Больше дядька ничего не объяснил. Сказал лишь, что утром сперва зайдем к Овсянникову, а остальное расскажет по дороге.

Вернулись Саша со Степаном Анисимовичем. Крёстный стряхнул снег с сапог, обошел обе комнаты, заглянул за печь и зачем-то принялся шагами мерить простенок возле окна. Саша ходила следом и кивала, будто они уже о чем-то сговорились.

— Стол сюда не ставьте, — распорядился крестный. — Свет загораживать будет. Лучше к той стене.

— Туда и хотели, — сказала Саша.

— Вот туда и ставьте. Андрей все одно за столом только ест. Для того много свету не требуется.

— Благодарствую, крестный, — отозвался я и улыбнулся. — Сразу видно, как обо мне заботитесь.

— А то. Кто о тебе еще позаботится? — Крестный хлопнул меня по плечу. — Только недолго осталось. Скоро под венцом постоишь, у Саши новая забота появится, а ко мне будешь чаи гонять приходить.

Степан Анисимович снова вышел во двор. Прошел вдоль стены, потыкал сапогом снег у заплота и задержался возле пустого места между куренем и будущей конюшней.

— Сарай тут тесно встанет, — сказал я. — Лучше дровник дальше отнести.

— Дровник дальше и будет.

— А здесь что?

— После свадьбы и расскажу, — улыбнулся он.

Крестный еще раз оглядел двор, заметил, что весной надо отвести воду от заднего угла, и объявил: на сегодня хватит. Аркадий Игнатьевич попрощался с Сашей, после чего они со Степаном Анисимовичем сели в сани и уехали к Кравцовым.

Мороз к ночи окреп. Снег под ногами скрипел, ветер гнал вдоль улицы поземку. Я взял Сашу под руку и пошел с наветренной стороны.

— Что вы там с крестным во дворе высматривали? — спросил я.

Она улыбнулась.

— Степан Анисимович просил пока тебе не говорить.

— Уже поздно. Все равно допытываться стану.

— Они с Пелагеей Александровной хотят подарить нам хороший столярный инструмент, чтобы по соседям не собирать. И настоящий верстак.

Я даже остановился.

— Верстак?

— Да. Потому он и смотрел, где мастерскую поставить. Говорит, нечего добрый инструмент в общем сарае держать, сырость быстро съест.

Подарок и вправду был серьезный. Хороший рубанок стоил денег, набор стамесок тоже, а верстак с винтами имелся далеко не у каждого. В хозяйстве такая вещь без дела не останется: ульи, рамы, телега, всякая починка. Меньше придется бегать к мастерам по каждой мелочи.

Радость тут же обросла расходами. Под мастерскую нужен отдельный сухой сарай: лес, мох, тес на крышу, кирпич для маленькой печурки. Окно лучше широкое, со стороны двора. Материал можно держать под навесом у глухой стены.

— Ты чего задумался? — спросила Саша.

— Прикидываю, сколько бревен понадобится.

— Вот зря сказала. К весне ты полтайги вырубишь.

— Зато весной не придется думать, а сразу можно строиться.

Саша тихо рассмеялась. Возле калитки бабы Серафимы мы задержались. Я сказал, что завтра по служебным делам еду в Козловскую, и пообещал вернуться поскорее. Она не расспрашивала, только поправила мне ворот полушубка.

— К отцу Филарету не забудь зайти.

— За этим в том числе и еду.

— А верстак с инструментом и вправду подарок хороший, Андрей. — Саша лукаво улыбнулась и скрылась в сенях.

Когда я пришел к Кравцовым, дядька уже сидел за столом с кружкой чая и наворачивал блины с медом.

— Аркадий, — начал Степан Анисимович, усаживаясь напротив, — а такие кровати ты только молодым справить можешь?

— Почему же? — улыбнулся дядька.

— Ну, коли так, может, и мне бы через своих торговцев отправил с оказией? Наша уже поскрипывает да рассыхается. Думал новую сладить, а тут глянул и захотелося.

Пелагея Александровна, ставившая на стол круглик с рыбой, посмотрела на мужа.

— Я говорила: не плюхайся на нее, как медведь на колоду. Тут любая кровать заскрипит.

— Так я к тому и веду. Железная-то меня уж точно выдержит.

Аркадий Игнатьевич погладил усы.

— Узнаю, может, в Варшаве делают особые кровати, способные выдержать самого Степана Анисимовича Кравцова.

— А коли с Варшавы не получится?

— Закажем на мостостроительном заводе. С заклепками и двумя подпорками посередине.

Я рассмеялся. Пелагея Александровна прикрыла рот ладонью. Даже Акулина Никитична, дремавшая у печи, открыла глаза.

— Чего гогочете на ночь глядя?

— Аркадий Степану мост в спальню ставить надумал, — пояснила тетка Поля.

— Пущай ставит. Лишь бы пол не провалился.

На том разговор о кроватях и закончился. Повечеряли, еще немного посидели за чаем. Потом Аркадий Игнатьевич ушел в гостевой дом.

Утром Степан Анисимович поднял меня затемно. Позавтракали вчерашней снедью, а с рассветом направились в станичное правление.

Дядька ждал на крыльце. Мы поздоровались и вошли в кабинет Глеба Маркеловича. Парамон растапливал печь, Овсянников уже просматривал составленную мною ведомость по лошадям.

— Здорово ночевали, — сказал он. — Что-то вы рано.

— Слава Богу, — ответил дядя. — Просьба имеется, Глеб Маркелович. Отпустите Андрея со мной в Козловскую на два дня.

Овсянников перевел взгляд с меня на Аркадия Игнатьевича.

— Для чего?

— Лончаковские заявки надо свести с козловскими и перепроверить. Ваш писарь по дворам не ходил, а Андрей ходил, людей знает и список составлял. В Козловской тоже не все ясно: где хозяину рабочий мерин нужен, а где под видом нужды свой табун завести удумал. Андрей поможет тамошнему писарю, а обратно привезет бумаги от Эпова.

Глеб Маркелович перевернул несколько листов.

— Так-то можно было Парамона послать.

Парамон, услышав свое имя, высунулся из-за двери и замер с охапкой дров.

— Можно, — согласился Аркадий Игнатьевич. — Только Парамон в осмотре дворов не участвовал.

— К тому же мне к отцу Филарету надо, Глеб Маркелович. О дате венчания справиться.

Овсянников отложил ведомость.

— Это верно. Два дня, Громов. Завтра к ночи чтобы был в станице. Если Петр Петрович передаст бумаги, примешь под расписку и доставишь лично. И по дороге гляди ни во что не вляпайся, а то у тебя не заржавеет.

— Слушаюсь, Глеб Маркелович, — вытянулся я и улыбнулся.

— Парамон, запиши Громова в отлучку по служебной надобности.

Писарь положил дрова у печи и потянулся к журналу.

Уже на крыльце дядя задержался, натягивая перчатки.

— Лошади и отец Филарет — причины настоящие, Андрей, — негромко сказал он. — Только совсем не единственные.

— Да уж догадался, дядя. Не глупее других.

— Добре, об остальном в дороге поговорим.

На площади нас ждали сани. Возница проверял упряжь и подтягивал ремень.

Рыжий появился как раз в тот миг, когда я устраивался в них.

— Это куда ты собрался? — спросил он вместо приветствия.

— В Козловскую.

— Надолго?

— Дня на два.

Семен заглянул в сани, посмотрел на дядин саквояж и молчаливого возницу, потом перевел взгляд на самого Аркадия Игнатьевича, говорившего с крестным у крыльца.

— И чего там делать станете?

— Дяде с бумагами помогу. К отцу Филарету зайду, день венчания узнаю. Заодно с лошадьми закончим.

Он обошел сани, будто с другой стороны надеялся найти настоящую причину поездки.

— А меня отчего не берете? — Он вопросительно приподнял бровь.

— А ты в станичных бумагах по лошадям разбираешься или с Филаретом насчет моего венчания погуторить собираешься?

— Ох, чует мое сердце, что лошадки эти нам боком вылезут.

— Ладно тебе, Сема. Скоро вернусь. Чай, не на войну собрался. Не скучай тут!

— Угу, с тобой, Андрюха, не соскучишься!

Дядя вернулся, устроился в санях, и мы тронулись. Семен постоял, глядя нам вслед, потом повернулся к правлению.

За последними куренями ветер чувствовался сильнее. Полозья легко шли по накатанному зимнику, двойка держала ровную рысь, над лошадиными спинами клубился пар. Возница сидел впереди, спрятав нижнюю половину лица в воротник, и будто вовсе не слушал нас.

Аркадий Игнатьевич дождался, пока станица скроется за поворотом.

— Савина взять не удалось, — сказал он.

— Ушел?

— Похоже, так. Наш берег хорошо прочесали: постоялые дворы, линейные избушки, людей при телеграфе и тех, кто мог дать ему лошадей. Самого не нашли. Скорее всего, перебрался на китайский берег.

— Следы какие были?

— Людей, связанных с ним, видели за Казакевичевой. Только не его самого. Возле Хабаровки взяли еще двоих подставных телеграфистов. Бумаги с виду исправные, инструмент казенного образца, на любой вопрос ответ заготовлен.

— Под таких же линейщиков, как Голубев с Рябовым, косили?

— Именно. Только эти оказались липовыми и до линии добраться не успели.

Дядя помолчал, глядя на снежную дорогу.

— Показания мало отличаются от рассказа Мочуллы. Каждый знает свой участок, ближайшую задачу и одного связного. Получил условный знак, сделал дело, передал дальше. Кто сидит наверху и сколько всего звеньев, исполнителям не говорят.

— Савин ими командовал?

— Это пока неизвестно.

— А Руднев?

— И это тоже не выяснили.

Возница придержал лошадей, пропуская встречные сани. Мы разошлись на узком месте. Мужик на облучке поздоровался, дядя ответил и замолчал, пока колокольчик не стих вдали.

— Теперь главное, — продолжил он. — Часть подготовленных людей отправляют во Владивосток. Начнем разбирать сеть Руднева на Миллионке.

Я невольно посмотрел на возницу. Тот сидел все так же спокойно. Если и услышал название, вида не подал.

— Кто едет?

— На встрече узнаешь. Соберут несколько небольших групп. Возможно, будет Шлыков, увидишь кого-нибудь из лагеря. Каждой дадут свой участок.

— А во Владивосток как попадем?

— Для станицы вас вызовут на награждение: за золотой обоз и за то, что остановили бойню на границе. Бумага придет в Козловское окружное правление. К нашему приезду Эпов должен получить пакет на имя Овсянникова. Ты его заберешь и привезешь в Лончаково.

— А там Овсянников официально отпустит нас с Рыжим?

— Именно.

— Слишком уж складно бумага поспела.

Дядя едва заметно улыбнулся.

— Пришлось ускорить и ноги ей приделать, дабы не пылилась.

— Значит, после возвращения сразу во Владивосток?

— Верно. Получите распоряжение Овсянникова и сразу туда.

Я снова покосился на возницу. Тайная сеть, Савин, Миллионка, подложные телеграфисты. Аркадий Игнатьевич говорил обо всем спокойно, словно постороннего в санях не было.

— Дядя, а возница твой часом не глухой? — спросил я негромко.

— Покамест на слух не жалуюсь, — тот повернул голову назад.

Аркадий Игнатьевич усмехнулся.

— Пора вас познакомить. Матвей Савельевич Рогов. Давно у меня на службе. Возить молчаливого купца и его сундуки удобно для прикрытия.

Матвей Савельевич перехватил вожжи левой рукой и протянул мне правую через плечо.

— Здорово был, Андрей Васильевич.

— Слава Богу, Матвей Савельевич.

— Во Владивостоке Матвей будет вашим связным и проводником, а если понадобится, третьим человеком в группе. Морозов-то все еще не оправился, — продолжил дядя. — Город знает хорошо: порт, постоялые дворы, задворки Миллионки и нужных людей.

Козловская показалась к полудню. Над белым куполом Николаевской церкви блестел крест, по улицам в обе стороны тянулись сани и розвальни. После Лончаково Козловская всегда казалась многолюдной, даже зимой.

У правления Матвей Савельевич остановил сани и привязал лошадей к коновязи.

Эпов встретил нас в кабинете. На столе лежали три ведомости, толстая книга и пакет с несколькими печатями.

— Здорово дневали, Петр Петрович. С прошедшими праздниками вас, — поздоровался дядька.

— Слава Богу, Аркадий, — пробасил Эпов, пожимая ему руку. — Наслышан о ваших планах по лошадям. Времени сегодня почитай нет, так что давайте побыстрее разберемся.

— Для того помощника и привез.

Эпов кивнул мне.

— Громов нам завсегда пригодится. Тут половина просителей решила, что китайский конный завод обязан исправить все их хозяйственные беды.

За бумагами просидели около двух часов. Такого нашествия желающих, как в Лончаково, не было: Эпов велел никого не пускать, а козловский писарь заранее разложил заявки.

Мы сверили фамилии, число лошадей и назначение. В трех местах хозяева просили по паре, хотя явно бы их не потянули. Одному и вправду требовалась кобыла: старая пала осенью, а в хозяйстве две дойные коровы и трое малых детей. Другому записали рабочего мерина вместо жеребца. Еще две заявки отложили до решения схода.

Аркадий Игнатьевич подписал итоговый лист и забрал копию.

— С лошадьми покуда все, — сказал Эпов. — Теперь ваше.

Он взял со стола запечатанный пакет и протянул мне.

— На имя хорунжего Овсянникова пришло. Принять и доставить лично. Печати не повреждать.

Я проверил адрес, расписался в разносной книге и убрал пакет во внутренний карман полушубка. Что там написано, я уже знал.

Эпов убрал книгу и словно между прочим спросил:

— Аркадий Игнатьевич, у китайских продавцов лошади-то хоть здоровые?

Дядя поднял глаза.

— То на карантине станет понятно. К чему такой вопрос?

— За праздничную неделю три кобылы пали.

— Из станичного табуна?

— Нет. В отдельной конюшне при обозном дворе стояли. Одна занемогла под вечер: перестала есть, начался жар, тяжело задышала. К утру легла и уже не поднялась. На следующий день пали еще две, почитай за сутки сгорели.

Эпов нахмурился и провел ладонью по усам.

— Наш конюх говорит, на сибирку похоже. Но он любую быстро павшую скотину сибиркой назовет. Вскрыть-то некому. Туши вывезли за станицу, глубоко закопали, место присыпали известью. Конюшню вычистили, стены и пол обработали хлорной известью да карболкой. Теперь пустая стоит, проветривается на морозе.

— Остальные лошади?

— Пока здоровы. И коровы тоже. Дежурные дважды в день дворы обходят. Велел о всяком непонятном сразу докладывать.

— Правильно и сделали, — сказал Аркадий Игнатьевич. — Откуда кобылы?

— Местные. Перед Рождество куплены у одного хозяина, но до того стояли в разных дворах. Вот и гадай: зараза, дурной корм или еще что. Толкового ветеринара на весь округ нет. Казак колику распознает, подпругу подгонит, но заразу останавливать другое дело. Перекинется на станичных лошадей и коров, зимой останемся без тягла и молока. Тут никакие китайские табуны не спасут.

— В Хабаровку сообщили? — спросил дядя.

— Вчера бумагу отправил. Пока ответ придет, пока специалиста найдут… — Эпов махнул рукой. — Одно слово, край шибко большой, да худо обжитой.

На том разговор о павших кобылах закончился. Аркадий Игнатьевич остался с Эповым, а я отправился в Николаевскую церковь.

Отец Филарет был в маленькой комнате при храме. За окном лежали сугробы, а внутри жарко, топилась печка. Батюшка сидел за столом, заваленным книгами и бумагами. Увидев меня, снял очки.

— А, жених лончаковский, явился все-таки.

— Благословите, батюшка.

Он перекрестил меня.

— Бог благословит. Садись. Я записи уже поднял.

Отец Филарет открыл метрическую книгу, заложенную узкой полоской бумаги.

— По Александре метрическая выписка из Казакевичевой имеется. Крещена в православной церкви, родители венчаны. Все исправно. По тебе просмотрел станичное свидетельство и посемейный список. Возраст законный, первым браком идешь, родства между вами нет.

— Значит, препятствий не имеется?

— Нет, Андрей. Для того и брачный обыск и делается.

Он перелистнул настольный календарь, поводил пальцем по строкам и остановился.

— На само Сретение, второго февраля, венчать вас устав не дозволяет, праздник великий. Обвенчаю на следующий день, третьего февраля, после обедни. Александру привезешь тридцать первого января с утра. Не в самый же день вам по морозу из Лончаково трястись.

Я молча пересчитал дни. До свадьбы оставалось меньше месяца.

— Первого числа исповедуетесь и подпишете брачный обыск. Второго отстоите праздничную службу. Третьего, во втором часу, начнем венчание.

— А поручители?

— Двое грамотных и взрослых. Один за тебя, другой за Александру. Должны знать вас обоих. В обыскной книге подписи поставят, на венчании венцы подержат. Степан Анисимович с Денисом Ивановичем подойдут, коли согласятся.

— Согласятся.

— Ты за них-то сам не решай, сперва спроси.

— Спрошу, батюшка.

— Александре скажешь, чтобы нательный крест при ней был. Кольца приготовьте, две венчальные свечи и чистый белый рушник под ноги. Образами старшие благословят дома. Остальное в храме имеется.

Отец Филарет закрыл книгу.

— И главное не свечи с кольцами. К исповеди подойдете не для порядка. Семью заводить — не новый сарай поставить. Там, коли бревно криво легло, можно венец разобрать. С человеком так не выйдет. Привыкайте говорить друг другу правду до того, как обида превратится во что-то большее.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Ты, Андрей, все норовишь сперва беду на себя принять, а после близким рассказать, когда она уже миновала. Для ратного человека оно, может, и привычно, но для мужа не всегда правильно.

Я невольно вспомнил, сколько раз возвращался к Саше с половиной правды. Батюшка попал точно в цель.

— Понял, батюшка.

— Вот и добре. Третьего февраля, во втором часу после полудня. Не опоздай.

Из церкви я вышел в приподнятом настроении. Дата наконец была назначена.

На обратном пути я свернул к торговым рядам. В одной лавке увидел кованую щеколду с широкой проушиной, как раз для двери будущей мастерской. Купил ее вместе с двумя крупными петлями. Лавочник завернул железо в старую газету и перевязал бечевкой.

Покупка вышла небольшая, но увесистая. Во внутреннем кармане лежал приказ, который скоро опять уведет меня из дома непойми куда; под мышкой — щеколда для сарая, которого еще не существовало. Жизнь опять складывалась чудно.

А возле правления меня окликнул козловский писарь.

— Андрей! Тебя в почтовой конторе ищут, извещение, вроде как, пришло.

— Какое извещение?

— Денежный пакет с Кубани. Почтмейстер без подтверждения личности выдавать не хочет. Пойдемте, Петр Петрович велел вас удостоверить.

В почтово-телеграфной конторе за перегородкой щелкал аппарат. Почтмейстер сверил мое имя с извещением и документами, затем вынес плоский пакет в плотной серой бумаге. По углам темнели четыре сургучные печати, пятая стояла посередине.

— Из Екатеринодарской конторы, — сообщил он. — С объявленной ценностью. Проверяйте печати и расписывайтесь.

Я проверил, все были целы.

Я расписался в книге и на квитанционном листке. Почтмейстер разрезал бечевку и вскрыл пакет при мне. Внутри лежали письмо, копия купчей и сверток с кредитными билетами. Мелкий остаток был серебром.

За курень в Червленой, хозяйственные постройки, сад и все сделанные при дворе улучшения выручили двести рублей. После расходов на оформление, доверенность, страховой сбор и пересылку осталось сто восемьдесят семь рублей шестьдесят копеек.

Я пересчитал деньги дважды.

Пятьдесят рублей за Ульму казались огромной суммой. Здесь было почти в четыре раза больше. На такие деньги можно поставить мастерскую и хлев, купить корову, семена, а может и еще на что нужное в хозяйстве хватит.

Радость получилась странная. Вместо кредитных билетов перед глазами встал наш кубанский двор, в котором прошло мое детство. Беленые стены, вишни у плетня, тень старой груши, батя у коновязи. Сама земля-то не продавалась, станичный надел оставался общинным. Но курень, сад и все, что семья годами поднимала своими руками, теперь уместилось в этом бумажном свертке.

Я аккуратно сложил купчую и письмо.

— Все верно? — спросил почтмейстер.

— Верно.

Деньги убрал во внутренний карман. Теперь там лежали рядом мое прошлое и мое ближайшее будущее: кубанская купчая и запечатанный служебный пакет с моим направлением во Владивосток.

К вечеру дела закончились. Эпов определил нас в гостевой дом: теплая комната, три узкие кровати, стол и маленькое окно в морозных узорах.

На кухне подали щи, саломаху с мясом и крепкий чай с колотым сахаром. После дороги и беготни по Козловской горячее пришлось к месту.

Когда посуду унесли, дядя достал из саквояжа ведомость, чернильницу и два пакета.

— Теперь дела служебные. Андрей, получишь причитающееся жалованье и деньги на дорогу.

Я расписался напротив своей фамилии. Дядя отдельно отсчитал жалованье и служебные деньги под отчет.

— А Семену? — спросил я.

— Бирюков получит сам и сам же распишется.

Аркадий Игнатьевич закрыл ведомость.

Я рассказал о разговоре с отцом Филаретом.

— Третьего февраля, после обедни. Во втором часу все проведем.

Дядя перестал укладывать бумаги.

— Третьего, говоришь?

— Так батюшка назначил.

Матвей Савельевич поднял глаза от кружки.

Аркадий Игнатьевич на несколько мгновений замолчал. По тому, как шевелил губами, я понял: считает дни.

— От Козловской до Владивостока больше пятисот верст. Даже зимником путь неблизкий.

Успеем ли?

— Если идти обычным обозом, то точно не обернетесь.

Он постучал карандашом по столу.

— И во Владивосток вы идете не для того, чтобы отметиться в канцелярии и сразу повернуть назад.

— Значит, нужны сменные кони, — сказал Матвей Савельевич.

— Или по две лошади на человека, — добавил я. — В дороге менять, да и на станциях, где получится.

— Получится не везде, — отозвался Рогов. — На южном тракте почтовых лошадей немного, да и дают неохотно.

Аркадий Игнатьевич кивнул.

— Ладно, это решим. Подготовим подмены на нескольких участках. Китайские лошади выносливые, но и их загонять нельзя. Сто верст на одной не пройти.

Он еще раз прикинул сроки.

— Так и так выходит впритык, Андрей.

На том разговор закончился. Деньги я переложил в поясной кошель под рубаху. Пакет Овсянникову оставил во внутреннем кармане полушубка, который повесил у изголовья. Щеколду с петлями сунул под кровать.

Легли рано. За стеной еще долго ходили люди, хлопала наружная дверь, кто-то смеялся во дворе. Потом гостевой дом затих.

Проснулся я от звона в ушах. Первый удар колокола выдернул из сна, не дав досмотреть его. Я открыл глаза и несколько мгновений не понимал, где нахожусь: чужой потолок, окно справа, у стены темный сундук.

Второй удар, третий.

Твою ж… Да это набат.

На улице закричали. Мимо окна пробежали люди. Где-то совсем близко затрещало дерево.

— Пожар, — сказал Матвей Савельевич.

Он уже сидел на кровати и натягивал сапоги. Аркадий Игнатьевич поднялся почти одновременно со мной.

Одевались в темноте. Я накинул полушубок, проверил пакеты во внутреннем кармане и выбежал следом за дядей.

Над Козловской стояло зарево.

Горел большой станичный хлебозапасный амбар за правлением. Пламя уже поднялось над крышей и рвалось длинными языками. Снег на площади отливал багровым, по нему метались черные тени.

— К амбару! Вёдра сюда! — гремел голос Эпова.

Станичники выстроили цепь от колодца. Ведра шли из рук в руки, вода плескалась на сапоги и тут же схватывалась ледяной коркой. Со стороны реки подвозили бочки на санях. Другие забрасывали снегом стены соседнего склада.

К амбару было не подойти. Жар бил в лицо за десяток саженей. Сухие бревна трещали, из-под кровли с гулом вырывался огонь.

Матвей Савельевич огляделся.

— Водой амбар уже не потушить. Соседние крыши мочить надо, дабы не перекинулось.

Он подхватил пустое ведро и встал в цепь. Мы с дядей сделали то же самое.

— На конюшню искры идут! — крикнул кто-то.

Ветер и вправду нес снопы искр к хозяйственным постройкам. Казаки полезли на крыши, сбивали тлеющую дрань метлами, засыпали снегом. Лошади в ближайшей конюшне били копытами и ржали.

— Выводите их! — распорядился Эпов. — Всех ставьте на площади!

Ворота распахнули. Первую пару вывели спокойно, но следом вырвался гнедой мерин, сбил человека и понесся через площадь с обрывком недоуздка. Ему наперерез бросились двое казаков.

Я передал ведро дальше и посмотрел на амбар. Пылала уже вся кровля, огонь пробивался между венцами. Сухое дерево, зерновая пыль, тяга под крышей делали свое, но слишком уж быстро огонь набрал силу.

Внутри что-то тяжело рухнуло. Из дверного проёма вылетело облако искр и люди отшатнулись в сторону.

— Назад! От стены назад! — закричал кто-то.

Зерно спасти уже и не пытались, больше отбивали соляной склад, конюшню и маленький сарай с пожарным обозом. Бочки подкатывали ближе и черпали ведрами воду.

Колокол бил без остановки. Гул смешивался с треском, криками и испуганным ржанием лошадей.

Я поднял очередное ведро на крышу соседнего строения. Казак наверху вылил воду на дрань и крикнул:

— Ещё давай!

В этот миг крыша хлебного амбара прогнулась. Сначала медленно, словно под тяжестью снега. Потом средняя часть разом провалилась внутрь. Над площадью взметнулся столб пламени и искр, а ветер, будь он не ладен, подхватил их и понес к конюшням.

— Загорелось! — заорал кто-то. — Соседняя крыша загорелась!