот гибнет, деревянный склад загорается. Такое бывало. Весной семьдесят первого в Южно-Уссурийском крае появилась чума рогатого скота. Власти перекрывали дороги для гуртов, а корейские семьи, которых собирались переселять от Посьета, оставили там до осени, чтобы не вести их скот через зараженные места.

— Похоже на нынешнее? — спросил Рыжий.

— Падежом, может быть. Остальным нет. Тогда болел рогатый скот, зараза шла из одного района. Теперь в одном месте гибнут лошади, в другом коровы. По тайге бродит зверь с признаками водобоязни, а хлебные магазины к заразе вовсе не относятся.

— Выглядит слишком уж складно, — сказал я.

Дядя посмотрел на меня.

— Потому сведения и сводят в одно дело. Проверяют, откуда приходили партии скота и фуража, кто имел доступ к складам, где пересекались поставщики и возчики. В несколько мест отправлены люди с проверкой. Но пока это все еще россыпь происшествий. Прямой связи между ними не выявили.

— Руднев может быть связан? — спросил я.

— Все возможно. Но пока рано все беды на Савву вешать. Факты нужны.

Дядька собрал донесения в одну стопку, затем вынул из ящика сложенную газету.

— Теперь о том, ради чего вы так спешили.

Это был номер трехдневной давности. На второй полосе стоял небольшой заголовок:

«ВОСКРЕСНОЕ ПОСТРОЕНИЕ ВЛАДИВОСТОКСКОГО ГАРНИЗОНА».

В заметке сообщалось, что в воскресенье, двадцать первого января, на гарнизонном плацу состоится построение местных частей в присутствии военного губернатора Приморской области и наказного атамана Уссурийского казачьего войска генерал-майора Павла Федоровича Унтербергера. Отдельно пояснялось, что его превосходительство прибыл во Владивосток для осмотра крепостных работ, укреплений и гарнизона.

После построения обещали вручить пожалованные награды нескольким нижним чинам. Список был короткий: два артиллериста, трое солдат из крепостных батальонов и мы с Семеном. Наши фамилии шли последними:

«Казаков станицы Лончаково Андрея Васильевича Громова и Семена Трофимовича Бирюкова — за мужество при защите казенного обоза, сохранение вверенных казне ценностей и предотвращение вооруженного столкновения на государственной границе».

— Газета уже разошлась по канцеляриям, лавкам, трактирам и порту, — продолжил Аркадий Игнатьевич. — Для города это всего лишь воскресное построение, зато ваши фамилии напечатаны, и причина приезда объявлена. Кому надо, тот заметку прочтет. Построение будет завтра утром. Впритык поспели, ещё бы одна ночевка в дороге — и всё.

Я отложил газету.

В дверь постучали: два раза быстро, потом еще раз после короткой паузы.

Рогов поднялся.

— Кто?

— С пристани новости.

Аркадий Игнатьевич кивнул, и Рогов отпер дверь.

Вошел невысокий человек в потертом полушубке, с карандашом за ухом и тонкой папкой под мышкой.

— Двое наших осведомителей в Миллионке подтвердили, — сказал он. — Руднев здесь.

— Где остановился, известно?

— Пока не установили.

— Выходы из Миллионки под наблюдением?

— Основные да, но все переулки не охватить. Людей не хватит, да и заметно это будет.

— До утра ничего не предпринимать. Наблюдение не снимать.

Связной кивнул, надел шапку и вышел. Рогов снова запер дверь.

Дядя развернул карту города.

— После построения Матвей Савельевич повезет вас по отмеченным местам. Заедете во временное войсковое управление за наградными бумагами, потом в оружейную лавку и пообедаете в трактире. Держитесь на виду. Если расчет верен, люди Руднева возьмут вас под наблюдение.

Аркадий Игнатьевич посмотрел на часы.

— Все. Через пять часов вставать. Приведите справу в порядок.

В соседней комнате мы вычистили чекмени и надраили сапоги и размотали скатки, чтобы к утру шинели расправились. Они все еще пахли карболкой после обработки у Платоно-Александровской.

Семен улегся первым.

— Андрюха.

— Чего, Сема?

— Как думаешь, бант к медали шибко большой будет?

— Откуда мне знать?

— Я к тому, что, если на груди места не хватит, могу помочь. На своей поношу.

— Спи давай, помощничек, сперва свою получи!

Он усмехнулся и отвернулся к стене.

Дядя поднял нас еще до рассвета. На гарнизонный плац приехали, когда над бухтой только начинало сереть. Между штабным зданием и казармами уже выстраивались местные части. Ближе всех стояли две роты Владивостокской крепостной артиллерии, дальше — крепостные батальоны и небольшая саперная команда.

Нас отвели на левый фланг, к остальным награждаемым. Кроме нас с Семеном, казаков на плацу не было. Ни окружных атаманов, ни станичных команд сюда не вызывали: гарнизон собирался своим обычным порядком, а мы стояли по именному предписанию.

Матвей Савельевич оставил нас у строя.

— После церемонии буду у нижнего угла штабной ограды, — сказал он и ушел.

Я занял место рядом с Семеном. На груди висела первая серебряная медаль «За храбрость», полученная прошлой осенью на войсковом смотре в Хабаровке.

За оградой собирались горожане: мастеровые из портовых мастерских, женщины с детьми, несколько купцов и матросов. Народу было куда меньше, чем на хабаровском смотре, но газетная заметка свое дело сделала.

С рассветом прибыл Унтербергер. Комендант крепости встретил военного губернатора, принял рапорт от старшего в строю и доложил о готовности гарнизона. Павел Федорович прошел вдоль шеренг, задержался у артиллеристов, задал несколько вопросов офицерам и вернулся к середине плаца.

Обычные команды и осмотр заняли не больше получаса. Затем адъютант вынес папку с наградной ведомостью, а возле строя поставили небольшой стол с футлярами.

Сначала вызвали артиллеристов и солдат. Одного наградили за спасение товарищей при взрыве порохового заряда, другого — за задержание вооруженных грабителей, еще троих отметили за многолетнюю исправную службу. Наконец адъютант развернул следующий лист.

— Громов Андрей Васильевич!

Я вышел из строя.

— За мужество и самоотверженность при защите казенного золотого обоза от вооруженного нападения, сохранение вверенных казне ценностей и решительные действия, предотвратившие кровопролитие на государственной границе, наградить серебряной медалью «За храбрость» третьей степени для ношения на груди на Георгиевской ленте с бантом.

Адъютант раскрыл футляр. Черно-оранжевый бант отличал награду от той, что уже висела у меня на груди. Унтербергер взял медаль и собственноручно прикрепил ее рядом с первой, расправив ленту.

— Вторую уже принимаешь, Громов, — сказал он. — И эта уже здесь заслужена.

— Не за награды служим, ваше превосходительство.

В его усах мелькнула улыбка.

— Знаю. Служи справно и впредь.

— Рад стараться, ваше превосходительство!

Я вернулся на место, бант Георгиевской ленты непривычно топорщился на чекмене. Саша оказалась права: у аналоя я теперь встану с двумя наградами.

— Бирюков Семен Трофимович!

Рыжий вышел вперед. Его наградили серебряной медалью «За храбрость» четвертой степени для ношения на груди на Георгиевской ленте — без банта — за тот же золотой обоз и действия на границе. Унтербергер прикрепил награду и что-то негромко сказал. Семен отчеканил:

— Служу государю и Отечеству!

После последней фамилии адъютант закрыл ведомость. По команде гарнизон троекратно прокричал «ура», оркестр заиграл марш, и местные части прошли перед военным губернатором.

Когда построение закончилось, плац быстро пришел в движение. К награжденным подходили сослуживцы и знакомые. Газетчик у ограды выкрикивал название свежего листка. Один из городских писак первым назвал нас по фамилиям, после чего пришлось принимать поздравления и дважды рассказывать, что там за дело было с золотым обозом.

Все это входило в отведенную нам роль. Мы не торопились, не шептались и не озирались. Чем привычнее и спокойнее выглядели, тем легче было тому, кто следил за нами.

Матвей Савельевич ждал у штабной ограды, где и обещал. Увидев награды, снял папаху.

— Поздравляю, братцы!

— Благодарствуем, — ответил Рыжий. — Теперь можно к делу?

— Так оно уже началось.

По плану мы должны проехать по Светланской, забрать бумаги, зайти в оружейную лавку и пообедать на виду, радуясь полученным наградам. Где-то рядом за нами уже могли наблюдать люди Руднева. Теперь оставалось сыграть свою роль так, как и задумано.