Рыжий вернулся ко мне, когда все закончилось. Встал рядом, снял рукавицу и осторожно взял за правое плечо.

— Андрюха, подними-ка руку.

Я поднял. Боль протянулась от ключицы к лопатке, но рука слушалась.

— Теперь вперед.

Я вытянул руку.

— Жить буду, Сема, — сказал я.

— Я вижу. Сильно ушибся?

— Повезло, что в снег завалился. А ежели бы на твердую землю или камень…

Мы оба посмотрели на дорогу.

Лиса лежала у обочины шагах в пятнадцати и не шевелилась.

— Готова, — сказал Рыжий.

— Вижу. Все одно не лезь.

— Да уж понятно.

Он обошел лису стороной.

До Козловской оставалось всего несколько верст. На дороге лежали мерин и лиса, к которой лучше было не прикасаться. Оставлять зверя тоже нельзя: выйдет собака, растащат дикие звери, и зараза пойдет дальше. На мерине оставались седло, переметные сумы, скатка и почти половина нашей поклажи.

Бросить все это мы не могли. Путь впереди немалый.

Семен посмотрел на своего коня. Тот стоял в стороне, привязанный к дереву, заметно дрожал и косил глазом на лису.

— Я в Козловскую скачу, — решил Рыжий. — Приведу подмогу, а ты пока здесь оставайся.

Он проверил подпругу, закинул винчестер за спину, отвязал коня и вскочил в седло. Сначала пустил мерина шагом, а когда тот успокоился, перешел в намет и вскоре скрылся за поворотом.

Топот быстро стих. Я остался один и занялся павшим мерином.

Начал с переметных сум. Расстегнул ремни, снял обе и отнес подальше от туши. Туда же положил ранец, скатку, мешок с овсом и сверток с дорожными харчами.

С подпругами пришлось повозиться: одну прижало тушей. Я отпустил пряжку с другой стороны, потянул ремень, но тот не шел.

Пришлось достать нож и перерезать подпругу возле пряжки.

Седло снялось вместе с потником. Его я осмотрел снизу: ни крови, ни слюны. Положил шерстью вверх, а сверху поставил седло. Стремена подтянул и связал путлища.

Узду снимал последней. Мерин уже не шевелился. Я вытянул повод из-под шеи, расстегнул налобный ремень и осторожно стянул оголовье.

На удилах уже появился иней.

Я машинально потянулся согреть удила ладонью. Не раз делал так раньше, прежде чем вложить холодное железо в конскую пасть. Потом вспомнил, что надевать эту узду больше некому, и положил ее рядом с седлом.

В лесу каркнула ворона.

Черная птица села на верхушку сухой лиственницы, наклонила голову и стала разглядывать дорогу. За ней появилась вторая.

— Рано собрались, — сказал я и хлопнул рукавицей по прикладу винтовки.

Вороны отлетели, но недалеко.

Я присел на седло, но без движения сразу начал подмерзать. Пришлось подняться и пройтись вдоль дороги. Плечо ныло, а в ушах все еще стоял последний выстрел.

Наконец со стороны Козловской донесся скрип полозьев.

Первым показался Рыжий. Следом шли широкие розвальни, запряженные парой. На передке сидел казак, рядом лежали два мешка с известью, ломы, лопаты и жестяная посудина с керосином. За санями ехали еще двое казаков и урядник, ведя в поводу заводного мерина.

Семен спрыгнул первым.

— Долго ждать пришлось?

— Да уж, чутка подмерз.

Урядник осадил коня шагах в тридцати от лисы и спешился. Был он уже не молод, с короткой седеющей бородой. Место осмотрел неторопливо: сперва лису, потом борозды от копыт и падения, затем покусанную ногу мерина.

К морде зверя близко не подходил.

— Ну да, — произнес наконец. — Дело скверное. Намедни уже шум из-за одной лисицы подымали.

Он достал из-за пазухи сложенный лист, положил на седло и нацарапал карандашом несколько строк: время, место, наши имена, гибель мерина и то, что седельное имущество снято.

— Атаману нашему передадите. Никита Васильевич в книгу все внесет.

Казак у саней тем временем сгружал лопаты и мешки. Один из них оказался надорван, из прорехи белой струйкой сыпалась известь.

— Лису здесь жечь станете? — спросил Семен.

— Здесь. Костер разведем, керосином прольем. Коня в станицу тоже не потащим. Вон за ивняком низина, там землю ломами возьмем. Яму известью пересыплем.

Урядник посмотрел на мерзлую землю и вздохнул.

— Работенки почитай на весь день. Вы отправляйтесь в Козловскую, мы тут сами разберемся. Вон того мерина бери, пожитки на него и перекидывай. Остальное на розвальнях вывезем.

Мы перетащили поклажу, закрепили седло и сумы, привязали скатку. Конь недовольно поводил ушами, но стоял спокойно.

Перед поворотом я еще раз оглянулся. Казаки уже носили из леса сушняк и складывали костер в стороне от дороги. Над лиственницами снова кружили вороны, и теперь их стало больше.

До Козловской дошли без приключений.

На площади возле правления стояло непривычно много саней. Лошади были привязаны к коновязям и заборам, у крыльца толпились казаки. Одни курили, другие переговаривались вполголоса и поглядывали на окна.

Изнутри доносился спор.

— А ты со своего двора сколько дать готов?..

— Не поровну делить надо, а по числу душ…

— Вдовам сперва! И тем, у кого мужья на службе…

— Так до весны же и самим не хватит!..

Потом гвалт перекрыл бас Эпова. Что именно он сказал, я не расслышал, но за дверью ненадолго стало тише.

— Сход у них тут, видать, — пояснил Семен. — Когда сюда прискакал, только собираться начинали. По зерну решают.

После пожара в хлебозапасном магазине иначе и быть не могло.

Мы поднялись на крыльцо. Дежурный встал перед дверью, словно ждал, что мы станем прорываться силой.

— К Петру Петровичу, — сказал я.

— Обождать придется.

— Нас Эпов ждет, — вмешался Рыжий. — Я уже докладывал. Людей на тракт он со мной сам отправлял.

— Может, и ждет. Только сейчас не примет. Не видите, что ли, не до того сейчас.

Я достал записку урядника.

— Это надо передать ему лично. На дороге мы мерина потеряли, седельное имущество сняли. Нам бы нового коня по подорожной получить, да путь продолжить.

Дежурный протянул руку.

— Давайте записку. Передам, как освободится.

Я записку не отдал.

— Урядник велел вручить Петру Петровичу.

— Значит, вручите опосля схода.

За дверью снова загалдели. Кто-то ударил ладонью по столу так, что звякнуло оконное стекло.

— Да какое поровну?! У Степана двор полный, а у Горшковой трое малых!..

— Я не отказываюсь! Только пущай все в книгу запишут…

Эпов снова что-то гаркнул. Спорщики притихли, но ненадолго.

Семен покосился на меня.

— Надолго это?

Дежурный пожал плечами.

— Пока не договорятся. С зерном быстро не бывает.

— Тогда проводи нас к есаулу Медведеву, — предложил я. — Михаил Валерьянович записку примет и с конюшней распорядится.

— Тоже не выйдет. Он там же, с Петром Петровичем ведомости сверяет.

Я спрятал записку за пазуху. Пропускать нас дежурный явно не собирался, а стоять на крыльце и слушать спор о четвертях зерна можно было до морковкина заговенья.

— Пойдем, Сем.

— Куда?

— Пока суть да дело, свечи выберем.

Он уставился на меня.

— Какие еще свечи?

— Венчальные. Саша говорила, в Козловской лучше взять. Нам все равно ждать придется.

Дежурный подсказал, что церковным товаром торгуют в крайней лавке возле Николаевской улицы. Коней оставили у правления, а имущество сложили под навесом.

Нужную лавку мы нашли по выставленным в окне иконам. На прилавке лежали молитвенники, связки тонких свечей и раскрашенные печатные листы.

За самим прилавком стоял сухонький мужичок в жилете и полотняной рубахе, с пенсне на носу. Он оглядел нас исподлобья и задержался взглядом на винтовках.

— Чего желаете, господа?

— Две венчальные свечи бы нам нужны, — сказал я.

Лавочник скрылся за занавеской и вернулся с длинной коробкой. Внутри лежали свечи, переложенные бумагой: простые и украшенные восковыми цветами, перевитыми полосами и золочеными бумажными ободками.

Я выбрал две из темно-желтого воска, без цветов и позолоты. Саша просила простые.

— Эти долго горят? — спросил Семен.

— На венчание точно хватит, — ответил лавочник.

Он обернул свечи бумагой, уложил между двумя тонкими дощечками и перевязал тесьмой.

— Так в дороге не поломаете. Только возле печи не держите, а то поплывут.

— Благодарствую.

Я уже полез за деньгами, когда Семен повернулся к стене и замер.

— Андрюха.

— Чего еще?

Он не ответил. Подошел к стене, где висели раскрашенные листы, и снял один.

Крупными буквами на нем значилось:

«РУССКИЕ КАЗАКИ В АФРИКЕ. РАЗОРЕНИЕ НОВОЙ МОСКВЫ И ЛИХОЕ ИЗБАВЛЕНИЕ ИЗ ФРАНЦУЗСКОГО ПЛЕНА».

Ниже красовался рисунок.

Слева среди пальм стоял форт с русским флагом. По нему палили три французских корабля. Справа казаки уже захватывали огромное военное судно. Посреди палубы возвышался рыжебородый богатырь с двумя шашками: одной размахивал над головой, второй указывал на французского офицера, летевшего за борт.

Возле мачты другой казак разрывал на себе цепи.

На дальнем берегу торчали остроконечные пики гор. Еще там бродил верблюд, а под пальмой лежал желтый лев с почти человеческим лицом.

Я некоторое время разглядывал эту картинку.

— Ну? — спросил Семен.

— Красиво.

— Вот именно. Неужто не понял? Вон же я.

Он ткнул пальцем в рыжебородого богатыря.

— У тебя тогда и шашек-то не было.

— Художнику виднее, что у меня было, а чего нет, — засмеялся Семен.

— А меня здесь вовсе нет.

Рыжий осмотрел лист и указал на казака, разрывающего цепь.

— Вот ты.

— Этот мужик раза в два меня шире.

— Отчего же? В плечах сходство имеется.

— У него усы до груди.

— Так художник тебя приукрасил. Правду бы нарисовал, люди не поверили бы.

К нам подошел лавочник.

— Хороший лубок. Третьего дня почтовым обозом из Владивостока привезли. Быстро разбирают.

— Это во Владивостоке рисовали? — спросил я.

Торговец перевернул лист и прищурился, отыскивая мелкую строку.

— Санкт-Петербургская художественная литография… Художник Ф. А. Лапшин.

Я не сразу понял, что он прочел.

— Кто? Кто, говоришь?

— Лапшин, — повторил торговец. — Ф. А.

Я выхватил у него лист и поднес ближе к окну. Под картинкой и вправду стояло: «Художник Ф. А. Лапшин».

Фамилия могла совпасть. Инициалы тоже. Но человек, знавший столько подробностей про Африку, у нас был один: Федор Анциферович.

— Андрюха, ты видал? — Рыжий ткнул пальцем в подпись. — Я его на «Метеоре» за французские списки чуть не пристрелил, а он теперь про нас лубки рисует! Во дает!

— Да уж, — выговорил я, разглядывая мелкие буквы. — Вот от кого не ожидал.

Почитай год от него ни слуху ни духу. И вдруг встретились в козловской лавке на листе бумаги.

Я снова посмотрел на лубок и невольно улыбнулся.

— Значит, до Петербурга наш доктор все-таки добрался. И, гляди, про нас не забыл.

В лавке находились еще две покупательницы и мальчишка лет десяти. Услышав разговор, они придвинулись ближе.

— А вы и вправду там были?

— Были, — важно подтвердил Рыжий. — На этом самом корабле.

— И француза за борт бросали?

— Не бросали мы никого, — ответил я. — Команду связали и заперли.

— Так на картинке вон летит.

— Художник шибко торопился, веревку дорисовать не успел, — объяснил Семен.

Одна из женщин перекрестилась.

— Это сколько же вас было, чтобы целый корабль захватить?

— Пятнадцать всего, — сказал Рыжий. — Почти все кубанские казаки. А еще доктор с нами был, который теперь вон художником заделался.

Мальчишка показал на льва.

— А такого страшного зверя и правда видали?

— Видали. Только наши тигры куда страшнее, — ответил я.

Мальчишка распахнул глаза. Лавочник тоже посмотрел на нас с новым интересом.

— Выходит, вы из тех самых казаков?

— Выходит так, — не стал я отрицать.

Рыжий уже держал в руках несколько листов.

— Почем они?

— По пяти копеек за лист.

— Десять заворачивайте.

Лавочник решил, что ослышался.

— Сколько?

— Десяток.

— Тебе зачем столько? — спросил я.

— Подарки. Себе одну оставлю. Анне Григорьевне привезу. Пущай знает, возле кого носом воротит. Еще одну отправлю за Турий Рог.

Я улыбнулся, а Семен покосился на лавочника.

— Девушке одной. Она мне папаху добрую справила, надо и отдарок сделать.

— Что, обеим одинаковые картинки подаришь?

— История-то у меня одна, Андрюха. Не поеду же опять в Африку ради новых картинок.

Рыжий пересчитал листы.

— Пять мне, а пять тебе.

Я хотел сказать, что мне столько не требуется, но подумал и согласился. Одну подарю Саше, вторую крестному. Олегу с Татьянкой лучше тоже отдать отдельную отложить. Одну завезу Ильке, последнюю отправлю на Кубань Федору Николаевичу. Может, до него эта картинка еще не добралась.

Чугунов при виде рыжего богатыря с двумя шашками наверняка выскажется емко, но хранить лубок будет бережно. Это к гадалке не ходи.

— Берем, — решил я. — Только заверните получше. Нам до Владивостока ехать.

Лавочник отсчитал десять экземпляров, переложил тонкой бумагой и свернул вокруг деревянной палочки. Снаружи обернул промасленным полотном и перевязал бечевкой.

Получилась трубка длиной почти в аршин.

— Не мочите, а то краска потечет. И поперек седла не кладите, переломаете.

— Сбережем, будь покоен, — пообещал Рыжий.

Мы рассчитались. Я убрал свечи в ранец, а Семен пристроил сверток с картинками под мышкой.

В этот миг дверь лавки распахнулась. На пороге появился давешний дежурный из правления. Дышал тяжело, папаха съехала набок.

— Вы чего так долго?

— Сход закончился?

— Покуда распустили. Пулей ступайте, пока станичники атамана опять зерном не озадачили.

Обратно мы рванули почти бегом. Семен нес лубки, словно важные карты.

Из правления выходили казаки. Одни выглядели довольными, другие продолжали спорить прямо на крыльце. Возле двери уже ждал Эпов.

— Заходите, — сказал он с порога.

Петр Петрович взял записку урядника, пробежал глазами и опустился на стул.

— Что же за напасть на начало года, — проговорил он. — Давеча еще одну лисицу возле станицы подстрелили.

— В тайге?

— За последними огородами, у навозной ямы. Среди бела дня вышла. Собаки на нее поднялись, а она не ушла, наоборот, сама кинулась. Хорошо, Митрич с ружьем рядом оказался. Пристрелил и сжег там же.

— Тоже слюна брызгала?

— Говорит, пасть мокрая, на ногах плохо держалась. Я тогда решил: старый подранок или от голода совсем одурела. Теперь уж не знаю.

Никита Васильевич развернул журнал.

— Давайте по порядку, Андрей. Когда из Лончаково выехали?

Я назвал время.

Писарь уточнил, на какой версте встретили лису, с какой стороны она вышла, кто стрелял и сколько раз. Записал, что зверь бросился на лошадей, укусил мерина за левую переднюю ногу, после чего тот поскользнулся и получил перелом.

— Масть и приметы мерина?

Никита Васильевич заглянул в выданную ведомость.

— Гнедой, узкая белая звездочка на лбу, правая задняя нога по бабку белая. Из нашей конюшни, по бирке сорок второй.

— Все верно.

Писарь проговорил, сверяясь с записью:

— Добит из револьвера по причине неисправимого перелома и укуса лисицы, возможно, больной водобоязнью.

Он подвинул книгу ко мне. Я прочел запись и расписался. Следом поставил подпись и Семен.

Достал подорожные и разрешение получать сменных лошадей. Эпов сверил печати.

— Выдадим другого.

Он вызвал дежурного.

— Скажи конюху подобрать спокойного мерина. Осмотреть при Громове, подготовить к дороге, покормить.

— Слушаюсь.

Когда дверь закрылась, я спросил:

— Новых случаев после тех трех кобыл не было?

— Не было, — ответил Эпов. — Остальная скотина внешне здорова. Дворы обходят утром и вечером. Ту конюшню пока держим пустой. Отчего кобылы пали, так и не знаем.

Он потер лоб.

— Амбар еще не успел остыть, лисицы к жилью прут, теперь вот ваш мерин… Чтобы разом столько напастей, такого и не припомню.

Пока конюх подбирал лошадь, нас напоили горячим чаем. Петр Петрович велел Никите Васильевичу оформить отдельное донесение по случаям с дикими животными и передал его мне: по прибытии во Владивосток надлежало сдать в Приморское областное правление, на имя областного ветеринарного врача.

Нового мерина привели минут через двадцать. Гнедой, невысокий, но крепкий.

— Этот под седлом смирно идет, — сказал конюх. — На почтовой гоньбе ходил, выстрелов не пужается.

Я осмотрел глаза: чистые, без мути и гноя. Поднес ладонь к ноздрям, послушал дыхание, ощупал сухожилия, поднял каждое копыто, проверил подковы и шипы. Ни припухлости, ни явного воспаления. Шерсть гладкая.

— Пройдись, будь добр.

Конюх провел мерина шагом. Конь не прихрамывал, повод не рвал, а вернувшись, снова полез к торбе с овсом.

— Гожий мерин. Беру.

Оседлали моим седлом. Перерезанную подпругу заменили и отдельно вписали в ведомость. Я затянул приструги, проверил путлища и приторочил сумы.

Мы простились с Эповым и выехали из Козловской.

До последних дворов шли шагом. Когда правление и церковный купол скрылись за поворотом, Семен придержал коня.

— Андрюха, ты что молчишь? Неужто удумал чего опять?

— В гасян к Ильке заехать надо, Сема. Думаю, как обернуться пошустрее.

Рыжий недовольно выдохнул.

— Братка, у нас приказ. Награждение ко времени привязано, и не только оно. Мы уже часов пять потеряли, а тут крюк давать, да еще частично назад.

— Отсюда до гасяна верст пять. На все про все уйдет не больше двух часов.

— Если не задержимся. Дорога зимняя, а дядька твой ясно сказал: идем впритык.

Перед глазами снова встала лиса, вцепившаяся в ногу мерина.

— Люди каждый день на промысел выходят. Ребятишки возле леса носятся, собаки свободно бегают. Анда кормится сам. Попадется такая лиса охотнику, беда будет. А ежели тигр заразится? Это тебе не лисица.

Семен поправил ремень винчестера.

— Они же тайгу лучше нашего знают, Андрюх!

— Тайгу знают. А про такую хворь могут и не знать. Мы сами про зайцев услышали перед самым отъездом. Надо предупредить. Потом наверстаем, поспим поменьше, нам не привыкать!

Рыжий несколько мгновений смотрел на меня, потом оглянулся на зимник.

— Ну, погнали, Абиссинец, коли так.

На ответвлении мы свернули с тракта.

Дорога к гасяну шла вдоль замерзшей протоки. Под снегом темнела колея от полозьев. Шли рысью, где позволяла дорога, переходили в намет и добрались быстро.

У опушки нас встретил собачий лай. Две собаки рванулись навстречу, но, почуяв знакомый запах, остановились. Одна завиляла хвостом, вторая продолжала лаять и пятилась к жилищам.

— Узнали вроде, — сказал Семен.

— Только беспокойные они чего-то.

Я привычно вглядывался в сторону де Пассы.

Раньше Анда либо выходил навстречу, либо обнаруживался возле шамана. Иногда его сперва замечали лошади: начинали храпеть и косить глазами туда, где полосатая туша лежала в снегу.

Теперь тигра нигде не было, и от этого на душе стало неспокойно.

Навстречу вышла Анинэ. На ней был короткий меховой халат, волосы убраны под темную повязку. Девушка окликнула собак, и те быстро угомонились.

— Андрей, Семен, здравствуйте.

— Доброго здравия, Анинэ.

Она провела нас к де Пассы. Лошадей оставили у коновязи, подальше от собак. Я снял «Ли-Метфорд» с седла и повесил на плечо. Сегодня расставаться с оружием не хотелось.

Внутри было тепло. У очага сидел Пасса и перебирал высушенные корни. Рядом лежали нож, костяная игла и моток жил.

Илька сидел у дальней стены на сложенной шкуре и возился с кожаным ремешком.

Увидев нас, он поднялся. Вставал осторожно, помогая себе рукой, но до нас дошел сам. Я шагнул навстречу и обнял его, стараясь не сдавить грудь.

— Здорово был, брат.

— Слава Богу, Андрей. Долго же тебя не было. Что-то стряслось? — спросил он, заметив мое напряженное лицо.

Рыжий дождался своей очереди и хлопнул Ильку по плечу.

— Гляди-ка, уже на ногах. Скоро опять по тайге носиться станешь.

— Могу и сейчас.

— Не можешь, еще рано, — сказала Анинэ, закрывая вход.

Пасса слегка улыбнулся, а Илька махнул рукой и снова сел. Дышал уже без хрипа, голос окреп. Только временами прикладывал ладонь к груди. До полного выздоровления было еще далеко.

— А где полосатый? — спросил Семен, оглядываясь. — А то я уж папаху прятать готовился.

— С утра в тайгу ушел, — ответил Илька. — Последние дни все дальше и дальше уходит.

Я посмотрел на Пассу.

— Насовсем ушел, дедушка?

— Нет. Анда пока с нами, — ответил старик. — Но он уже большой зверь. А большому зверю здесь тесно. Потому приходит, когда сам хочет.

Пока Анинэ хлопотала у очага, Семен сходил к коням и принес промасленный сверток. Я развязал бечевку, вынул один лубок и протянул Ильке.

— Это тебе, брат, из Козловской привезли.

Илька осторожно развернул лист. Прочел крупную надпись, потом долго разглядывал рыжебородого казака с двумя шашками, корабль и француза, летевшего за борт.

— Это вы?

— Художник так решил. Вон тот с двумя шашками — Семен. А тот, что цепи рвет, будто бы я.

Илька сравнил Рыжего с нарисованным богатырем.

— Семен здесь лучше.

— Потому как художник меня лично знает, — не смутился Рыжий.

Илька улыбнулся и бережно положил лубок на шкуру возле себя.

— Спасибо, Андрей. В своем де повешу.

Вскоре Анинэ поставила перед нами крепкий чай, ягодное варенье и сухари. Пасса дождался, пока мы согреемся, и спросил:

— Ты пришел не только Иллариона проведать.

— Не только.

Я рассказал про зайцев за Гнилым логом, потом про лису на тракте.

— Конь погиб? — спросил Илька.

— Ногу сломал при падении. Пришлось пристрелить, — ответил я, чуть отведя глаза.

Побратим молча кивнул.

Потом рассказал про вторую лису возле Козловской и трех кобыл, павших у них за короткий срок.

Пасса слушал не перебивая. Когда я закончил, задал несколько вопросов.

— Лисица боялась людей?

— Нет, дедушка. Совсем не боялась.

— От огня, шума, выстрела разве не шарахнулась?

— После первого выстрела метнулась, но не убежала. Сразу снова рванула к лошадям.

— Другие следы возле нее были?

— Только ее. Из ивняка она одна вышла.

Старик поворошил угли тонкой палочкой и задумался.

— Мы тоже видели плохое.

Пасса попросил Анинэ позвать одного из охотников. В де вошел пожилой мужчина, снял меховую шапку и присел возле входа.

Он заговорил по-гольдски, а Илька переводил.

Три дня назад охотник ночевал у промыслового становища. Среди дня к шалашу вышел соболь. Не прятался, не кружил, подошел почти к самому костру и остановился.

Охотник бросил в него горящую ветку. Здоровый зверь ушел бы сразу, а этот лишь отскочил и снова двинулся вперед. Пришлось застрелить и сжечь прям на месте.

Пасса отпустил его и рассказал еще об одном случае. Вчера другой охотник приметил зайца у старого горельника. Зверек долго кружил вокруг куста, несколько раз врезался в валежник и подпустил человека почти вплотную. Когда тот ткнул лыжей в снег, заяц не убежал, а прыгнул на нее.

— Убил? — спросил Семен.

— Убил, — кивнул Илька.

Я посмотрел на Пассу вопросительно.

— Тайга больна, — сказал старик. — Не знаем только, откуда пришла та болезнь.

За стеной залаяла собака, другие подхватили, затем все стихло. Анинэ отложила нож, которым разделывала рыбу.

— Одна собака вернулась с укусом, — сказала она. — На плече рана, но кто покусал, не ведомо.

— И где она теперь?

— В пустом такто. Одна. Воду и рыбу даем длинной жердью. Пасса подходить не велит.

Шаман выждал немного.

— Раньше больного зверя могли встретить один раз за всю зиму, — сказал он. — Иногда много зим не встречали. А теперь случаев слишком много: и у нас, и в Лончаково, и в Козловской.

— Неужто промысел остановили? — спросил я.

— Новые петли и капканы не ставим, — ответил Илька. — Пушнину не бьем, дикое мясо тоже пока не берем.

— А чем кормитесь?

— Река кормит. Рыбы в запасе хватает.

Для гольдов остановка промысла была серьезной бедой: пушнину они меняли на чай, соль, ткань, железо и порох.

— Надолго хватит? — спросил Семен.

— Хватит, — ответил Илька. — Если река не подведет, то надолго.

— Прошлая беда пришла по проводам, — Пасса положил руки на колени, — а нынешняя идет по звериным тропам.

Я насторожился. Старик взял короткую палочку и прочертил на золе две линии. Одна шла прямо, другая изгибалась. Возле края очага они пересеклись.

— Для людей есть граница, но тайга такого слова не знает. Лиса переходит реку по льду, волк идет за лосем, птица летит куда хочет. Если болезнь пойдет дальше, возьмет зверя, потом собаку и скот. А после придет к человеку.

— Что делать? — спросил Рыжий.

— Слушать собак. Смотреть следы. Не брать больное мясо, не давать детям ходить одним. Пока больше нечего другого. Только внимательно наблюдать.

— Нам пора, — Семен положил руку мне на плечо. — Иначе до темноты на тракт не выйдем.

— Я провожу, — начал подниматься Илька.

Перед уходом Пасса остановил нас.

— Семен, Андрей, сядьте.

Он сам устроился возле очага и велел мне, Семену и Ильке сесть вокруг огня. Достал бубен и сухие веточки можжевельника. Анинэ положила одну на угли, и по де сразу поплыл терпкий дым.

Пасса трижды негромко ударил пальцами по бубну. Потом провел ладонью над дымом и поочередно направил его на нас. Коснулся правого плеча Ильки, плеча Семена, а над моим ушибленным задержал ладонь чуть дольше.

Несколько слов произнес по-гольдски, совсем тихо.

— Чего он сказал? — спросил Рыжий.

— Пусть хворь не узнает наши следы, — перевел Илька. — А если пойдет следом, пусть огонь отнимет у нее дорогу.

Обряд занял всего несколько минут. Шаман убрал бубен и первым поднялся.

На улице было заметно холоднее. Собаки молчали, только тянули носами воздух. За де женщины разбирали сети, двое мужчин несли от проруби корзины с рыбой. Жизнь гасяна шла своим чередом, но теперь гольды сторожились.

Мы подтянули подпруги. Илька стоял рядом, завернувшись в меховой халат. Анинэ следила, чтобы он не полез помогать с седлами.

— Старшие срок назначили, — сказал побратим, когда я затянул последнюю суму.

— Какой срок?

Он взглянул на Анинэ, а та едва заметно улыбнулась.

— Когда лед с реки уйдет и вода очистится, свадьбу сыграем. Оба приезжайте. Без вас праздник будет не тот. Гольдские припевки играть станете.

— Приедем, — пообещал я.

Мы уже собирались садиться в седла, когда в кустах у опушки треснула ветка. Собаки разом сорвались на лай. Одна попятилась, другая юркнула под край такто и продолжала лаять оттуда.

Из зарослей на открытое место вырвался Анда.

На этот раз привычной мягкости в его движениях не было. Тигр сделал несколько тяжелых прыжков, остановился и припал на переднюю лапу.

Шерсть на груди и шее свалялась. Один бок был измазан кровью, поверх полос тянулись темные мокрые борозды. Возле лопатки торчали клочья шерсти.

Анда тяжело дышал, приоткрыв пасть.

Кровь покрывала подбородок, текла от рассеченной губы и смешивалась со слюной.

Тигр прижал уши. Взгляд метнулся по людям и остановился на мне.

Вместо привычного урчания из груди вырвался низкий хриплый рык.

Все замерли.

Илька сделал полшага вперед, закрывая собой Анинэ.

— Не подходить, — тихо сказал Пасса.

Рыжий медленно снял винчестер. Ствол держал вниз, но большой палец уже лег на спусковой крючок.

Кровь могла быть от драки. Рассеченная губа тоже. Но после всего, что творилось с дикими зверями, было не до шуток.

— Ну как же так, Анда, — сказал я и, не сводя с тигра глаз, стал снимать с плеча «Ли-Метфорд».