— Соседняя крыша загорелась!

На драни возле самого конька уже ползло рыжее пламя. Казак, стоявший на ней, сбивал огонь мокрой метлой, но ветер швырнул новую порцию искр, и они рассыпались прямо у его ног.

— Снег наверх! — крикнул я.

Ведра по цепи шли медленно. Вода выплескивалась, заливала рукавицы, одежду, сапоги, моментально схватываясь на морозе коркой. Мы с дядей отставили ведра и принялись лопатами набрасывать снег на крышу сарая.

Матвей Савельевич подтащил лестницу и полез наверх. Он кидал снег прямо под ноги казаку. А тот растаптывал его сапогами по драни, пытаясь остановить распространение огня. Слава Богу ему это удалось и пламя еще поборовшись исчезло.

— Слева гляди! — заорал Эпов.

От рухнувшего амбара занялась поленница, стоявшая у небольшого сарая. Если огонь пройдет через нее, то вспыхнет и стена, а от сарая до конюшни оставалось не больше пяти саженей.

Казаки баграми растащили верхние поленья, но нижние уже горели. Одно покатилось мне под ноги; я оттолкнул его лопатой и присыпал снегом.

Жар от горящего амбара бил в лицо. Кровля провалилась внутрь, но под ней продолжали гореть бревна. Зерно сыпалось через лопнувшие венцы раскаленным ручьем и тлело прямо на снегу. Пахло гарью, мокрой золой и чем-то сладковатым, будто на огромной сковороде пережарили муку.

— Сарай разбирайте! — распорядился Эпов. — Стену со стороны амбара долой! Живо!

Спасать сарай не пытались. С него сняли дверь, вытащили бочки, лопаты и какой-то скарб. Потом двое полезли на крышу, начали срывать дрань, остальные взялись за стену.

Промерзшие бревна сидели в пазах крепко. Мы поддели верхнее баграми. Сперва не поддавалось, потом выскочило и рухнуло в снег, едва не придавив Матвею Савельевичу ногу.

— Осторожнее! — крикнул я.

— За меня будь покоен, Андрей. Вон за той стеной лучше приглядывай.

Мы сняли еще два венца. В образовавшийся разрыв ветер тут же погнал искры, но теперь цепляться им было не за что. Снег между амбаром и конюшней утоптали, горящие щепки сбивали метлами и лопатами.

Из конюшни вывели последних лошадей.

Открытое пламя удалось сбить только к рассвету.

Амбара больше не было. На его месте лежала груда обугленных бревен, под которыми еще тлело и дымило зерно. Время от времени из развалин какой-нибудь вырывался какой-нибудь огонек. Его тут же заливали водой или забрасывали снегом, но через некоторое время дым начинал идти в другом месте.

Эпов поставил возле пожарища сменный караул.

— По четверо. Багры, лопаты и две полные бочки держать рядом. Пока все до последнего уголька не выстынет, не расходиться и разворошите этот завал.

Козловский писарь стоял у крыльца правления, прижимая к груди спасенную из кабинета книгу. Лицо у него было черное от копоти, волосы, с одной стороны, подпалены.

— Петр Петрович, — окликнул он атамана, — это похоже на поджог?

Эпов снял папаху и провел ладонью по мокрым волосам.

— А я почем знаю? Три года назад тоже сперва кричали, что поджог. Потом выяснилось: вольнонаемный обозник внутрь забрался папиросу выкурить. Умудрился в зерновой пыли огонь развести и окурок не затушил, собака.

Он посмотрел на дымящиеся развалины.

— Может, и нынче какой дурак отличился.

Прямых следов поджога не нашли. Замок исчез под завалом, стены рухнули внутрь, а площадь за ночь истоптали сотни ног. Огонь мог начаться и от папиросы, и от упавшей керосиновой лампы.

Когда стало ясно, что конюшню спасли, Петр Петрович направился в правление и позвал нас с дядей за собой.

В кабинете оказалось ненамного теплее, чем на улице, печь с вечера выстыла, а пол возле двери был еще мокрый от воды.

Писарь принес охапку дров, затопил и уселся за стол, намереваясь продолжать работу.

А Эпов даже шинели не снял.

— Никита Василич, — обратился к нему окружной атаман, — нужно составить ведомости сколько зерна было принято в общественный магазин к Рождеству. Отдельно рожь, пшеница, овес и семенной запас, а также сколько мешков спасти смогли и сколько можно перебрать после пожара. Горелое зерно людям не выдавать: сперва осмотреть, просушить и, если годно, то раздать нуждающимся.

Писарь торопливо заскрипел пером.

— Еще список тех, кому полагалась ссуда из магазина до нового урожая. Вдовы, старики, семьи казаков, находящихся на службе, их отдельно запиши. К полудню жду от тебя эти бумаги.

— А чем выдавать станем, Петр Петрович? — спросил писарь, не поднимая головы.

— У справных хозяев зерно имеется. Соберем сход и определим, кто сколько может выделить. Все под расписку, чтобы потом из общественного запаса вернем. У кого излишек есть, те не обеднеют. А вдовам и старикам до весны без помощи никак нельзя.

Он повернулся к окну. За стеклом люди продолжали растаскивать дымящиеся бревна.

— Семенного зерна не трогать, если только совсем край не придет. Весной коли что как-нибудь перебьемся, а вот если сеять нечего будет, то зимой тяжко придется.

— Новый амбар еще ставить нужно, — добавил дядя.

— Это да, не было печали, — вздохнул Эпов, — но на прежнем месте нельзя. Больно близко к конюшне. На сходе решим, но я бы вынес дальше, к задней стороне площади. До весны думаю сруб поставим под крышу, а там всем миром до нового урожая доделаем,

Эпов наконец снял шинель, а я заметил темнеющую прожжённую дыру на ее рукаве. Даже до чекменя в этом месте прогорело.

— Теперь донесение составим.

Никита Васильевич перевернул лист.

Петр Петрович начал диктовать детали произошедшего пожара. Когда обнаружили, какие строения пострадали, сколько людей участвовало в тушении, какие меры приняты. Затем добавил просьбу выделить Козловской зерновую ссуду до восстановления хлебозапасного магазина.

— Чистовой экземпляр, Никита, к полудню подготовь, — распорядился Эпов. — И копию подшей.

— Сделаю, — ответил тот, а атаман перевел взгляд на Аркадия Игнатьевича.

— Бумагу во Владивосток возьмете? По вашей службе быстрее уйдет, чем через все канцелярии.

— Возьму конечно, — ответил дядя.

Петр Петрович потер уставшие глаза.

— Три кобылы пали, теперь вот общественный магазин сгорел. Год у нас начинается так себе, — покрутил он рукой в воздухе.

Писарь подготовил донесение. Эпов запечатал пакет и передал Аркадию Игнатьевичу. Матвей Савельевич уже запрягал лошадей в сани.

Мы забрали документы и выехали из Козловской. Верстах в пяти свернули с тракта.

Снег на боковом ответвлении лежал почти нетронутым. Матвей Савельевич дважды останавливал сани, выходил и проверял колею впереди. Потом мы пересекли узкий перелесок и добрались до знакомой линейной избушки.

А там за столом уже сидел Шлыков. Дмитрий Егорович поднялся мне навстречу и пожал руку.

Возле печи стоял еще один человек. Я узнал его по суховатому лицу и привычке держаться чуть боком к двери.

— Сыч, — представил его дядя, будто забыл, что мы знакомцы еще по лагерю.

— Абиссинец, — кивнул тот.

Матвей Савельевич внес саквояж, поставил возле стены и запер дверь. Дядя достал из него карту Владивостока.

Аркадий Игнатьевич прижал края карты подсвечниками и указал карандашом на китайский квартал.

— По сведениям с того берега, Савва Ильич Руднев должен в ближайшее время появиться во Владивостоке.

Я подался ближе.

— Когда именно?

— Точного дня нет. Источник знает только промежуток. Руднев осторожничает и может несколько раз поменять и дорогу, и время.

— Зачем ему возвращаться на нашу сторону после Ульмы? — спросил я.

— Затем же, зачем он приходил прежде. Люди, деньги, склады и городские связи остались у него здесь, а после провала многое рассыпалось. Возможно, попытается собрать свою шоблу заново. А может получил новое поручение.

Сыч посмотрел на карту.

— Отчего его не взять полиции? В городе людей у них побольше нашего. Жандармам сообщить, порт закрыть — и все.

Аркадий Игнатьевич поднял на него глаза.

— А вы как думаете, отчего вас сюда собрали? Или до сих пор непонятно, что в одном из ведомств сидит его, или их человек?

Сыч только кивнул в ответ, не комментируя.

Дядя провёл карандашом по одной улице, потом по другой, показал несколько торговых дворов и проходы к гавани.

— О том, что Андрей Громов и Семён Бирюков вызваны во Владивосток для награждения, узнают на каждом углу. О настоящей цели их поездки сейчас знаем мы в этой комнате и ещё один человек в Хабаровске. Местные учреждения получат официальную бумагу. Постараемся, чтобы о награждении упомянула и городская газета.

— А вы уверены, что оно, награждение это не покажется Рудневу слишком явным совпадением? — спросил Шлыков.

— Для того вызов и официальный. Представление подано давно, подвигов за ними числится достаточно. Его превосходительство Унтербергер действительно будет вручать награды. Если Савва услышит, что наши парни прибыли покрасоваться перед начальством, тем лучше для нас. В Хабаровке он уже устанавливал за ними слежку, возможно, попробует и теперь.

Дмитрий Егорович посмотрел на меня.

— Стало быть на живца?

— Именно, — ответил дядя. — Руднева по всему городу искать смысла нет. Пусть его люди сами покажут, где он прячется.

Мне такое решение совсем не понравилось, но я пока промолчал, а дядя убрал карандаш и обвёл нас взглядом.

— Теперь главное. Руднева необходимо взять живым.

Он снова положил карандаш на карту.

— Порядок будет такой. Андрей и Семён появляются в городе открыто. Размещаются там, где им укажут, являются на награждение, выполняют официальные поручения. После церемонии гуляют по Владивостоку. Вот по этим местам, — дядя указал, маршруты на карте, — Руднев должен получить возможность установить слежку за ними.

— Нам хвост искать нужно? — спросил я.

— Вам, в первую очередь надо быть осторожными. Но и стараться выглядеть вполне себе обычно. Вести себя так, словно кроме награды вас ничего не занимает.

— Твоя тройка, Сыч, станет прикрывать Абиссинца и Рыжего, вести наблюдение, за теми, кто попытается наблюдать за ними. Как срисуете, то нужно дать понять Абиссинцу, что им пришло время раствориться. Далее уже ведёте, тех кто наблюдал. Брать только по моей команде, в том случае, если они не выведут на Руднева. Там уже попробуем их разговорить.

— Понял, — кивнул Сыч.

Аркадий Игнатьевич повернулся к Шлыкову.

— Дмитрий Егорович, ваши люди принимают наружное наблюдение. Пристани, почтовый тракт, дороги из города. Люди Сыча доводят до края своего участка, дальше подхватываете вы.

— У меня всего четверо человека, на такую территорию маловато будет.

— На месте вам передадут ещё две тройки. Всего будет десять человек. Больше нет, к сожалению.

Шлыков провёл пальцем по краю карты.

— Если выйдем на Руднева в результате наблюдения? Брать?

— Да, но сделать надо всё тихо. Постараться, чтобы его сообщники не видели его захвата.

— Когда возьмём, то куда его?

— Сообщу перед началом операции.

Сыч прищурился.

— Хотите через него и дальше работать?

— Возможно.

— Или от его имени?

— Возможно и так, все будет зависеть от того, как удастся его разговорить, — дядя повернулся к Матвею Савельевичу.

— На вас постой, и передвижение Абиссинца и Рыжего по городу. Вы для них — возница и человек, приставленный к награждаемым. Заодно будете держать связь с нашими группами. Сами Андрей и Семён не должны подавать наблюдателям никаких знаков, чтобы не раскрыться.

— Сделаем, — спокойно ответил Матвей Савельевич.

Теперь наша задача становилась понятнее.

— А оружие? — спросил Сыч.

— Используем скрытое. Стрелять только в крайней необходимости или чтобы не дать Рудневу снова уйти. Но помните главное! Мертвый он нам пользы особо не принесет, разве что время выгадать получиться, пока его не заменят.

— Выступаете порознь, — продолжил дядя. — Шлыков уходит первым. Сыч возвращается к своим. Мы с Матвеем Савельевичем сегодня выдвигаемся. Я пойду дальше во Владивосток, а Матвей Савельевич дождется вас в Платоно-Александровской.

— Окончательный инструктаж каждая группа получит отдельно, уже во Владивостоке, по свежим сведениям.

Дядя сложил карту. Шлыков забрал рукавицы и первым вышел из избы. Через несколько минут ушел Сыч. Матвей Савельевич вынес саквояж к саням и занялся упряжью.

Я задержал Аркадия Игнатьевича у стола.

— Мне Сашу надо привезти в Козловскую тридцать первого января. Первого — исповедь и брачный обыск, второго — Сретение. Как думаете, к тридцать первому-то я вернусь?

Дядя подошел к окну и посмотрел на лес.

— Если наш человек с китайской стороны не ошибся, если Руднев придёт в названный промежуток и если возьмём его быстро — вернёшься.

— Много что-то «если», дядя….

— Тогда с пятого февраля начнется Масленица. За ней пост. Венчание придется переносить и проводить после Пасхи, а может и на лето, ежели служба затянется.

Я и сам это понимал. Просто надеялся услышать, что управиться мы обязаны быстро.

Аркадий Игнатьевич вздохнул.

— Ты же видишь, Андрей, что я до сих пор бобылем хожу. Как думаешь, почему?

Ответ мне и без того был понятен, а он помолчал, потом положил ладонь мне на плечо.

— Ты не думай. У тебя служба другая. Сыграем мы твою свадьбу, обязательно сыграем. И к сроку постараемся обернуться.

К Козловской мы вернулись спустя пару часов. Тракт уже был накатан, светило солнце ярко. Мы попрощались с дядей, а он подмигнул мне на прощание:

— Скажи Степану, что будет ему новенький телеграф! — хохотнул он.

На обратную дорогу мне в окружной конюшне выдали небольшую монгольскую лошадку.

Ночью удалось поспать не больше пары часов, да еще глаза слезились от дыма, а дорогу местами перемело, потому скучать в пути не пришлось. К вечеру показалось Лончаково.

Сначала направился в правление. Овсянников вскрыл пакет при мне. Прочитал первую страницу, перевернул, вернулся к началу.

— Значит, во Владивосток, на награждение.

Он поднял глаза на меня.

— Вас с Бирюковым вызывают лично. За спасение золотого обоза и предотвращение кровопролития на границе. Награды вручит его превосходительство генерал-майор Унтербергер, — он прокашлялся и постучал пальцами по столу, — это вы конечно дали!

— Когда выступать, Глеб Маркелович?

— Завтра утром выезжаете, велено не задерживать.

Овсянников прошелся по кабинету, потом остановился у стола.

— Тогда заодно еще одно письмо передашь во Владивостоке. Утром перед выходом зайди в правление, адрес я напишу и пакет запечатаю.

— Добре.

— Бирюкову скажи, чтобы тоже явился. Подорожные получите вместе.

Из правления я пошел к Саше.

Она открыла дверь и сразу нахмурилась.

— На тебе лица нет, и дымом пропах. Проходи, чего мерзнуть.

В горнице было тепло. На столе лежали отрезы ткани, мотки ниток и листок со списком свадебных покупок.

— Хорошая новость есть, — сказал я.

Саша остановилась.

— Отец Филарет книги поднял. Венчание третьего февраля, после обедни. Во втором часу.

Она несколько мгновений молчала, будто проверяла, не ослышалась ли.

— Правда третьего?

— Третьего. В Козловскую поедем тридцать первого января. Первого исповедуемся и подпишем обыск. Второго отстоим службу на Сретение, а на следующий день обвенчаемся.

Саша улыбнулась.

— Значит, все-таки до Масленицы.

— Вроде того.

Она подошла к столу и взяла список.

— Тогда надо сказать бабе Серафиме, Нюрке, Пелагее Александровне. Рушник я почти закончила. Свечи лучше взять в Козловской. С поручителями тоже определиться надо. Может спросим Степана Анисимовича и Дениса Ивановича.

— Отец Филарет то же самое сказал, сходим и спросим.

Саша тихо рассмеялась. Я дал ей порадоваться и лишь потом сообщил вторую новость. — Завтра с Рыжим уезжаем во Владивосток.

Улыбка не исчезла, но стала слабее.

— Опять? Надолго?

— Постараемся вернуться к тридцать первому. Нас вызывают для награждения: за золотой обоз и за то, что не дали устроить кровопролитие на границе. Вручать награды будет сам Унтербергер.

Саша посмотрела на мою грудь, словно уже примеряла на нее медаль.

— Значит, у аналоя встанешь со мной уже с двумя медалями? Не многовато ли праздников на одного жениха?

— Вторую еще получить надо.

— Получишь, куда ж теперь-то она от тебя денется.

Саша отложила список.

— Только мы же в Хабаровку собирались. Кольца выбрать, кое-что для дома купить. И перину еще надобно.

На полке возле образов стояла небольшая деревянная коробочка. В ней Саша хранила венчальные кольца родителей.

— Родительские наденем? — спросил я.

Она покачала головой.

— Нет, Андрей. Сам знаешь: отец в бою погиб, мама сгинула от лихорадки. По поверью, если возьмем их кольца, повторим их судьбу, пусть уж они останутся памятью.

— Во Владивостоке справлю.

Саша взяла узкую полоску ткани, обернула вокруг безымянного пальца правой руки и отметила место иглой. Потом сделала несколько стежков, чтобы отметка не стерлась.

— На вот тогда, покажешь мастеру. И себе такую же сделай.

— Сам сделаю, не переживай.

— Нет, Андрей. Тут дело тонкое, давай сюда палец.

Она сама обернула вторую полоску вокруг моего пальца и закрепила размер двумя красными стежками.

— Вот теперь не перепутаешь.

Остальные дела Саша распределила быстро. Баба Серафима поможет со свечами и рушником, Нюрка — с одеждой, Пелагея Александровна — с угощением. Потом пошли еще какие-то мелочи, и вскоре у меня от одного списка голова кругом пошла. В какой-то момент я поймал себя на том, что уже перестаю различать половину слов.

Наконец Саша немного помолчала и сказала:

— Ну вот, вроде ничего не забыла.

Из всего сказанного я понял уловил только одно: надо достать гожую перину.

Мы попрощались во дворе. Саша, счастливая, побежала в дом и по пути позвала Нюрку обсуждать подготовку к торжеству.

Рыжего я нашел в конюшне. Семен чистил своего мерина и насвистывал. Увидев меня, сразу отложил щетку.

— Ну? Как сходили в Козловскую? Всех коней распродали к свадьбе?

Сил у меня на шутки уже не было даже, поэтому я просто отчеканил:

— Завтра едем во Владивосток — за наградами.

— Официально, значит, вызов пришел?

Я огляделся. В соседнем деннике возился конюх, поэтому я махнул другу головой, и мы вышли за сарай.

— Руднев должен появиться в городе.

Семен перестал улыбаться.

Я коротко рассказал, что нам поручили.

Рыжий выслушал до конца, потер ус:

— Во всяком участвовал, но червяком на крючке еще не бывал. А я ведь чуял чего-то, и вот чуечка меня опять не подвела.

— Все, Семен, собирайся, завтра у правления.

К Кравцовым я пришел уже в темноте.

Степан Анисимович сидел за столом и возился с портупеей.

Я рассказал о пожаре в Козловской и предписании.

— Во Владивосток нас с Семеном вызывают. Награждать станут.

Крестный отложил шило, глянув на меня вопросительно, ожидая продолжения.

— Завтра выступаем. Вернуться надо к тридцать первому января. Отец Филарет назначил венчание на третье февраля.

Пелагея Александровна перекрестилась.

— Слава Богу, определились наконец.

Степан Анисимович долго смотрел на меня.

— Стало быть, свадебные хлопоты на нас.

— Ну, — я пожал плечами, — там Нюрка еще помочь должна.

— Давай свой список, что ты там его в руке маешь!

Я вздохнул и протянул его крестному.

— Через несколько дней, — начал он, внимательно перечитывая, — обоз в Хабаровку пойдет. Олег с матушкой поедут, коли дорога будет добрая. Она лучше любого купца знает, как перину выбрать добротную, да и про все остальное потребное то же.

Пелагея Александровна взяла список.

— С Сашей завтра поговорю, соберем свой женский совет.

— Ну и по поручителям надо решить. С Денисом Ивановичем я еще не успел переговорить.

— А второй кто? Дениса Ивановича-то я и сам спрошу, — сказал крестный.

— Да тут даже я и не думал, — улыбнулся я. — Не второй, а первый, это вы, крестный.

Степан Анисимович заулыбался и подкрутил усы.

— От такой чести не откажусь. Чай, батьке твоему обещал. Так что все чин по чину будет.

Из поясного кошеля я достал деньги, полученные за кубанский курень.

Кредитные билеты легли на стол толстой пачкой. Степан Анисимович удивился не меньше моего в почтовой конторе.

— Это чего?

— Деньги за дом на Кубани. Сто восемьдесят семь рублей шестьдесят копеек. Сто пятьдесят оставлю вам.

— Мне-то зачем такая казна?

— На свадьбу берите с нее сколько понадобится. Тут и хозяйством обзавестись должно хватить и нам на первое время с Сашей тоже.

Крестный ухмыльнулся.

— Добре!

Пелагея Александровна уже принесла чистый холщовый мешочек. Деньги пересчитали. Крестный перевязал мешочек суровой ниткой и унес к себе.

Вечер ушел на сборы.

Я вычистил револьвер, смазал «Ли-Метфорд». На морозе английская винтовка капризничала, но во Владивостоке могла пригодиться. В ранец уложил запасную рубаху, приготовил башлык, что Чугунов прислал, еще оставшиеся пятнадцать патронов, попробую в городе разжиться запасом, а то никуда не годиться.

Отдельно завернул дорожные бумаги и две полоски ткани с мерками для колец.

Спать лег поздно, а затемно меня поднял Степан Анисимович.

Семен привел к правлению оседланного коня и держал в поводу заводного мерина.

В кабинете горела лампа, Овсянников уже занимался бумажной волокитой.

Нам выдали предписание, подорожные на постой и фураж, разрешение также получать сменных лошадей, где они имеются, и распоряжение по оружию.

Глеб Маркелович протянул мне запечатанный пакет.

— Вот адрес, передашь его от меня.

— Добре, Глеб Маркелович, сделаю.

— Во Владивостоке явитесь по адресу, что указан в предписании. Справу привести в порядок заранее. Перед его превосходительством Лончаково не позорить!

— Будет сделано, — сказал Рыжий.

Снаружи хлопнула дверь. В сени вошел Макар Завьялов. Обычно спокойный, сейчас он выглядел сердитым. Борода покрыта инеем, винтовка выглядывала из-за плеча.

— Глеб Маркелович, дело скверное.

— Что случилось, Макар? —поднял голову Овсянников.

— Петли утром проверял, за Гнилым логом. Два зайца попались. Один дохлый, петлю изгрыз почитай наполовину, а вокруг морды снег в слюне и крови. Я сперва решил, лиса его потрепала.

— А второй?

— Второй живой был. Меня увидел и не побежал. Стоит и прям шатается. Я палку протянул — он на нее бросился, зубами щелкает. Глаза мутные, задние лапы совсем не держат. Добил из ружья, но руками трогать не стал.

В кабинете повисла все замолчали, первый подал голос писарь:

— Неужто водобоязнь? — спросил Парамон.

Завьялов пожал плечами.

— Может, и она. Может, другая хворь. По зайцу кто ж точно-то скажет? Только здоровый зверь так себя не ведет.

— А тушки где? — спросил Овсянников.

— Оставил на месте, снегом завалил и ветку надломил, чтобы никто не полез. Могу показать.

Глеб Маркелович подошел к двери и позвал дежурного.

— Немедля передать на пост. Детей за околицу и в лес не пускать. Собак держать на привязи, на охоту временно не брать с собой. К павшим и странно ведущим себя зверям не подходить. Если скотина вернулась с укусом или раной, то запереть отдельно и сразу о том доложить.

Он повернулся к Завьялову.

— Возьмешь двух казаков, покажешь место. Зайцев голыми руками не трогать. Сжечь там же вместе с петлями, а что не сгорит — глубоко закопать. Лис и бродячих собак, которые без страха идут к станице, уничтожать без раздумий.

— Добре.

— И еще. О каждом укусе человека немедленно докладывать мне и Юдинцеву. Не ждать, пока само заживет.

Парамон записывал распоряжения на отдельном листе.

Завьялов кивнул нам.

— Далеко собрались?

— Во Владивосток, — ответил Рыжий. — Награды получать.

— И то верно. Пока мы тут за зайцами гоняемся, кому-то надо честь станицы поддерживать.

— Не завидуйте, дядька Макар. Вернусь, дам медаль подержать.

— Ступай уже, герой.

Прощались недолго. Степан Анисимович пожал мне руку. Саша отряхнула снег с плеч и еще раз напомнила про кольца.

— Простые бери, Андрей.

— Помню.

— И к тридцать первому тебя жду.

— Постараюсь, Сашенька.

Мы вывели коней на зимник. Первое время Рыжий не умолкал.

— Вот погляди, Андрюха. В прошлый раз награждали тебя, а мне только лишь шашку дали, а теперь гляди нас обоих. Еще пара таких поездок — и придется для наград отдельный сундук заводить.

— У тебя еще и для портков сундука отдельного нет, а ты уж под награды задумал.

— Значит, сразу два заведу, дело-то не хитрое! Было бы чего туда складывать.

Лончаково уже скрывалось за нашими спинами, и мы ехали молча.

Зимник шел между низким ельником и зарослями ивняка. Снег здесь был утоптан, по сторонам лежали старые заячьи следы. После рассказа Завьялова я смотрел на них внимательнее обычного.

На повороте конь Рыжего вдруг всхрапнул и шарахнулся к середине дороги.

— Тихо, тихо, — Семен натянул повод.

Из ивняка вышла лиса.

Она остановилась шагах в двадцати. Рыжая шерсть свалялась, морда и грудь были мокрыми. Задние лапы подкашивались, отчего зверь двигался неровно, словно пьяный.

Здоровая лиса нас давно бы почуяла и исчезла, а эта странно смотрела прямо на лошадей.

Потом опустила голову, вцепилась зубами в торчащую из снега ветку и принялась рвать ее, мотая из стороны в сторону.

Я потянулся за револьвером, а Рыжий уже снимал винчестер с плеча.

Лиса выпустила ветку и из пасти потянулась слюна. Она сделала несколько шагов, завалилась набок, потом резко вскочила и бросилась к нам.

Лошади шарахнулись.

Семен выстрелил. Пуля взбила снег перед лисой. Та метнулась в сторону и оказалась прямо под копытами моего мерина.

Я развернул коня, стараясь не дать зверю зайти сзади. Лиса клацнула зубами, прыгнула, повиснув на передней ноге.

Мерин дико заржал, взвился на дыбы. Я удержался в седле, но под задними копытами оказался гладкий, утоптанный снег.

Конь поскользнулся.

Я успел выдернуть правую ногу из стремени и оттолкнуться. Упал в снег на плечо, перекатился и услышал тяжелый хруст.

Мерин рухнул набок.

Лиса выпустила его ногу и снова бросилась вперед.

Грохнул выстрел. Зверя отбросило на край дороги. Лиса еще несколько раз дернулась и затихла.

— Андрей, ты как!

— Цел, кажись.

Я поднялся. Правое плечо отозвалось болью, но рука двигалась. Рыжий спрыгнул с коня, не приближаясь к лисе.

Мерин лежал на боку и пытался поднять голову. Передняя левая нога ниже колена была вывернута. Кость кожу не прорвала, но стоило коню пошевелиться, как нога складывалась там, где сустава быть не могло.

На путовом суставе темнели глубокие следы зубов.

Я опустился рядом, провел ладонью по шее. Мерин был весь мокрый, дышал часто. Попытался подняться, дернул здоровыми ногами и захрипел от боли.

— Не трогай, лежи.

Рыжий осмотрел перелом, потом посмотрел на меня.

— Может, шину?

Я покачал головой.

Такой перелом не исправить ни шиной, ни веревкой. Даже если дотащить мерина до Козловской, он уже не встанет. Не известно, к чему приведет укус лисы, но тут он был не решающий. Ногу мерин повредил безнадежно.

Я вытащил револьвер.

Мерин повернул ко мне голову. В большом темном глазу отражались снег и моя фигура, склонившаяся над ним

— Отойди, Сема.

Рыжий молча сделал несколько шагов и отвернулся.

Я опустился возле головы коня, погладил его по загривку и поднес ствол.

— Прости, братка.