Я держал цевье, смотрел на Анду и скрипел зубами. Вскинуть винтовку, к счастью, не успел.

— Не стреляйте! Не его это кровь! — донесся голос из тех же кустов, откуда вышел тигр.

Анда дернул ухом и повернул голову. Его рык оборвался, но пасть осталась приоткрытой. С окровавленного подбородка на снег сорвалась тягучая слюна.

— Киле! — окликнул Илька.

Затрещали ветки и из-под низких еловых лап выбрался Киле. Шапку он потерял, рукав меховой куртки был разорван до локтя. Правой рукой гольд волок за собой что-то тяжелое.

Когда Киле выбрался окончательно, мы увидели пятнистую тушу.

Зверь этот был меньше Анды, с длинным хвостом и желтой шкурой в черных пятнах.

— Барс, — выдохнул Рыжий.

Киле снова потянул тушу. Голова барса мотнулась, обнажив клыки. На шее темнели глубокие раны.

— Ружья уберите! Анда меня спасать, на нем кровь барса.

Я отвел ствол в сторону, но винтовку пока не опустил. После лисы на тракте и рассказов охотников одних слов Киле было мало.

Киле это понял, отпустил хвост барса и пошел к тигру.

— Не подходи, — предупредил Пасса.

— Он меня знать.

Анда снова зарычал. Киле остановился в двух шагах и негромко заговорил с ним по-гольдски. Тигр тяжело дышал, поводил головой. Киле сделал еще шаг и протянул ладонь.

Анда втянул воздух, утробно рыкнул еще раз, насторожил уши, потом подался вперед и прижался лбом к ногам Киле так, что тот едва устоял.

Только тогда я опустил свой «Ли-Метфорд».

Семен тоже отвел ствол и убрал палец со спускового крючка.

— Вот тебе и водобоязнь, — пробормотал он.

А мне было не до шуток. Еще одно движение, еще один рык, и я бы застрелил зверя, которого когда-то спас от смерти и считал другом.

Илька с Анинэ поспешили к де за теплой водой. Собаки продолжали лаять, но не показывались. Одна высунула морду из-под такто, увидела Анду и тут же юркнула обратно.

— Уведите собак, — распорядился Пасса. — Пока они лают, он никого близко не подпустит.

Собак разобрали по такто и привязали. Лай понемногу стих.

Киле присел возле Анды и указал на его плечо. Там шерсть слиплась уже от собственной крови: под лопаткой виднелись три длинные борозды. Еще одна рана тянулась по верхней губе.

— Барс сверху прыгать, — объяснил Киле. — Я косулю видеть. Подойти хотел, а она уже его добыча. Он на дереве лежать, я не заметить. Прыгнул прямо на меня.

Киле коснулся разорванного рукава.

— Анда сбоку ударить. Барс только одежду взять укус.

— А потом? — спросил я.

— Потом оба кататься. Барс кусать, Анда ломать его.

Он показал на шею пятнистого зверя.

Анинэ принесла котелок теплой воды и чистую тряпицу. Следом вышел Илька с деревянной чашкой.

Пасса дождался, пока Киле смоет кровь с морды Анды, и только тогда присел сбоку. Тигр позволил осмотреть плечо, но, когда старик попытался раздвинуть шерсть, недовольно зарычал. Пасса сразу убрал руку.

— Довольно. Раны неглубокие, кость цела. Болеть станут, но жить будет.

— Промыть бы хорошенько, — сказал я.

— Киле сделает, когда Анда успокоится. Силой держать нельзя.

Анда вылакал из чашки немного воды, затем опустился на снег и положил голову на лапы. Киле сел рядом. На разорванном рукаве темнела кровь барса, а на предплечье виднелись четыре царапины.

— Тебя тоже промыть надо, — сказал я.

— Потом.

— Сейчас. Не дай Бог, заразу подхватишь.

Илька забрал у Анинэ котелок и кивнул Киле на де.

— Иди, Анда никуда не уйдет.

Мы задержались еще минут на двадцать. Киле вышел с перевязанной рукой. Дыхание у Анды стало ровнее, он не рычал.

Оставаться дольше мы не могли, несмотря на произошедшее.

— Ежели раны загноятся или Анда начнет вести себя не так, людей к нему не пускайте, — сказал я Ильке.

— Не переживай, мы все знаем.

Я обнял побратима. Рыжий попрощался с Анинэ и Пассой, а Киле лишь поднял ладонь. Второй рукой он продолжал гладить Анду по шее.

Мы выехали из гасяна.

На тракт вернулись уже в сумерках. До ближайшей почтовой станции шли второпях, стараясь наверстать хотя бы часть потерянного времени. На уставших конях и по мерзлой колее много не выиграешь, но все же до ночлега добрались.

После этого дни в дороге слились в один длинный, монотонный переход.

Мы поднимались вдоль Уссури, затем ушли на Сунгачинский зимник. Ночевали там, где заставала ночь: один раз в казачьей станице, другой на тесной почтовой станции, спали где как придется, иногда даже на полу. На одном выселке нас пустила семья старообрядцев. Хозяева долго разглядывали подорожную, зато потом накормили щами, устроили возле печи и подняли затемно, как мы просили. Посуда для гостей у них была отдельная, да и других своих заморочек хватало, но мы и тому были рады.

Нигде не задерживались дольше, чем требовалось на отдых лошадям. Расседлывали, кормили, спали несколько часов и снова уходили вперед.

Каждое утро Семен уточнял число и пересчитывал дни.

— Запас времени съели, Андрюха, — объявил Семен, когда впереди показалась белая равнина Ханки. — Даже на полдня не осталось. Теперь вся надежда, что дальше дорога чудить не вздумает.

Озеро открылось из тайги белой пустыней. Камыши и низкие ивы остались позади, а снежное поле тянулось до самого горизонта. Только по голубоватым проплешинам льда да длинным белым гребням можно было понять, что под копытами уже не земля.

В начале зимы ветер сгребал молодой лед как попало, а мороз схватывал эти нагромождения в торосы. Они были не выше человеческого роста, но саням хватало и таких. Дорога огибала гребни и шла между вешками по следам обозов.

Возле берега работала рыбацкая артель. Местные прорубили во льду две майны и длинными шестами тянули подо льдом веревку. Рядом на санях лежала уже выбранная сеть, в ячеях которой еще билась серебристая рыба.

Один из рыбаков предупредил, что прямой след на Платоно-Александровскую после вчерашнего ветра перемело, а поперек старой колеи разошлась трещина.

По прямой через озеро было ближе. Только наши кони шли уже не первый день, впереди лежало открытое ледовое поле без постоя, а смену по подорожной можно было получить на станции при Турьем Роге. Там же начинался помеченный береговой зимник до Платоно-Александровской.

— Срежем пятнадцать верст и положим обоих коней, — подвел итог Семен.

Решили повернуть к Турьему Рогу.

До поста добрались уже затемно. Еще издали увидели огни над берегом и услышали собачий лай. Возле заставы нас окликнул часовой, выяснил, кто едет, и пропустил к станции.

Во дворе было людно. Грузовой обоз занял почти весь навес. Сани стояли в два ряда, между оглоблями водили распаренных лошадей, у колодца ругались возницы.

У дверей вертелись двое мальчишек. Старшему было лет тринадцать. В огромной не по росту мохнатой шапке он таскал на кухню поленья и умудрялся одновременно разговаривать с поварихой, возницей и чьей-то горничной. Второй, примерно на год помладше, сидел на перевернутом ведре, будто грелся у стены, но глазами провожал каждого, кто входил во двор.

Я отметил их потому, что тихий первым посмотрел не на нас, а на винтовки и переметные сумы.

Станционный служитель принял подорожную и разрешение на сменных лошадей. Долго сверял печати, потом внес наши имена в книгу.

— Пара будет, — сказал он. — Нынче вот получили. Только ночью выдавать не станем. Конюх уже почивает, да и вам принимать скотину впотьмах ни к чему. На рассвете осмотрите и распишетесь.

— Нынешних куда? — спросил я.

— Ставьте в третье стойло, пока только расседлайте, но не поите.

Мы устроили лошадей. Я снял седло, обе сумы и скатку. Деньги еще во дворе переложил во внутренний карман, там же держал подорожную и остальные бумаги. Винтовку повесил на плечо, револьвер оставил на поясе.

Семен поступил так же.

В конюшне остались только седла, уздечки и то, что полагалось лошадям. Дорожный скарб внесли в общую комнату и сложили у стены рядом с лавкой, на которой и собирались спать.

Внутри яблоку негде было упасть. На лавках и прямо на полу разместились обозники. За столом ужинали двое служивых. У дальней стены сидела дама в темной шубе. Рядом хлопотала пожилая горничная, а ее возница дремал на сундуке возле двери.

Дама выглядела не столько важной, сколько измученной. При каждом стуке во дворе поднимала голову и спрашивала, долго ли еще до утра. Горничная в третий раз уверяла ее, что деньги и вещи целы.

Мальчишки проникли следом за нами. Говорливый принес охапку дров и принялся помогать у самовара. Второй устроился возле печи, прикрыл глаза, но выбрал место, откуда видел обе двери.

Они едва заметно переглянулись.

Я решил, что это обычные станционные оборванцы. Кормятся мелкими поручениями и ждут, к какому обозу удастся прицепиться.

Повариха принесла нам гороховую похлёбку и хлеб. Мы едва успели взяться за ложки, когда дама подозвала станционного служителя.

— Сколько за комнату, самовар и постой возницы?

Тот назвал сумму. Дама раскрыла ридикюль, достала небольшой сафьяновый кошелек и отсчитала деньги. Горничная стояла рядом и шепотом сверяла, не переплатила ли хозяйка.

Рассчитавшись, дама убрала кошелек, но металлическая застежка ридикюля не закрылась. Она надавила еще раз, не попала в замок и отвлеклась на возницу, который проснулся и попросил чаю.

Потом встала, чтобы снять шубу, а кошелек выскользнул из приоткрытой сумочки и упал под лавку.

Тихий мальчишка у печи открыл глаза. Говорливый шагнул в сторону и накрыл кошелек стоптанным сапогом. Я отложил ложку и стал наблюдать.

Он мог окликнуть даму. Мог поднять кошелек при всех. Вместо этого посмотрел на товарища. И тот уронил полено.

Оно с грохотом прокатилось по полу и ударилось о ножку стола. Несколько человек обернулись. Мальчишка у печи вскочил, принялся извиняться и тут же потребовал у поварихи кипятку.

Говорливый нагнулся поправить сапог, и кошелек сразу исчез в рукаве.

Я встретился взглядом с Семеном и едва заметно покосился на дверь.

Рыжий понял. Переставил кружку, поднялся, словно хотел размять ноги, и встал между мальчишками и выходом.

Шум поднялся почти сразу.

— Лукерья, кошелек! — дама обеими руками раскрыла ридикюль. — Где мой кошелек?

Горничная заглянула внутрь, ощупала подкладку, полезла под лавку.

— Давеча же тут был, Надежда Павловна. Сама видела.

— Не мог он пропасть!

Станционный служитель начал уверять, что найтись он должен непременно. Дама указала сначала на работников кухни, потом на обозников.

— Закройте двери. Никого не выпускайте!

— Да мы почитай час тут сидим, — возмутился седой возница.

— Значит, обыскать всех надобно. Деньги немалые.

Хозяин станции вышел из кухни, вытер руки о передник и задвинул засов. Комната сразу загудела. Кто-то предлагал перевернуть лавки, кто-то требовал сперва проверить прислугу.

Мальчишки стали понемногу отступать. Тихий держался ближе к печи, говорливый двигался к двери, будто его теснила толпа.

Семен положил ему ладонь на плечо.

Мальчишка замер.

— Дяденька, мне пройти требуется.

— Обождешь.

— Крайняя необходимость имеется.

— До утра потерпит?

Надежда Павловна заметила их.

— Вот эти! Я сразу сказала Лукерье, что оборванцев нельзя пускать, зовите урядника.

Говорливый втянул голову в плечи. Тихий бросил взгляд на окно, прикинул расстояние и понял, что не успеет.

Рыжий чуть сильнее сжал пальцы.

— Да он у вас ничего не украл. Кошелек выпал, малой поднял и вернуть хотел. Так ведь?

Мальчишка посмотрел на него. На лице сперва мелькнуло недоверие, затем понимание. Он расправил плечи, насколько позволяла ладонь Семена.

— Всенепременно, милая барышня.

Кошелек выскользнул из рукава прямо в ладонь Семена. В комнате разом стихло.

Надежда Павловна взяла кошелек двумя пальцами, словно он успел испачкаться.

— Если вернуть хотел, отчего же в рукав спрятал?

Мальчишка ответил с такой серьезностью, будто речь шла о казенном имуществе:

— Для сохранности-с.

У Семена дернулись губы, но он сохранил суровый вид.

— Пересчитайте, — сказал я.

Дама развязала кошелек. Руки у нее дрожали. Лукерья ей помогала, и после пересчета все оказалось на месте. Мальчишка не успел даже развязать шнурок.

— Деньги на месте, Надежда Павловна, — объявила горничная.

— Это ничего не меняет. Он спрятал кошелек. Я требую урядника.

Из толпы уже послышались предложения самим выпороть воришку, пока урядник спит. Говорливый снова ссутулился. Его товарищ у печи побледнел, но с места не двинулся.

— Меняет, — возразил я. — Ущерба нет. Кошелек вы обронили, малой его поднял. Мы с товарищем это видели.

— И вы позволили ему спрятать мои деньги?

— Мы не позволили ему выйти. Кошелек вам возвращен, мальчишки тоже никуда не денутся.

Дама закусила губу.

— А вы, собственно, кто такой?

— Андрей Громов, из станицы Лончаково. Еду по служебному предписанию во Владивосток.

Я достал подорожную и показал печать, не выпуская бумагу из рук.

— До Платоно-Александровской возьму обоих под свою ответственность. Там доложу старшему и решим, что с ними делать.

При слове «старшему» тихий мальчишка опустил глаза.

Надежда Павловна колебалась. Деньги были целы, имя я назвал, бумаги показал. Настаивать на ночном разбирательстве означало самой ждать урядника и давать объяснения.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но, чтобы этих маленьких разбойников здесь больше не было.

— Уберем.

Станционный служитель отвел нас в каморку возле кухни. Внутри стояли стол, колченогая скамья и холодная печь.

Мальчишек посадили на скамью.

— Выкладывайте все, что есть, — приказал Семен.

— Согласно какому положению? — спросил говорливый.

— Согласно моему плохому настроению. А ну, живо.

На стол легли веревка, шило, три гвоздя, огниво, корка хлеба и складной нож с обломанным концом. Тихий вынул из-за пазухи узелок и прижал к груди.

— Тоже клади, — сказал я.

В промасленной тряпице оказался сложенный вчетверо газетный обрывок.

Семен проверил рукава, карманы и голенища. Больше ничего не нашлось.

— Имена, — потребовал он.

Говорливый поднялся.

— Кирилл Лопатин, капитан дальнего плавания.

Тихий тоже встал, на полголовы ниже товарища.

— Осип Нечаев. Штурман.

— А судно ваше где? — спросил Рыжий.

— В настоящее время подбирается.

— Мы лица морского звания, во Владивосток путь держим, — сообщил Кирька. — Там морской порт и всяческие суда, глядишь, подберем чего.

— Это я уже слышал. Теперь про родителей.

Капитан без запинки рассказал, что отец служит шкипером, мать держит лавку во Владивостоке, а сам он третьего дня отбился от них в снежную бурю.

— С каким обозом сюда пришел?

— С амурским.

— С мучным, — тихо поправил Оська. — Из Камня-Рыболова.

— Где же буря-то была? — спросил я. — Пятые сутки ни снегопада, ни сильного ветра.

Кирька заговорил об особом порядке следования морских семей, но Оська разрушил легенду окончательно:

— Нет у него отца.

— Если идете со мной, мне нужны настоящие имена и настоящая история, — сказал я. — Иначе утром отведу вас к уряднику.

Оба насторожились. Кирька набрал воздуха.

— Позвольте довести до вашего сведения...

— Без вранья. Правду. Как все было?

Семья Лопатиных приехала из Черниговской губернии морем, через Одессу. Родного села Кирька почти не помнил, зато помнил гавань, черные трубы и воду до горизонта.

— Отец сказал, что море одно. Коли из Одессы во Владивосток пришли, можно и обратно.

После переселения отец умер. Мать вышла второй раз, а Кирьку отдали «в люди» к хозяину, который кормил редко, зато бил исправно. После того как его хорошенько выпороли в последний раз, мальчик сбежал.

— Мать знает, где ты?

— Знает, что у хозяина нет, наверное.

— А твои? — спросил я Оську.

— Умерли, уже здесь.

— Где после того жил?

— По дворам жил, по-разному, бывало.

Его передавали от одного другому как работника за харчи. Из последнего хозяйства Оська ушел, услышав, что его собираются прогнать.

Встретились они у одного селения. Кирька полез под рогожу не тех саней, а Оська заметил, что обоз этот идет на север.

— Потому он штурман, — пояснил Кирька.

До Турьего Рога добрались на трех обозах. Помогали грузить мешки, затягивали рогожу, чистили сани. Иногда их брали с собой, иногда приходилось ждать следующего.

— А кошелек? — спросил я.

Кирька потупился.

— Лежал ведь на полу.

— Это я видел.

— Прежде мы чужого добра не брали.

— А сегодня решил украсть в первый раз?

— Есть хотелось, — склонил он голову.

Газетный обрывок все это время лежал отдельно. Я взял его, но Оська сразу подался вперед.

— Не рвите.

— И не думал. Это что такое?

— Дорожная бумага, — объявил Кирька.

На обрывке сохранился заголовок: «Нужны ли во Владивостоке мореходные классы?». Край за последним словом был оборван вместе с вопросительным знаком и датой.

Ниже среди затертых строк еще можно было разобрать: «шкиперы», «морская практика» и «дальнее плавание».

— Где взяли?

— В эту газету рыбу завернули, — ответил Оська. — Кирька увидел там про Владивосток.

— Там же объявлено про классы. Доберемся до моря, поступим, потом наймемся на пароход, а там, глядишь, и до Одессы дойдем.

— Прочитай, — попросил я и вернул бумагу.

Кирька уверенно произнес заголовок, на первой строке запнулся и начал сочинять про прием лиц морского звания.

— Хватит. Ты читать-то хоть умеешь?

— Ну-ну… Почти.

— Буквы все знаешь?

— Не все, — вздохнул он.

— А ты? — спросил я Оську.

— Немного-то знаю.

По отведенным глазам стало ясно, что его «немного» означало почитай никак.

Я разгладил лист и прочел сохранившийся кусок. Заметка не объявляла набора. Автор лишь рассуждал, нужны ли городу мореходные классы и где готовить своих шкиперов.

— Здесь не сказано, что классы открыли, — объяснил я. — Здесь спрашивают, нужны ли они Владивостоку. Видишь «ли»? Это вопрос.

Кирька посмотрел на оборванный край. Несколько мгновений оба сидели без капитанских и штурманских званий. Потом он упрямо сложил вырезку.

— Раз спрашивают, значит, когда-нибудь откроют.

— Может, и откроют. Только капитану сперва надо научиться читать, писать и считать. Потом послужить на судне и многому научиться.

— Я узлы умею, — тихо сказал Оська.

— Это хорошо, но мало. Море от вас никуда не уйдет.

Рыжий вернул Кирьке нож.

— И запомни: капитанов, плавающих по чужим карманам, на приличное судно не берут.

— Согласно морскому обычаю? — уточнил тот.

— И по нему тоже. Второй раз поймаю, сам уши надеру.

Мы вышли в общую комнату, оставив дверь приоткрытой.

— Отдать Сухотину в Платоно-Александровской проще всего, — сказал Семен.

— Проще.

— Он отправит их назад. Через месяц оба снова сбегут, только воровать научатся получше, и пойдут они…

Я посмотрел через приоткрытую дверь. На скамье Кирька что-то доказывал Оське шепотом, а тот прижимал к груди свой газетный клочок.

— А что прикажешь делать? — спросил Рыжий. — На верховых их не посадишь.

— Утром посадим на обоз. До Платоно-Александровской дорога у нас одна. Там Матвей Савельевич должен ждать. С ним и решим, как быть дальше.

— Ты же Надежде Павловне про старшего сказал.

— Во Владивостоке через дядьку постараемся устроить их к проверенному мастеру или на подходящую работу в порту. Да и за парту обоих посадить не помешает.

— Сразу на корабль, стало быть, не пустишь? — усмехнулся Семен.

— Пусть сперва буквы выучат.

— Добре.

Я снова вошел к мальчишкам.

— Везем вас до Владивостока. Там подберем место для учебы и работы. Не красть, не сбегать, оружие, сумы и наши вещи не трогать. За еду и место в обозе будете помогать. Согласны?

Кирька поднял руку, словно собирался принести присягу.

— От имени всей команды дальнего плавания...

— Киря…!

— Согласный.

— Оська?

— И я согласный.

— Добре.

Хозяйка разрешила им спать у печи, если натаскают дров и не попадутся на глаза Надежде Павловне. Заодно покормила обоих. Единственный узел они положили между собой и легли спина к спине.

Я устроил сумы под изголовьем, сверху накрылся полушубком. Документы остались во внутреннем кармане. «Ли-Метфорд» поставил между лавкой и стеной, просунув руку в ремень.

Кирька уснул сразу. Оська долго лежал с открытыми глазами. При каждом скрипе двери приподнимал голову и смотрел сначала на выход, потом на товарища. Видать, спать они привыкли по очереди.

На рассвете нас поднял конюх.

Сменных лошадей вывели во двор без седел. Один мерин был темно-гнедым, второй рыжим, с узкой проточиной.

Я проверил глаза и ноздри, ощупал ноги, поднял копыта, провел ладонью по спинам и велел провести обоих шагом и рысью. Ни хромоты, ни жара, ни выделений. Кожа на спинах чистая, без потертостей.

— Гожие, — сказал я.

Конюх усмехнулся.

— Нынче выбирать легко, вся партия добрая пришла.

После осмотра мы оседлали меринов. В станционной книге возле обоих номеров действительно стояла одна дата поступления. Служитель вписал, что гнедого и рыжего мы приняли внешне здоровыми, выдал номерную записку и попросил расписаться.

Я убрал записку к остальным документам.

Наши прежние лошади оставались на станции отдыхать. Седельные сумы вынес сам и проверил, как они разместятся.

За воротами собирался обоз с провизией к Платоно-Александровской. Четверо саней везли солонину из дичи. Старший согласился взять мальчишек.

— На задние розвальни садитесь, — велел он. — Рогожу придерживать, за ремнями смотреть будете. Полезете к бочонкам, ссажу посреди озера.

— Благодарствуем, — ответил Кирька. — Не сумневайтесь, все сделаем в лучшем виде!

Обоз тронулся на восходе солнца. Мы с Семеном держались рядом. Терять день из-за новых пассажиров не пришлось: зимник у нас был один.

Не миновали и первой версты, как Кирька объявил задние сани кормой, передние носом, обоз судном, а возницу рулевым.

— Еще раз назовешь меня рулевым, будешь кормовым якорем, — пообещал возница. — Рогожу держи, да и язык свой придержи.

— Капитан обязан распоряжаться.

— Вот ею и распоряжайся, токмо молча.

Ветер подхватил край рогожи и хлопнул Кирьку по лицу. Оська молча прижал ее коленом и перевязал угол.

Через час он заметил, что на вторых санях ослаб ремень. Обоз остановили всего на несколько минут. Оська ловко затянул новую петлю, даже старший, проверив узел, одобрительно хмыкнул.

— Где научился?

— У обозников.

— Штурман, — вставил Кирька. — Ему положено.

— А стороны света штурман знает? — спросил Рыжий.

Оська огляделся.

— Туда Турий Рог.

— А как сторона света называется?

Мальчишка промолчал, и Кирька пришел на помощь:

— Капитан определяет направление по конечной цели. Владивосток впереди.

— Владивосток сейчас сбоку, — сказал Семен. — Мы вдоль берега идем.

— В таком случае судно совершает поворот.

— Который час уже совершает. А где север?

Кирька показал на солнце. Потом, на всякий случай, в противоположную сторону.

— Вот потому ваше судно пока никак и не найдется, — заключил Рыжий. — Учиться вам надо, мальцы!

По следам Оська определил, что впереди недавно прошли трое саней, еще не успело замести. На остановке он же первым напомнил дать лошадям отдохнуть.

Когда старший обоза раздал хлеб, оба мальчишки съели по половине, а остаток спрятали за пазуху.

— К вечеру еще дадут, — сказал Семен.

Кирька недоверчиво посмотрел на него.

— Ну дык, запас карман не тянет.

— Не боись, никто не отнимет.

Хлеб они все равно оставили на черный день, а мы поделились с ними своими харчами.

После полудня береговой зимник отвернул от озера. Солнце начало клониться, снег стал розоватым. До Платоно-Александровской оставалось уже немного.

Первым неладное заметил Оська.

— Впереди отчего-то никто не едет, — сказал он.

Я присмотрелся, и вправду зимник был утоптан, но встречных обозов не было. За все время нам не попались ни почтовые сани, ни вестовой.

На подъезде к станице стало еще тише.

Поперек тракта лежала длинная жердь. Перед ней стояли двое казаков с берданками. Еще несколько человек держались в стороне возле отдельно поставленных саней. Лошадь от них была привязана к одинокому столбу шагах в пятидесяти от станичной коновязи.

— Стой! — крикнул один. — Обозу дальше не двигаться!

Передние сани остановились. Мы с Семеном осадили коней. Старший обоза достал бумаги, но казак у заграждения даже руку за ними не протянул.

— Ждите старшего.

Я вынул ногу из стремени.

— Не спешиваться! — остановил второй. — Ни людям, ни лошадям за жердь не заходить.

На обычную проверку документов это уже не походило. Возницы стихли. Кирька собрался вылезти из-под рогожи, но Оська удержал его за рукав.

Из-за заграждения вышел высокий казак в полушубке и бешмете. Я узнал его еще издали.

— Виталий Андреевич!

Поправко всмотрелся и тоже узнал меня, но навстречу не пошел. Между нами оставалось шагов двадцать.

— Андрей? Семен? Какими судьбами?

— Во Владивосток идем.

Я коснулся внутреннего кармана, но Поправко поднял ладонь.

— Пока не доставай.

Виталий Андреевич посмотрел на обоз, на наших коней, потом на мальчишек, высунувшихся из-под рогожи.

— А это еще кто?

— Экипаж дальнего плавания, — ответил Рыжий. — По суше пока ходят, вот пристроить бы надо.

В другое время Поправко обязательно переспросил бы. Теперь только нахмурился.

— Лошади откуда?

— Сменили нынче утром в Турьем Роге, — ответил я.

Поправко сразу изменился в лице.

Он повернулся к казакам у жерди.

— Коней к станичной конюшне не подпускать! Поставить отдельно, вон к тем саням. И с обозными лошадьми не смешивать.

— Виталий Андреевич, что случилось?

— Всем оставаться за заграждением.

Один из казаков уже побежал к станице. Другой отодвинулся от наших лошадей еще на несколько шагов.

Я видел крыши Платоно-Александровской, правление и дом Виталия Андреевича. Между нами лежала одна жердь, но взгляд Поправко мне не нравился.

— Объясните толком, — спросил я. — Почему нас не пускают?

Поправко помедлил, затем указал на гнедого и рыжего меринов.

— Этих сдавайте. Последняя пара, пришедшая из Турьего Рога, к утру пала.

В Платоно-Александровской карантин.