Ближайший караульный поднял фонарь, заслонил глаза ладонью от летевшего снега и почти сразу меня узнал. Это был Петр Минюхин.

— Андрей! Семен! Господи, наконец-то вернулись! Вас уж не первый раз за день спрашивали, не видать ли. Проезжайте к жерди, только коней сперва осмотреть надобно.

— Здорово ночевал, Петр. Неужто и у нас карантин объявили?

— Да окстись ты с карантином этим, Андрей, еще не хватало! Это наш атаман меры усилил. Велел всех лошадей, что с тракта приходят, через пост проводить. После последних вестей лучше лишний раз проверить, чем потом всю скотину под нож пускать. Из Хабаровки вон даже ветеринарного врача прислали.

У меня сразу отлегло. За жердью стояла небольшая жаровня, возле нее грелись двое казаков. Под навесом дымился котел с горячей водой, пахло карболкой. Рядом висели ведра и щетки. Место, куда ставили пришлых лошадей до осмотра, огородили вешками. Ни кордонов на улицах, ни оцепленных дворов, ни других признаков настоящего карантина я не заметил.

Матвей Савельевич передал бумаги Минюхину и первым слез с кошевы.

— Последняя сменная пара. Получена по предписанию на тракте, отметка имеется. Шли спокойно, не хромали, корм брали на станции.

Коней осмотрели прямо у поста. Ветеринар провел ладонями по ногам, заглянул каждому в рот, проверил ноздри, поводил под фонарем и только после этого разрешил вести их к станичной конюшне.

— Эти чистые, но все одно до утра отдельно поставить надо. Глеб Маркелович строго наказал чужих со станичными не смешивать.

Нас проводили до конюшни, дабы проследить, куда определят пару. Кошеву Матвей Савельевич сдавать не собирался, она оставалась за ним, а вот лошадей принимали по описи. Пока Рогов с Минюхиным разбирались с бумагами, мы с Семеном занялись поклажей.

Первой я выгрузил свою винтовку, следом винчестер Семена, дорожные сумы, скатки и мешок с одеждой. Потом достал коробку с патронами, сверток с купленным во Владивостоке оружейным маслом и прочую мелочь. Отдельно лежали наградные бумаги, медали и коробочка с кольцами. Часы Унтербергера оставались в кармане.

Семен тем временем бережно вытянул из-под сиденья длинную трубку, обернутую промасленным полотном.

— Смотри не переломи, — предупредил он, передавая ее мне.

Я усмехнулся.

В трубке лежали наши козловские лубки. Один свой я еще по дороге во Владивосток отдал Ильке. Остальные пережили с нами карантины, пожар, Миллионку и перестрелки, так что стали нам дороги.

Мы тут же разделили их, чтобы после не путаться. Семен забрал свои пять листов, а мне осталось четыре: Сашин, крестного, один общий для Олега с Татьянкой и последний, который я собирался отправить на Кубань Федору Николаевичу Чугунову.

Кирька с Оськой выбрались из кошевы последними. Оба за дорогу вымотались. Кирька поправил съехавшую шапку и с любопытством оглядел темную станицу.

Я вспомнил про бумаги Унтербергера. Домой хотелось так, что ноги сами тянули к знакомой улице. До Саши отсюда было рукой подать. Только сперва следовало устроить мальчишек.

— Сначала к атаману, — вздохнул я. — Потом уже разойдемся по домам.

Овсянников оказался в правлении, припозднился, как всегда.

Свет горел сразу в двух окнах. Дежурный дремал на лавке, укрывшись шинелью. Увидев нашу компанию, он протер глаза и поднялся, но Семен махнул рукой: докладывать о нас не требовалось.

Глеб Маркелович сидел за столом. Чекмень он сменил на простую темную рубаху, ворот расстегнул. Рядом с бумагами стояла кружка давно остывшего чая. Судя по всему, ветеринарная тревога не давала спать и атаману.

Овсянников сперва посмотрел на меня, потом на Семена с Роговым и лишь после этого заметил двух мальчишек у двери.

— Вы, насколько помню, во Владивосток вдвоем уезжали. Теперь вижу, что дорога была хлопотная и урожайная. Ладно, проходите, садитесь. Раз уж ночью целой артелью явились, значит, дело имеется.

Я положил перед ним пакет.

— От Павла Федоровича Унтербергера, господин атаман. По этим двоим мальцам решить надо.

Глеб Маркелович сломал печать, развернул бумаги и принялся читать. Мы молча ждали.

О настоящей причине нашей задержки во Владивостоке в письме не говорилось ни слова. Кирилла Лопатина предписывалось до выяснения обстоятельств принять под защиту. По Осипу Нечаеву следовало установить, действительно ли он сирота и откуда родом. Отдельной строкой Унтербергер просил рассмотреть возможность определить обоих на поруки в казачью станицу, если не найдется препятствий.

Овсянников дочитал второй лист, перечитал первый и поднял глаза на мальчишек.

— Значит, так. Громов, записывай, коль уж здесь. До особого решения мы определим обоих к вдове Варваре Прошиной, и продуктов выделим, у нее ребят много, справиться. Утром Юдинцев пусть их осмотрит, после чего Парамон займется бумагами.

Я придвинул лист и взялся за перо. Глеб Маркелович повернулся к мальчишкам.

— За пределы станицы без моего разрешения не ходить. Внутри можете осмотреться, но без глупостей. Договорились?

Кирька кивнул, потом все-таки не выдержал:

— Господин атаман, а Уссури отсюда видать?

Овсянников помолчал.

— Можно просто Глеб Маркелович. А Уссури утром увидишь, река никуда от тебя не денется.

Он велел дежурному отвести обоих в гостевой дом, поставить на довольствие и утром привести обратно.

Когда дверь за мальчишками закрылась, я достал из внутреннего кармана еще одно письмо.

— Глеб Маркелович, это вам. Елизавета Сергеевна передала.

Овсянников взял конверт, мельком посмотрел на знакомый почерк и так же спокойно положил письмо в верхний ящик стола.

— Благодарствую, Андрей. Спасибо, что не забыл.

Только и всего. Ни голос, ни лицо у него не изменились. Что бы ни значило для него это письмо после долгой разлуки с женой и детьми, выставлять личное напоказ Глеб Маркелович не собирался.

— Про Владивосток после свадьбы расскажете. Сейчас вижу, что живы, и на том слава Богу. Лошадей-то сдали?

Матвей Савельевич показал расписку.

— Приняли обоих. Сани мои, до утра оставлю у конюшни.

На этом атаман нас и отпустил.

Рогова тоже определили в гостевой дом. Дальше его путь лежал в сторону Хабаровки. На мою попытку пригласить его к Кравцовым Матвей Савельевич только покачал головой.

— Ступай, Андрей. Мне сейчас отоспаться нужно, а у тебя со всеми свадебными приготовлениями до утра точно глаз не сомкну.

Семен забрал свой скарб и тоже собрался уходить. На этот раз мы даже не договаривались, когда увидимся. Рыжий прекрасно знал: утром его самого найдет Степан Анисимович и нагрузит свадебными обязанностями по самое не горюй.

Я взял винтовку, перекинул суму через плечо, подхватил трубку с лубками и почти бегом отправился к дому бабы Серафимы.

В окне еще горел свет.

Дверь открыла сама Серафима. Она была в ночной рубахе, поверх которой накинула старую шерстяную шаль. Увидев меня, сперва перекрестилась, потом без всяких приветствий схватила за рукав и втащила в сени.

— Явился наконец. Александра вон который час глаз не смыкает. Проходи уж, пока девку совсем не извел.

Саша стояла посреди горницы.

По всему было видно, что она и не ложилась. Коса переброшена через плечо, поверх платья надета простая теплая кофта. На столе у окна догорала свеча.

Несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга. Потом она подошла.

— Вернулся все-таки. Я уже себе пообещала: до рассвета у окна просижу, а потом сама к Овсянникову пойду узнавать, где вас черти носят.

Я поставил суму на пол.

— Успел. Только из-за карантинов в дороге задержались.

Она хотела что-то ответить, но вместо этого обняла меня. Я прижал ее к себе и только сейчас по-настоящему почувствовал, что вернулся домой.

Саша первой отстранилась и принялась меня разглядывать. Взгляд скользнул по лицу, рукам, полушубку и остановился на длинном разрезе сбоку.

— Андрей, не вздумай рассказывать, что ты это на сучок напоролся.

— Зацепился малость. Шкура почти цела, только одежду подпортил.

Она осторожно провела пальцами по разошедшемуся краю полушубка.

— Здесь весь шов разбирать надо. И рубаха, смотрю, тоже испорчена. Рана глубокая? — приподняла она бровь.

— Царапина, уже перевязана.

Я расстегнул полушубок и вспомнил про коробочку, которую всю дорогу проверял едва ли не чаще документов.

— Лучше вот на это погляди.

Саша сразу поняла. Взяла коробочку обеими руками, села к столу и открыла.

Внутри лежали два гладких кольца.

Она долго к ним не прикасалась. Потом осторожно подняла свое, повернула перед свечой и надела на палец.

Я невольно задержал дыхание. Полоски, которыми она когда-то мерила нам пальцы, перед покупкой я проверял дважды. И все равно до последней минуты боялся, что ошибся с выбором.

Саша несколько раз сжала и разжала ладонь.

— Впору. Как будто по мне делали.

— По твоей мерке и сработано.

Она улыбнулась, но почти сразу сняла кольцо и положила обратно.

— До венчания нельзя носить. Убери. А утром третьего Семену отдашь, пусть уже он его отцу Филарету передаст.

Я закрыл коробочку.

— На том и договорились.

Только теперь заметил, что Саша снова рассматривает мой полушубок.

— Сымай давай. До утра попробую прихватить.

— Не успеешь. Тут, как сама сказала, шов разбирать надо. После свадьбы починишь.

Я вспомнил про трубку.

— Подожди. Еще одну вещь привез. Только смеяться дозволяется не шибко громко, — улыбнулся я.

Достал и осторожно раскатал лубок. Саша прочитала крупную надпись вслух:

«РУССКИЕ КАЗАКИ В АФРИКЕ. РАЗОРЕНИЕ НОВОЙ МОСКВЫ И ЛИХОЕ ИЗБАВЛЕНИЕ ИЗ ФРАНЦУЗСКОГО ПЛЕНА».

Потом добралась до картинок и принялась переводить взгляд с лубка на меня. Наконец все-таки прикрыла рот ладонью.

— Значит, вот какой ты в Африке был.

— Сам о том впервые узнал в Козловской. Особенно цепи понравились. Правда, возле мачты я их никогда не рвал.

— А лев?

— Этого тоже не припомню.

Саша снова посмотрела на изображенного красавца, потом перевела взгляд на мои красные от недосыпа глаза и прорезанный полушубок.

— Все равно мой лучше выходит.

Теперь уже рассмеялся я. На шум из соседней комнаты выглянула Серафима, глянула на картинку, на нас и покачала головой.

— Молодые, часу не знают. Андрей, домой давай ступай. Саша тебе небось не сказала, что вы завтра ни свет ни заря никуда не едете?

Я удивился. Оказалось, за время моего отсутствия весь прежний порядок успели переделать.

Саша убрала лубок на сундук и объяснила:

— Степан Анисимович еще вчера все пересчитал. Первого февраля нам к отцу Филарету, а завтра тридцать первое. Если после полудня выедем, к вечеру доберемся до Козловской. Меня Агафоновы принимают, а тебе, Степану Анисимовичу и Денису Ивановичу место в гостевом доме оставили. Крестный с Огородником тоже едут: им первого числа в обыскной книге расписываться. После этого оба назад вернутся, свадебный поезд собирать. Так что никакой тебе дороги на рассвете. Сейчас ступай к крестному, поешь, обмойся и ляг хоть на несколько часов.

— Добре, — согласился я. — После полудня так после полудня.

Серафима удовлетворенно кивнула.

— Вот и славно. А то еще жених на венчании на батюшкин вопрос вместо ответа возьмет и захрапит.

Я забрал суму, а лубок оставил Саше. Уже в дверях оглянулся. Она стояла возле стола, придерживая ладонью край картинки, чтобы тот снова не свернулся.

— До завтра.

— Теперь уж до сегодня, Андрей.

Еще на подходе к дому я заметил, что за время моего отсутствия двор Кравцовых изменился. У боковой стены куреня появилось целое новое помещение.

В темноте оно походило на сарай, только было слишком большим и аккуратным. По краям стояли толстые столбы, сверху настелена крыша, стены закрывали доски и плотные рогожи. Щели тщательно законопатили. Из небольшой трубы тянулся дым.

Я остановился у ворот. Свадебный навес, о котором Степан Анисимович говорил перед моим отъездом, в моем представлении выглядел куда скромнее.

Крестный вышел из сеней, пока я разглядывал новую постройку. Увидел меня, замер на мгновение, потом быстро спустился с крыльца.

— Андрей! Слава Богу, добрался.

— Здорово вечеряли, Степан Анисимович.

Крестный крепко хлопнул меня по спине, отстранился и оглядел с головы до ног, будто хотел сам убедиться, что я вернулся целым.

— Ну, слава Богу, — повторил он уже тише. — А то Поля извелась совсем. Да и я, признаться, все часы проглядел.

Потом заметил, куда я смотрю, и усмехнулся.

— Чего застыл? Али двор не признал?

— Это когда вы успели?

— А ты думал, вся станица у меня в горнице поместится? Завтра внутрь заглянешь. Столы уже поставили, лавки собрали, печку протопили. Вдруг мороз ударит, а у нас все готово!

Я заглянул через приоткрытую дверь и увидел длинные столы вдоль стен, множество лавок и подвешенные фонари. Возле входа оставили свободное место для верхней одежды. В дальней части и вправду топилась небольшая железная печь.

— Все три дня здесь гулять станем, — продолжил Степан Анисимович. — Нечего народ по дворам растаскивать. Венчаетесь в Козловской, а потом сюда. Дом твой для тебя и Саши останется, как и положено.

Из куреня уже спешила Пелагея Александровна. Она подошла, перекрестила меня и только после этого обняла.

— Слава Богу. Мы уж не знали, чего и думать. Степан говорит: раз Аркадий с ним, значит, вернется. А мне от того не легче. Снимай все, переодевайся в чистое, сейчас кормить будем.

Акулина Никитична встретила меня с улыбкой.

— Жених. Еще бы третьего числа к обеду приехал, совсем гарно тогда бы вышло.

— Успел же, бабушка.

— Успел он. Я тут чуть не преставилась, а он успел, видите ли. Разувайся, снег по всему полу не тащи.

Разбуженные шумом Олег и Татьянка появились почти одновременно. Олег уже полез расспрашивать про Владивосток, но я сунул ему в руки трубку.

— Это вам с Татьянкой один на двоих. Не подеритесь только, кому на стену вешать.

Первой надпись прочитала Татьянка. Потом Олег увидел рыжего богатыря и сразу заявил, что Семен нарисован правильно, только вот шашек у него маловато. На мне художник, по его мнению, тоже сэкономил: цепи я рвал двумя руками, а следовало хотя бы одной держать француза за горло.

Я достал второй лист и передал крестному.

Степан Анисимович развернул свой лубок, долго разглядывал изображенного казака возле мачты, потом поднял глаза на меня.

— Энто, стало быть, ты?

— Художник уверяет, что я.

Крестный еще раз посмотрел на лубок.

— Не похож. Этот больно красивый. Да и плечи у него такие, будто он один «Кострому» на берег вытаскивал.

Пелагея Александровна ухмыльнулась.

— Степан, ты что же это, крестнику завидуешь?

В горнице раздался смех.

За столом собрались все. Тетка Поля налила мне большую миску щей, нарезала хлеба, поставила холодное вареное мясо. Я сперва хотел отказаться от лишнего, но после первых ложек понял, что зверски голоден. Остальным Никитична согрела чаю и выставила тарелку с сушками.

Я коротко рассказал про поездку. Начал с награждения: как принимал Унтербергер, как вручали медали, как после официальной части губернатор поговорил с нами и подарил мне часы. Часы тут же пришлось показать.

Степан Анисимович взвесил их на ладони, открыл крышку и послушал ход.

— Хорошая вещь. Такое не всякому казаку дарят. Значит, не зря вас туда погнали.

Дальше становилось сложнее.

Я объяснил, что после награждения Аркадий Игнатьевич задержал нас по служебным делам, потому и выехали позднее. Дорога назад тоже оказалась небыстрой: сменные пары, ветеринарные посты, проверки. Еще привезли Кирьку с Оськой и бумаги Унтербергера на их устройство.

Про губернаторский поезд умолчал.

Степан Анисимович слушал, не перебивая. Только в какой-то момент его взгляд остановился на прорези моего полушубка.

— Аркашина служба, гляжу, все с бумагами да с бумагами?

— Да то в дороге с коня упал и зацепился неудачно, — ответил я, продолжая хлебать щи.

Крестный усмехнулся в усы и больше расспрашивать не стал. Он слишком хорошо знал дядьку, да и меня уже тоже.

— Сам Аркадий где?

— Во Владивостоке остался. Там у него еще дела. Обещался к венчанию приехать.

— Коли обещался, явится. Аркаша в молодости мог куда угодно влезть, но слово обычно держал.

Только закончив рассказ о дороге, я спросил про хозяйство.

— Беркут как?

Олег, до того молча разглядывавший лубок, сразу оживился.

— Здоров. Я его каждый день чищу, а батя все говорит, будто плохо.

— Потому и говорю, что ты после него сам чумазее коня выходишь, — отозвался Степан Анисимович. — Беркут стоит, ест хорошо, ноги чистые. Завтра сам увидишь.

Остальные лошади тоже были здоровы. За коровами Пелагея Александровна следила не менее тщательно.

— После того как про заразу по станицам рассказали, я и сама перепужалась, — призналась она. — Наша Пеструха утром от корма отвернулась, так я Степана подняла. Оказалось, та ночью холодной воды нахлебалась. К вечеру уже все подряд жевала, а теперь каждый день за ней смотрим.

Со свиньями, птицей и остальной живностью тоже все было в порядке. Никакой заразы в Лончаково пока не обнаружили. Овсянников решил не дожидаться, пока она появится, и заранее принял меры.

Постепенно разговор перешел на свадьбу. Тут выяснилось, что крестный за мое отсутствие успел сделать больше, чем я за предыдущую неделю.

Первого числа Степану Анисимовичу и Денису Ивановичу предстояло ехать с нами к отцу Филарету. Крестный поручался за меня, Огородник за Сашу. Оба должны были поставить подписи в обыскной книге, а третьего им же предстояло держать над нами венцы.

— Завтра я с вами, — объяснил крестный. — Денис Иванович тоже готов. Первого у батюшки распишемся и сразу назад. Мне здесь еще свадьбу доводить да поезд готовить. Третьего вернемся уже со всеми вместе. Над тобой венец держать станет Аркадий, над Александрой Юдинцев. Так отец Филарет определил.

Второго нам с Сашей предстояло отстоять службу на Сретение. Основной свадебный поезд выходил в ночь со второго на третье.

— Гнать не будем, — продолжил крестный. — На каждом посту нас знают, но запас времени я все одно оставил. Перед рассветом поезд будет на месте. Там встретимся и с дружками пойдем к невесте.

Семен назначался старшим дружкой. Утром третьего ему надлежало принять кольца и держать деньги на выкуп. Прохор, Меренский и Моренченко шли ему в помощь.

Юдинцев тоже должен был приехать. Его участие для Саши было не пустой формальностью. Когда я ходил свататься, именно Роман Васильевич сидел рядом с бабой Серафимой и принимал со стороны невесты слово крестного. Теперь ему полагалось быть возле нее и в день свадьбы, посаженным отцом.

Овсянников тоже собирался ехать. Часть станичников отправлялась отдельно, чтобы не растягивать поезд на полверсты.

Акулину Никитичну сперва хотели оставить дома. Услышав это, она уперла руки в бока.

— Это кто меня тут оставлять собрался?

Степан Анисимович вздохнул.

— Никто уже, матушка. Тебе отдельное место в крытой кошеве приготовили, полости меховые положили. Я Андрейке только рассказываю.

— Вот и говори, как оно есть, и не выдумывай! А то ишь, надумали Андрюху женить да без меня!

Пелагея Александровна, до того слушавшая вполуха, решила, что пришло время рассказать о столе. Здесь все тоже оказалось почти готово.

Свинью забили свою. Птицы хватало. Свежую рыбу брали у проверенных людей.

— Холодец уже стоит. Капуста, грибы, огурцы. Рыбу засолили. Начинки приготовила. Первые пироги второго числа пойдут, чтобы к нашему возвращению свежие были. Бабоньки тут по кухне похлопочут, я уж договорилась.

О подарках Саша тоже подумала заранее. Не всем гостям подряд, а тем, кого действительно полагалось одарить: Кравцовым, Серафиме, Нюрке, Юдинцеву, Огороднику, дружкам и ближайшим помощницам. Для ребятни приготовили сладости, орехи и мелкую монету.

Мне оставалось только удивляться, как много можно сделать, если жених хотя бы на несколько дней уедет подальше и перестанет мешаться под ногами.

Пелагея Александровна поднялась.

— Все. Теперь в баню. Степан еще с вечера велел не остужать. Потом спать.

Олег подтопил баню так, что первое время я сидел на нижней полке.

Слишком распариваться не стал. Бок после ножа Савина все еще напоминал о себе. Снял повязку, осторожно обмыл рану, стараясь не распарить края, потом долго смывал с рук и тела дорожную грязь.

Через несколько шаек я наконец ощутил себя чистым.

Повязку наложил сам. Разрез и вправду оказался небольшим. Еще несколько дней, и останется одна корка.

Когда вернулся в курень, увидел, что Пелагея Александровна уже подготовила мой чекмень и вычистила шаровары. На лавке лежала чистая белая рубаха, которую она велела надеть на венчание.

Винтовку впервые за много дней поставил не возле кровати, а туда, где ей и полагалось стоять: за сундук, к остальному оружию.

Я закрыл глаза и, кажется, даже не успел как следует натянуть одеяло.

Проснулся поздним утром, когда солнце уже стояло высоко. Олега в комнате не было. Из горницы доносились голоса, звенела посуда. Я лежал еще несколько секунд, пытаясь понять, что успел пропустить.

Но, как выяснилось, ничего. Никто не погиб. Никуда не надо было срочно бежать.

До выезда оставалось несколько часов.

Умылся, оделся и первым делом пошел в конюшню.

Беркут узнал меня по шагам, прежде чем я успел открыть денник. Коротко заржал, ударил копытом и потянулся мордой.

— Здорово, дружище.

Я провел ладонью по шее. Конь стоял вычищенный, шерсть блестела, ноги в порядке. Олег не соврал, что обихаживал его на совесть.

Беркут полез губами к карману, прекрасно помня, где у меня иногда лежал сахарок или горбушка.

— Нету. Сам виноват, что жених без гостинца вернулся.

Конь фыркнул мне в грудь, а я улыбнулся, разглядывая его.

— Ну что, Беркут, поедем жениться. А потом и тебе какую кралю подберем.

После завтрака начали грузиться. Олег помог мне оседлать Беркута. Я надел портупею с наградной шашкой и приторочил к седлу небольшую суму с вещами.

Для Саши и Дениса Ивановича крестный приготовил крытую кошеву. В оглобли поставили Рыжего с Бураном, братьев-погодков из собственной конюшни Кравцова. Оба были крепкими забайкальцами, привычными к здешней зиме и дороге. Править собирался сам Степан Анисимович.

Сначала забрали Огородника, а когда подъехали к дому Серафимы, возле ворот уже стоял небольшой Сашин сундук с вещами.

Она вышла в сопровождении Нюрки и бабы Серафимы. На ней была знакомая синяя бекеша с лисьей опушкой, теплая шерстяная шаль и темный платок с серебряной застежкой у горла.

Серафима проверила, хорошо ли привязали сундук. Денис Иванович сидел внутри, положив посох вдоль борта, чтобы не мешал ногам.

Мы тронулись после полудня. Лончаково осталось позади.

Дорога была привычная, хорошо укатанная. Мороз держался, но ветра почти не было.

Я ехал слева от кошевы. Беркут после долгого простоя шел охотно, время от времени прибавлял шаг, и мне приходилось придерживать его, чтобы не уходить вперед. От привычки контролировать каждый куст на дороге я так и не избавился. Впрочем, здесь она могла пригодиться.

На каждом повороте взгляд сам уходил к перелеску. Завидев впереди одинокие сани, я сперва смотрел, где сидит возница и что лежит у того под рогожей.

Двух мужиков с топорами у леса проводил глазами, пока они не остались далеко за спиной.

Саша это заметила.

— Андрей, они просто дрова рубят.

— Вижу.

— Ты на них так смотришь, будто сейчас из поленьев винтовки достанут.

— Проверяю, правильно ли работу ведут. Попались тут одни по пути, шибко шустрые дровосеки оказались.

У дорожного ветеринарного поста нас задержали ненадолго. Бумаги были в порядке, да и шли мы из Лончаково, где больного скота не обнаружили. Заглянули в кошеву и пропустили.

К вечеру показалась Козловская.

Двор Агафоновых я помнил еще по свадьбе Меренского. Игнат Олегович встретил нас у ворот. Оксана Петровна вышла следом и сразу увела Сашу в дом, оставив нас разгружать вещи.

— Раз уж Любашу нашу в Лончаково забрали, теперь хоть ваша невеста у нас поживет, — сказал Агафонов. — Места хватит. Александре постелили, для вещей тоже место найдем.

Мы со Степаном Анисимовичем внесли поклажу. Денис Иванович остался возле кошевы. Оксана Петровна занялась устройством Саши в доме.

Мне там делать было нечего, и вскоре Саша проводила меня до сеней.

— Утром приходи за мной.

До нашего постоя нужно было проехать еще несколько улиц.

Степан Анисимович ехал туда на кошеве вместе с Денисом Ивановичем, я держался рядом на Беркуте. Во дворе гостевого дома лошадей крестного поставили в небольшую, хорошо обработанную карболкой конюшню. Туда же определили Беркута. Крестный сам проверил, чтобы всем троим дали воды и овса насыпали, только после этого мы поднялись в дом.

Комната оказалась той самой, в которой я уже ночевал прежде: три узкие кровати, стол, небольшая печь и окно, почти целиком затянутое морозом.

Я поставил суму возле кровати.

На стол положил коробочку с кольцами, рядом часы Унтербергера.

Наградную шашку повесил на спинку кровати. Впервые за последние недели впереди был целый вечер без погони, стрельбы и срочных поручений.

Отдых закончился через час. В комнату постучал дежурный.

— Громов, тебя атаман Эпов срочно вызывает!