Аркадий Игнатьевич снова развернул карту северного тракта. Рядом лежала копия нового расписания губернаторского выезда. Дядька водил карандашом по дороге, останавливался у поворотов и зимников. Я давно приметил эту его привычку.

Когда решение уже созрело, он начал объяснять все быстро и по делу. Если замолкал, значит, еще прокручивал задумку в голове со всех сторон. Молчание затянулось, и первым его нарушил Матвей Савельевич.

— Конвой теперь значительно усилили. Добавили передовой разъезд, верховых пустят в боковое охранение. Если мы еще людей прибавим, только мешаться станем. Да и как на это Унтербергер посмотрит?

— Никого возле губернаторского поезда мы ставить не будем, — ответил дядька. — Наши пойдут отдельно от самого конвоя. И желательно так, чтобы их вообще никто не видел.

— Его превосходительству об этом, я так понимаю, докладывать вы не собираетесь?

Аркадий Игнатьевич оторвался от карты.

— После сегодняшнего разговора? Нет. Если я снова приду к нему с одними только подозрениями и без доказательств, да еще попрошу разрешения расставить вдоль дороги вооруженных людей, он меня даже слушать не станет.

— А если наши, не дай Бог, попадутся конвою на глаза, представляете, что будет? — заметил Матвей Савельевич. — После нынешнего выговора вас в лучшем случае от дел отстранят.

— Со стороны и вправду выйдет, будто это мы за губернатором следим, черт знает с каким умыслом, — Семен постучал пальцем по столу.

— Именно, — кивнул Рогов. — А если нападения не будет, объяснить потом, зачем все это понадобилось, будет непросто.

— Я прекрасно понимаю, как это будет выглядеть, — спокойно выслушав их, сказал Аркадий Игнатьевич. — Только вчера мы уже один раз решили, что на дороге чисто. Заслон сняли, а спустя час Руднева застрелили. Почти уверен: противник от своих планов не отказался.

Он провел пальцем по тракту.

— Они знали прежний состав охраны, время выезда, станции и дорогу. Кто-то получает сведения и очень быстро передает их дальше. И этот кто-то по-прежнему на свободе, причем высоко сидит.

— Даже если Ставров здесь ни при чем? — спросил я.

— Даже если ни при чем. Тогда тем лучше для него.

Матвей Савельевич потер ладонью усы.

— Значит, все-таки хотите рискнуть?

Дядька усмехнулся.

— Я хочу не дать застрелить военного губернатора. Это все-таки не совсем одно и то же.

— А если пройдем весь тракт и ничего не случится?

— Значит, вернемся обратно. А перед Унтербергером, коли понадобится, объясняться буду сам. Вы исполняете мой приказ, отвечать за него мне. Теперь к делу. Официальный конвой вообще не трогаем. Никаких дополнительных распоряжений через канцелярию, заставы или сопровождение. Для всех существует только порядок, утвержденный Унтербергером.

Он показал первый участок дороги.

— Здесь тракт зажат склонами, поэтому наших можно держать ближе. Дальше местность открытая, придется обходить по широкой дуге. Одна группа смотрит за трактом и ближайшими подходами. Вторая берет зимники, лесные дороги, стоянки и места, где можно спрятать лошадей для отхода.

Семен наклонился над картой.

— То бишь одним держать поезд в поле зрения, а вторым высматривать засаду?

— Примерно так. В поезде теперь достаточно стволов и без нас. Мы станем смотреть дальше.

Я вспомнил лагерь Кречета. Нас там учили похожей работе: ближняя группа держит в поле зрения охраняемого и все вокруг него, дальняя ищет наблюдателей, подходы и пути отступления.

— «Двойная тень», — сказал я, — так вроде в учебном лагере это называли.

— Она самая, — кивнул Аркадий Игнатьевич. — Только на этот раз тот, кого ведем, о втором кольце охраны знать не будет.

Дядька сложил карту до нужного участка.

— Андрей, к своей английской винтовке готовь патронов по максимуму. На тебе дальнее наблюдение. Семен, ты работаешь накоротке.

— Сделаем, — ответил Рыжий.

Дядька повернулся к Матвею Савельевичу.

— Пошли за Шлыковым, пусть собирает своих. Сычу передай то же самое. О самом задании пока ни слова.

Рогов оделся и вышел. Аркадий Игнатьевич снова склонился над картой, а мы с Семеном занялись оружием. Я достал патроны, разложил пачки на столе и проверил затвор.

Семен устроился возле лампы со своим «Винчестером». Отдельно положил пулевые патроны, отдельно картечь и принялся за чистку.

Я потянулся за подсумком и дернулся от ноющей боли в боку. За ночь поспать удалось меньше часа. Сменил повязку, туго перетянул рану и теперь осторожно поворачивался всем корпусом, еще раз проверяя снаряжение.

— Рана не откроется? — спросил дядька.

— Если гопака плясать не заставите, выдержит.

— Плясать не собираемся. А вот побегать, возможно, придется.

Он снова занялся картой.

Минут через двадцать в коридоре послышались шаги. Первым вошел Шлыков, за ним Сыч и Матвей Савельевич.

— Люди готовы? — спросил дядька.

— Мои собираются, — ответил Шлыков. — Через полчаса будут готовы к выходу.

Сыч кивнул.

— Монах с Бурым уже там. Остальные сейчас подтянутся.

— Добре, тогда слушайте распорядок.

Аркадий Игнатьевич развернул карту так, чтобы ее было видно всем. Объяснял недолго: усиленный конвой не трогаем, губернатор о нашей работе не знает, поезд ведем двумя скрытыми линиями.

Шлыков провел пальцем по участку тракта.

— А если придется сходиться? В лесу еще разберемся, а возле дороги после первого выстрела конвой нас за нападающих примет. Да и сами друг по другу пальнуть можем.

Аркадий Игнатьевич задумался.

— Нужен отличительный знак.

Сыч оглядел комнату.

— Повязки?

Матвей Савельевич достал из дорожного мешка свернутый кусок красного сукна.

— Такое подойдет?

Шлыков развернул ткань.

— Издали должно быть видно.

— Тогда режь на полосы, — сказал дядька. — Всем нашим иметь по одной при себе. До боя не надевать, а после первого выстрела повязать на левый рукав.

Шлыков прижал сукно к столу и провел ножом вдоль деревянной линейки. Получилась широкая полоса, он отложил ее в сторону и взялся за следующую.

Аркадий Игнатьевич ткнул карандашом в следующий участок.

— Как губернаторский поезд уйдет вперед — напрямик за ним не скачите. На точке лошадей оставляйте в стороне, а к месту наблюдения подходите пешком, между точками уже верхами, по боковым зимникам и лесным дорогам в обход. Тракт здесь петляет, наши переходы будут короче. Если отстали, то срезайте путь к следующей точке и снова принимайтесь за наблюдение.

— Конвой про красные повязки знать будет? — спросил Семен.

— Нет.

— Повязки прежде всего для своих, — пояснил дядька. — Чтобы наши группы в суматохе друг друга не положили. А если кто-нибудь сумеет выйти к конвою и опознаться, они сразу передадут по цепи среди своих.

— Очень обнадеживает, — нахмурился Рыжий.

Аркадий Игнатьевич разделил нас на пары и тройки, обозначил контрольные точки, и мы еще раз сверили часы. Мне с Семеном достался внешний путь по склонам севернее тракта.

Еще до рассвета мы выбрались за город. Сначала ехали по старому зимнику, потом свернули в лес. Лошадей оставили за гребнем в густом ельнике, привязав так, чтобы с дороги не было видно ни самих животных, ни натоптанного возле них снега.

До первой точки двинули пешком. До лошадей было всего три сотни шагов.

Небо над восточным склоном уже серело, когда мы добрались. Тракт отсюда просматривался на несколько сотен саженей. Мы улеглись за поваленной елью и стали ждать.

Поезд с губернатором появился после рассвета.

Сначала прошли четыре казака передового разъезда. За ними с заметным промежутком показался губернаторский возок. Возница сидел, подняв воротник. Рядом с Унтербергером должен был находиться адъютант.

Во вторых санях разместились двое чиновников дорожной канцелярии. Среди них я узнал Ставрова. Коричневый портфель держал в руках его сосед.

По бокам двигались верховые, чуть дальше держался боковой дозор. Двое замыкали поезд, еще четверо шли сзади в отдалении. Следом вели запасных лошадей.

— Не так, как Игнатьевич говорил, — тихо сказал Семен.

Я кивнул. Мы думали, что передовой разъезд будет меньше, а дополнительных всадников по бокам вообще не должно было быть. Унтербергер угрозу принял всерьез и перед выходом поменял порядок следования.

Ставров вел себя спокойно, переговаривался со своим соседом.

Поверх шинели у него виднелась кобура. Такая же была и второго чиновника, после несостоявшегося покушения даже канцелярские ехали при оружии.

Мы пропустили замыкающих, выждали еще немного и отошли от точки тем же путем: сперва отползли за гребень, потом поднялись и вернулись к лошадям. Отвязав их, двинулись дальше верхами по боковому зимнику, держась скрытно.

Первый след обнаружился возле бокового зимника. Здесь совсем недавно прошел один всадник, причем несколько раз придерживал лошадь на месте.

Семен присел возле глубоких вмятин.

— Кто-то ждал тут.

Мы спешились и, ведя лошадей в поводу, прошли по следу с полверсты. Он вывел к почтовой дороге, где навстречу попался станционный посыльный с сумкой через плечо. Лошадь оказалась той самой: в левой задней подкове осталось три гвоздя. Посыльного мы пропустили.

Дальше, возле лесной развилки, стоял дом, рядом с ним сани. Из трубы тянулся дымок. Мы обошли жилье широкой дугой. От саней вел один след к коновязи, оттуда к сараю.

Пока смотрели, из избы вышел старик с ведром и принялся ругать собаку. Уж тут засаду точно не готовили.

Убедившись, что жилье чистое, снова сели в седла. Дальше двигались верхом, а перед каждым подозрительным местом оставляли лошадей в укрытии и проверяли на своих двоих.

Еще через час услышали стук топора. На вырубке работали шестеро мужиков. Двое валили сухостой, двое очищали стволы, еще пара грузила их на розвальни. Вокруг лежало много поваленных деревьев, работали, видать, не первый день.

— Скоро уже лесорубов шарахаться станем, — пробормотал Семен.

На следующем переходе из перелеска вышел охотник. Один, с пустыми санками и тремя собаками. Мы дали ему пройти, дождались, пока лай затихнет, и только потом двинулись дальше.

Поезд за это время скрылся за длинным изгибом тракта. Догонять его по дороге мы не стали, прошли петлей по старой вырубке. Где можно, шли рысью. На последнем подъеме снова спешились, увели коней за гребень и оставили в ельнике. Оттуда до следующей точки было несколько сотен шагов, и к ней мы вышли раньше поезда.

Было чертовски зябко. Повязка на боку тянула, особенно на подъемах. Я вспомнил брошенные дядькой слова и подумал, что в чем-то он был прав.

Впереди тракт огибал невысокий склон. Ниже белела замерзшая протока, а за ней тянулась старая лесная дорога. Возле самого поворота опять рубили лес.

На этот раз лесорубов было больше десятка.

Одни обрубали сучья, двое возились с подпиленным деревом. Тяжелые сани стояли под уклоном, упираясь полозом в деревянный башмак. Лошади возле штабеля спокойно жевали сено. Под рогожами лежали какие-то инструменты, видать пилы и топоры.

На первый взгляд все выглядело обычно, придраться не к чему.

Мы с Семеном устроились выше, за двумя вывороченными корнями. Отсюда были видны и артель лесорубов, и кусок тракта до поворота.

Вскоре показался передовой разъезд.

Казаки осадили лошадей, оглядели сани и работников, перекинулись с ними парой слов. Один даже спустился к штабелю и заглянул под рогожу.

Ему показали пилы.

Старший артели махнул на подпиленное дерево и что-то ответил. Казаки еще раз осмотрелись, после чего продолжили путь и скрылись за поворотом.

Семен тихо выдохнул.

— Чисто, выходит.

Я уже собирался отползти назад, когда один из мужиков бросил топор в снег. Не вонзил в колоду, а просто беспечно бросил в сугроб.

Один парой ударов выбил башмак из-под полоза тяжелых саней. Другой рванул рогожу и вытащил из-под нее винтовку. Еще один юркнул за штабель, а мужик возле подпиленного дерева перехватил веревку обеими руками.

Осмыслить изменившуюся картину нам не дали: из-за поворота донесся скрип полозьев.

До прибытия губернаторского поезда оставалось меньше минуты.

Кричать было поздно: только предупредили бы нападающих раньше времени. Где сейчас находился дядька, я не имел понятия.

Из-за штабеля показался стрелок. Он выставил винтовку между бревнами и прижал приклад к плечу. Ствол смотрел точно в просвет, куда сейчас должны были выйти первые сани.

Его головы я не видел. Только плечо, локоть и часть туловища.

Решение пришлось принимать мгновенно. Я навел мушку на стрелка и нажал на спуск.

«Ли-Метфорд» толкнул в плечо, стрелок завалился между бревнами и исчез.

Над моей позицией расплылось белесое облачко дыма, а на вырубке все разом ожило.

Потянули за веревку, и подпиленный ствол качнулся. Лесовозные сани набрали ход, выскочили на тракт и развернулись поперек дороги прямо перед губернаторским возком, едва не снеся лошадей.

Позади поезда с треском рухнуло то самое дерево.

С противоположного склона ударили винтовки. Лесорубы отбросили топоры и полезли под рогожи. Двое рванули к саням с чиновниками.

Мой выстрел стал для них началом боя. На дороге раздались крики, лошади с возком заржали и уперлись лесовозные сани.

Один из конвойных вскинул карабин и посмотрел в нашу сторону.

Я едва успел сообразить и откатиться, как пуля ударила в корень, сбила кору и осыпала меня трухой.

— Свои бьют? — спросил Семен.

— Да, но только они-то этого не знают!

Мы отползли ниже. В деревья рядом врезались еще три пули. Конвой и вправду сейчас разряжал по нам винтовки.

А на дороге разворачивался настоящий бой. Ближайшие к губернатору казаки спрыгнули с лошадей и отвели их к саням, прикрывая возок с боков. Возница удержал упряжку, хотя коренная билась в постромках и пыталась встать на дыбы. Унтербергер показался из возка, но адъютант, видать, тут же затянул его обратно.

Начальник конвоя что-то крикнул, махнув шашкой в сторону склонов. Двое казаков тут же залегли, заняв позицию возле передних саней, а еще трое уже открыли огонь по вырубке.

Передовой разъезд, услышав стрельбу за спиной, конечно, повернул обратно, но теперь их с поездом разделяли груженые бревнами сани.

Через несколько секунд Унтербергер выскочил из возка и, пригнувшись, прижался к борту, сжимая в руке револьвер. Рядом оказался его адъютант.

Я видел все это лишь кусками между стволами деревьев и клубами порохового дыма.

Семен достал красную полосу, затянул на левом рукаве. Я сделал то же самое.

— Меняем позицию, — сказал я после очередного выстрела. Чертов дым слишком хорошо нас выдавал.

Семен перебежал первым и залег за камнем. Дождавшись, пока он устроится, я пошел следом.

Снизу к нам поднимался один из лесорубов с винтовкой. Он нас пока не заметил. До него было шагов пятьдесят. Семен дождался, пока тот подойдет шагов на двадцать, вывалился из-за ели и выстрелил.

Картечь ударила мужика в грудь. Его отбросило назад, он закувыркался вниз по склону, оставив винтовку на снегу.

Рыжий дернул скобу, дослав патрон в патронник.

Я выцеливал одного из тех, кто бежал к саням с чиновниками. Сразу стрелять не стал: его закрывали кони и казаки конвоя. Дождался, пока мужик доберется до саней и откроется.

Нажал на спуск и сразу откатился вправо. Через секунду ответная пуля прошла над головой, но стреляли уже с противоположного склона.

Там расплылось облако дыма. Расстояние приличное, значит, у них имелся еще один хороший стрелок. Палить в дым смысла не было: наверняка он уже сменил позицию. Я прикинул, куда сместился бы сам, и перевел мушку к большому пню в двух саженях левее.

Через пару ударов сердца именно там начала подниматься фигура. Я выстрелил. Стрелок дернулся и скрылся за пнем. Попал или только ранил, понять не успел.

Откатился. Гребаный дым снова меня выдал: ответная пуля ударила в камень. Мы переползли в неглубокую ложбину.

Слева затрещали ветки. Два липовых лесоруба обходили нас, совсем близко. Один показался над краем ложбины.

Семен выстрелил сходу, и первого отбросило назад. Второй успел метнуться за березку, да только деревце оказалось хилым. Следующий заряд прошил и ствол, и самого дровосека.

Бой внизу не прекращался.

Казаки не лезли на рожон через простреливаемую дорогу. Прижавшись к саням и стволам деревьев, они били по вспышкам. Передовой разъезд спешился с внешней стороны завала. Один пытался разобраться с санями, преградившими путь, а остальные его прикрывали и палили по склону.

Позади губернаторского поезда пытались убрать с дороги упавшее дерево.

Я увидел красную повязку возле самой дороги. Потом еще одну дальше, у протоки. Кто именно из наших туда добрался, разобрать не мог.

Снизу донесся громкий голос:

— Красные — свои! По красным не стрелять!

Команду повторили у первого возка Унтербергера, потом у саней чиновников.

— Красных не трогать!

Я понятия не имел, как дядька добрался до конвоя, но казаки наконец перестали оборачиваться на наш склон. Справа один за другим грохнули три выстрела, потом еще и еще.

Огонь противника начал редеть.

Еще минуту назад стреляли со всех сторон. Теперь, с подходом дяди и наших, перевес явно переходил на нашу сторону.

Семен снова дернул скобу и нахмурился.

— Остался один патрон.

— Понял. Револьвер наготове держи!

Мы поднялись выше и снова сменили место. Я разглядел, как из саней выполз чиновник с коричневым портфелем и попытался перебежать ближе к возку Унтербергера. Навстречу шагнул Ставров, выбравшийся раньше. До этого он помогал удерживать испуганную лошадь, потом вместе с казаками оттаскивал раненого. Теперь преградил чиновнику путь и протянул руку.

Тот испуганно покачал головой и прижал портфель к груди.

Ставров что-то сказал ему, отступил на полшага, резко вскинул револьвер и выстрелил почти в упор. Чиновник еще оседал на полозья, а Ставров уже подхватил портфель, бросился к свободной лошади и вскочил в седло.

Он разворачивался не на тракт, а к западному зимнику за протокой.

Двое казаков развернулись в его сторону, пытаясь остановить, но сразу открыть огонь не смогли: больно много между ними металось людей и лошадей.

Ставров успел оторваться от дороги шагов на сорок, но со стороны протоки из-за берез появился человек с красной повязкой, перекрыл зимник и вскинул винтовку.

Лошадь Ставрова вдруг дернулась, провалилась передней ногой в рыхлый снег и едва не рухнула. Ставров удержался, попробовал вернуть ее на дорогу, но путь уже был перекрыт.

— Петр Валерианович! — раздался голос Унтербергера. — Голубчик, ну куда же вы?

Губернатор стоял возле своего возка, рядом с ним начальник конвоя и адъютант.

Ставров повернул голову, ощерился и начал поднимать револьвер на Унтербергера. На миг будто все стихло вокруг.

Я держал этого долбаного делопроизводителя на мушке, но аккурат за ним, по линии выстрела, находился кто-то из наших с красной повязкой. Бить в Ставрова было нельзя: пуля могла пройти навылет и зацепить своего. Я опустил мушку ниже, на плечо лошади, выбирая угол так, чтобы дальше пуля ушла в снег. Скрепя сердце, нажал на спуск.

Лошадь под Ставровым дернулась и стала заваливаться. Он все-таки успел нажать на спуск, но уже не прицельно, попав в борт возка. Унтербергер тоже выстрелил и, кажись, зацепил делопроизводителя. Тот попытался удержаться, нелепо взмахнул рукой с портфелем и полетел на землю.

Нога осталась в стремени, а следом его придавило раненой лошадью.

Человек с красной повязкой первым добрался до Ставрова. Я узнал Костю из группы Шлыкова. Он вынул револьвер из руки делопроизводителя и поднял ладонь.

Начальник конвоя отправил двоих проверить. Казаки подбежали, стали вытаскивать Ставрова из-под лошади, и тогда я понял: тот готов.

Лишь после этого подошел Унтербергер и нагнулся за оброненным портфелем.

Еще несколько выстрелов по склонам, и бой стих окончательно. Мы с Семеном спустились к дороге только после того, как наш склон прочесали двое конвойных вместе с Сычом, и мы опознались.

— Красных вижу, — предупредил один из казаков. — Оружие опустите, братцы, от греха.

Раненых уже стаскивали в одно место.

— Как смогли передать про повязки? — спросил я, когда подошел дядька.

— Вышел к охране сзади, кое-как опознался. Меня там едва не пристрелили. Его превосходительство узнал и велел передать знак по цепи.

Группа Шлыкова ударила сзади, Матвей Савельевич добрался до передового разъезда. У протоки путь Ставрову закрыл Костя.

Без потерь не обошлось.

Погиб один казак из конвоя и чиновник, которого застрелил Ставров. Еще трое были ранены. Михаила из группы Шлыкова зацепило тяжело, под ребра. Монаху распороло плечо.

Из нападавших четверо лежали на снегу. Троих взяли живыми. Еще двое или трое ушли по старому зимнику, не дожидаясь конца боя. Ну и Ставров, который, как выяснилось, банально свернул шею при падении.

Первого стрелка нашли за штабелем. Я попал ему в грудь. Рядом лежали винтовка «Ли-Метфорд» и раскрытая пачка патронов.

Аркадий Игнатьевич повертел один в пальцах.

— Руднева убили такой же пулей.

Унтербергер покачал головой.

— Винтовку сохраните. И все гильзы собрать надо.

Один из пленных рассказал, что задание и немалую плату они получили от какого-то господина. Видел он его только в сумерках, лицо тот всегда прикрывал, так что толком разглядеть не смог.

Пока конвой собирал раненых и пленных, мы с Семеном сходили за оставленными за гребнем лошадьми. Обе стояли на месте, только после стрельбы нервно дергали поводья.

Из-за погибших, раненых, да еще и пленных продолжать путь было нельзя. Унтербергер приказал возвращаться во Владивосток.

Официальный разбор назначили на следующее утро.

Наконец удалось выспаться. Не сказать, что вдоволь, но часов на семь я тюфяк придавил.

Утром меня, Семена и Рогова поднял дядя, велев собираться. Как оказалось, направлялись мы к самому Унтербергеру. Принял он нас в кабинете, где, по словам дяди, в последний раз встречался со Ставровым. Кроме нас присутствовали адъютант и начальник конвоя.

Я заметил коричневый портфель, прислонённый к столу. На самом столе лежали рапорты конвоя, описи оружия и первые показания пленных.

Губернатор выслушал Аркадия Игнатьевича и закрыл папку.

— По Ставрову требуется провести отдельное расследование. То, что вы не собрали убедительных доказательств раньше, исключительно ваша недоработка.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Но судя по вашим вчерашним действиям, вы это не совсем понимаете.

Дядька выдержал его взгляд. Унтербергер перевел глаза на меня.

— Сколько раз по вам стреляли казаки из моего конвоя?

— Немного было, ваше превосходительство, есть такое.

— Удивительно, что вы после этого вообще живы остались. — Он обвел нас с Семеном взглядом и повернулся к дяде. — Вы подвергли своих людей чрезмерной опасности, Аркадий Игнатьевич.

— Согласен, но выбора не было. Мы этот вариант заранее просчитывали. Если бы я согласовывал операцию через канцелярию, Ставров мог узнать о нашей группе еще до выезда, и тогда…

— Мог, — кивнул Унтербергер. — Но и то, что сделали вы, было слишком рискованно. Конвой успел открыть по вашим людям огонь. Опознавательных знаков заранее не было, хорошо хоть с красными повязками догадались.

— Так точно. Риск был, виноват.

Унтербергер немного помолчал.

— Вчера я был обязан отпустить Ставрова. Сегодня должен признать, что, по существу, вы оказались правы. Одно другого не отменяет.

Он отпустил начальника конвоя и адъютанта, потом подозвал меня.

Из кармана жилета достал серебряные часы с потертой крышкой.

— Возьмите, Громов.

— Ваше превосходительство, меня намедни уже наградили.

— Это не государственная награда. Сегодня ваш первый выстрел вовремя поднял тревогу, а последний, можно сказать, спас мне жизнь. Остальных не припомню, но вы ведь еще стреляли?

— Стрелял, ваше превосходительство, — пожал я плечами.

— Вот и считайте, что это небольшой отдарок.

Я принял часы и открыл крышку.

— Куда-то торопитесь, так на время смотрите? — спросил губернатор.

— Тридцать первого января должен привезти невесту в Козловскую. Первого — исповедь и брачный обыск, второго — Сретение, третьего — венчание.

— Тогда часы теперь вам действительно к месту.

— Нам бы еще дорогу осилить в срок, а то Андрей и правда на венчание не поспеет, — кашлянул Матвей Савельевич. Дядька едва заметно ткнул его в бок.

Как оказалось, Матвей Савельевич вмешался вовремя. В Козловскую и Лончаково требовалось срочно доставить предписания по заслонам, станционным лошадям и проверке фуража. Доставку поручили Рогову, а нас с Семеном определили ему в сопровождение. Для смены лошадей Унтербергер распорядился выдать открытый лист на исправные, осмотренные пары.

— Только запомните, Громов, — сказал он, подписывая бумагу. — Карантин моя подпись отменить не сможет.

— Это я уже понял, ваше превосходительство.

После официального разговора губернатор пригласил нас за стол выпить чаю. Постепенно разговор дошел до нашего пути из Лончаково во Владивосток, и Семен отчего-то решил рассказать про Кирьку и Оську: как подобрали их на станции, оставили у Рябинина и обещали помочь.

— Вы хотите увезти их в Лончаково? — спросил Унтербергер.

— Об этом, признаться, не думали.

— А зря. На границе людей не хватает. По вашим рассказам, оба жизнью битые, но смышленые и работать умеют. Забирайте их с собой в станицу. Думаю, Овсянников разберется, куда пристроить. А там подрастут, видно будет. Не казаки по рождению, конечно, но к какому делу склонность окажется, к тому и определите.

Унтербергер вызвал писаря и продиктовал несколько пунктов. По обоим следовало собрать полицейские сведения. По Оське — проверить сиротство и прежнюю приписку. По Кирьке — разыскать мать и выяснить, как вышло, что при живой матери ребенок остался без присмотра.

В Лончаковское станичное общество направлялось предложение рассмотреть принятие обоих сирот как иногородних. До решения им разрешалось следовать с группой Матвея Савельевича. Для мальчишек составили временные проходные документы за подписью Унтербергера.

Из управления мы отправились в мастерскую Рябинина.

Егор Фомич выслушал нас, вытер руки ветошью и посмотрел на мальчишек.

— Работали хорошо. Правда, Кирька языком мелет, что твое помело, но от работы не отлынивает. Оська и вовсе с кожей ловко управляется, в основном упряжь чинил. Только держать обоих я не смогу. Как договаривались, присмотрел до вашего возвращения.

Кирька нахмурился.

— А море как же?

— Море никуда не денется, — сказал я. — Сначала грамоту выучишь, считать научишься и на хлеб зарабатывать. А потом подумаем, как вас в мореходные классы пристроить.

— В Лончаково порт есть?

— Пристань на Уссури имеется.

— Так это же река.

— Для начала и того хватит.

Егор Фомич собрал их нехитрые пожитки в мешок, и наша компания разрослась.

Двадцать четвертого января мы выехали из Владивостока на санях впятером.

Аркадий Игнатьевич остался в городе. Ему предстояло заниматься пленными, разгребать бумаги Ставрова и искать хромоногого Савина.

— К тридцатому успеть должны, — сказал дядька на прощание.

До Никольского добрались без задержки, считай, на одном дыхании. На следующей станции смотритель хотел поменять наших лошадей на гнедую кобылу и серого мерина.

Но ветеринарный ученик вовремя осмотрел гнедую и покачал головой. Из одной ноздри тянулась мутная слизь, дыхание было тяжелым.

— Эту никак нельзя, — сказал я.

Смотритель потянулся за открытым листом.

— Но тут подпись его превосходительства. Велено предоставить пару без задержки.

— Исправную пару, — добавил Бирюков.

Матвей Савельевич развернул бумагу.

— И про осмотр здесь тоже написано.

Смотритель поворчал, но все-таки увел гнедую ё. Через четверть часа нашлась другая кобыла. Ученик проверил ноздри, глаза и копыта, послушал дыхание, потом велел провести ее шагом вдоль двора.

Только после этого пару записали в журнал: масть, прежнюю станцию, время прибытия и осмотра.

Пришлых и станционных лошадей держали по разным сторонам двора. Сбрую обдали горячей водой, пряжки и ремни протерли карболовым раствором.

Открытый лист помогал, но ветеринарных правил он не отменял. Унтербергер об этом предупреждал не зря.

Наконец добрались до Григорьевки. Жердь на въезде по-прежнему стояла, но объезд уже обозначили вешками. Урядник Лебедев узнал нас и после проверки бумаг пропустил к отдельной коновязи.

За время нашего отсутствия тут пала еще одна корова.

— За пределами первых дворов новых случаев пока нет, — сказал Лебедев. — Хоть это хорошо.

На следующий день возле лесной развилки нас остановила казачья охотничья команда. Четверо верховых проверяли сообщения о лисах и волках, которые в последние дни все чаще подходили к жилью.

— Подозрительного зверя бьем на месте, — объяснил старший. — Туши сразу сжигаем.

Дальше дорога потянулась спокойнее, если не считать нашего темпа.

Кирька по-прежнему разговаривал за себя и того парня. Успел расспросить Матвея Савельевича про все пароходы, что ходят от Хабаровки до Лончаково, сообщить Семену, как правильно вязать морские узлы, и пообещать Оське должность первого помощника.

Оська больше смотрел. На станциях помогал менять упряжь и каждый раз проверял, не натирает ли хомут. На третий день я заметил, что оставшийся после обеда хлеб лежит у мальчишек сверху в мешке, а не спрятан за пазухой.

В Козловскую мы въехали днем тридцатого января.

Возле въезда стоял заслон. Прибывшие пары сначала отводили к отдельным коновязям. Еще несколько местных лошадей держали под наблюдением. Подозрительный фураж, найденный в одном из сараев, уже сожгли. Лошадей развели по разным конюшням.

Матвей Савельевич передал пакет Эпову. Пока в правлении ставили отметку, ветеринар осматривал наших лошадей. Потом сбрую снова пришлось снимать, чистить и обрабатывать. Сменную пару дали только через три часа. В итоге к Лончаково мы подходили уже в темноте.

Последние версты дорога была пустой. Нам не попалось ни встречных саней, ни всадников.

Уже почти добрались до станицы, как уперлись в длинную жердь, перегораживающую дорогу.

Потом между деревьями показались фонари. Я разглядел пятерых казаков с винтовками в руках. Рядом дымил котел с горячей водой.

— Не приближаться! — Один из караульных поднял руку. — Лошадей вправо, к вешкам!

Матвей Савельевич натянул вожжи. Я разглядел крыши станицы и достал часы, подаренные Унтербергером.

До дома оставалось меньше версты. А до утра, когда мне надо было везти Сашу в Козловскую, всего несколько часов. Но по всему видать, дело серьезное: в Лончаково карантин.