Он уже семь лет как был на пенсии. Ни одного лишнего дня не проработал, как ни уговаривали…

— Некому работать, Иванов! Ты понимаешь, нет? — смотрел на него несчастными глазами главврач райбольницы, закрепленной и за колонией строгого режима тоже.

— Понимаю, — тихо отвечал Иванов. — Но я не останусь. Я уезжаю.

— Всё-то вы уезжаете! Только как бы потом не вернуться. — Главврач скроил неприятную физиономию. — Только пациентом. И не нашей больницы, а колонии, что за колючкой.

— Тьфу на вас, — примирительно улыбнулся Иванов и осторожно пригладил редкие волоски на макушке.

За годы, проведенные в этом городе, он почти полностью облысел. Потерял половину зубов и обзавелся язвой желудка. Его бросила жена, не выдержав стойких периодических запоев. Детей они, слава богу, не нажили. И маяться угрызениями совести после бегства супруги Иванову не приходилось.

— Куда хоть уезжаешь-то, Иванов?

— Куда-нибудь в Краснодарский край, — ответил он туманно, хотя квартиру уже купил и даже ремонт ему в ней уже сделали. — Там тепло. Абрикосы зреют. Розы цветут.

Он стыдился признаваться, но его давней мечтой были прогулки по улицам, усаженным розами. Чтобы они красиво цвели и бесподобно пахли. Не так, как его пациенты из-за колючки.

Он ведь выполнял там обязанности всех врачей сразу: и терапевта, и хирурга, и патологоанатома. В колонии имелся лишь санитар, способный намазать зеленкой или йодом больные места. И даже обязанности процедурной медсестры были на нем. Ставить уколы санитар не умел.

Больше никто из районной больницы не соглашался там работать, даже под страхом увольнения. А когда зэки вынужденно становились пациентами райбольницы с приставленной у дверей палаты охраной, каждый из медперсонала спешил слинять либо на больничный, либо в отпуск.

И Иванов снова оставался в одиночестве.

Со временем он смирился. Научился общаться с осужденными и иметь на этом неплохой приработок, приспособился снимать стресс, уходя в запой исключительно по графику — не более семи дней в месяц. А когда пришел пенсионный возраст, сразу уволился. Ни дня лишнего не проработал.

Он уехал. И сразу зажил там, где мечтал, ощущая себя по-настоящему счастливым человеком.

Квартира его на первом этаже большого старого дома была не просто большой — огромной, целых семьдесят квадратных метров. Входная дверь выходила в сад. Он его тоже выкупил и огородил красивым забором. Ландшафтные дизайнеры, которых он нанял, превратили заросшую бурьяном лужайку в шикарный розарий. В глубине разросшихся кустов ему поставили перголу с садовой мебелью. И в погожие дни, а их в году выпадало много, Иванов любил там сиживать с книгой или журналами про рыбалку. Очень он про это дело читать любил. И выходить на пирс с удочкой полюбил тоже. Ему почти никогда ничего не попадалось. Знатоки советовали нанять лодку. Иванов согласно кивал, но чужих лодок не нанимал. На свою копил.

Он научился справляться с бытом. Соседка раз в неделю приходила убирать его просторную квартиру, брала недорого. Девчонки, что высадили в его саду розы, тоже были не прочь подработать и охотно ухаживали за его цветами, платил он им мало — сущие копейки. Обедать и ужинать он ходил в семейное кафе по соседству. У него там уже скидка была тридцать процентов. Завтракать не привык, обходился чашкой кофе и пирожным.

Всё сложилось в его жизни. И Иванов даже придумал свою собственную молитву, прося Господа оставить всё как есть до дней его последних. Но…

Что-то, видимо, в этот придуманный им текст просочилось греховное, раз на Иванова посыпалось.

Перво-наперво его житье-бытье перестало быть тайной для овдовевшей к тому времени бывшей жены. И она заявилась к нему на порог сразу с тремя чемоданами.

Конечно, он ее не пустил! С какой стати?! У нее уже от второго брака два дитяти случилось и внуки имелись. Ему они зачем?

— Но переночевать-то я могу у тебя хотя бы одну ночь, Иванов?! — нервно вытирала пот с сильно располневшего лица бывшая супруга. — Куда мне сейчас? Разгар сезона. Всё занято! Могу?

— Нет, — категорично ответил он.

Получилась бы история из сказки, где у заюшки была избушка лубяная, а у лисы ледяная — ну и так далее…

Иванов вышел к ней на улицу, вызвал такси до ближайшего мотеля, где ей пообещали предоставить номер на три дня. И даже сам все оплатил — и такси, и номер. Лишь бы отстала.

Бывшая жена страшно гневалась, но уехала. И больше не давала о себе знать.

Потом на его бедную лысую голову свалились мошенники — те засыпали его письмами счастья и различными сообщениями о взломах его счетов и слежке спецслужб. Не поработай он в свое время врачом за колючей проволокой, купился бы, настолько они были убедительными.

Иванову пришлось день за днем блокировать входящие звонки с незнакомых номеров и удалять сообщения с кодами и ссылками. Но однажды, расслабившись, он забылся и ответил на звонок с незнакомого номера. Специальная программа в его телефоне не распознала его как опасный. Иванов ответил. И страшно об этом пожалел.

Ему, оказывается, звонил полковник Миров — начальник колонии, в которой Иванов когда-то лечил осужденных. И принялся задавать вопросы. О-о-очень нехорошие и опасные вопросы, ответы на которые могли не просто навредить Иванову, но и отправить его за решетку.

Речь шла о пожаре, случившемся в колонии одиннадцать лет назад.

— Мне тут звонят опера из Москвы, Иванов, — неприятным голосом оповестил Миров. — И несут какую-то ахинею.

— По поводу? — Он правда не сразу понял.

— Будто бы в том пожаре погиб не уголовник Хомутов, а охранник Воробьев.

— Как такое возможно? — опешил Иванов.

Опешил он, конечно, не оттого, что якобы была совершена подмена личностей. А оттого, что московским оперативникам вообще пришла в голову подобная мысль.

— Вот я тебя и хотел спросить, Иванов: как такое возможно? И возможно ли? Отвечай, мать твою!

— Товарищ полковник, я попросил бы вас быть повежливее, — прогнусавил в ответ Иванов.

Его лицо, грудь, спина — всё покрылось липким потом. Он просто задыхаться начал и распахнул настежь окно в кухне. Из сада, где почти полностью сошел весь снег, на него пахнуло прелой листвой. Девочки, ухаживающие за его розами, категорически не разрешали сгребать опавшие листья. И теперь он дышал запахом тлена.

Иванов поморщился, смахнул со лба пот и закрыл окно. Штору задергивать не стал. Не любил полумрака в квартире.

— Извини, Иванов. Разнервничался. Сначала мне звонит какой-то подполковник Анисимов. Базарит о том о сем. Где-то ему там на происшествии в его деревне попались отпечатки Хомутова. Говорю: быть такого не может — и всё. Вроде отстал. А потом опять перезванивает. С уточнениями…

Миров надолго замолчал. И Иванову пришлось задать вопрос:

— С какими уточнениями?

— Типа, а видел ли я после пожара Воробьева. И кто освидетельствовал и опознавал тела погибших при пожаре.

— И что вы сказали?

Иванов сжал пальцы в крепкий кулак и впился в него зубами.

— А что я скажу? Говорю, видел Воробьева, хоть и с мордой закопченной. В саже, типа, он весь был. Так ведь?

— Совершенно верно. Помните же, да: я уже через час после пожара был в колонии с моими коллегами для оказания помощи пострадавшим?

— И для констатации смерти погибших. Так ведь?

— Так.

— И всё было чин чинарем. Все погибшие были опознаны, — твердым голосом проговорил Миров.

— Это кого возможно было опознать, товарищ полковник, — сделал уточнение Иванов. — Помните же, да, сколько изуродованных огнем тел было?!

— Помню. — Миров помолчал, а потом обеспокоенно поинтересовался: — А Хомутов? Его же тоже было невозможно идентифицировать?

— Практически.

— Черт возьми! — воскликнул Миров и добавил несколько матерных слов. — Я ведь сказал и Анисимову, и московским операм, что Хомутов задохнулся угарным газом и я сам лично его опознавал. Я и Воробьев. И акт мы подписывали. Ну и ты еще.

Иванову хотелось возразить, что не было рядом с ним ни Мирова, ни Воробьева. Опознание проводил он один. И Хомутов при опознании ужасно выглядел. Если, конечно же…

Если, конечно же, это был он. Распознать Хомутова в сильно обгоревших останках было сложно.

— А зачем вы так сказали, товарищ подполковник? — нарушил молчание Иванов. — Что Хомутов задохнулся и вы его сами опознавали? Там же от него мало что осталось. Констатировали гибель на основании местоположения тела. Там он должен был выполнять свои трудовые обязанности. Там и остался.

— Зачем сказал, зачем сказал! Затем! — разорался Миров, вставляя после каждого слова по матерному слову. — Чтобы отстал от меня этот деревенский коп. У него там, видите ли, алкаши отравились суррогатным алкоголем и на одной из бутылок палец Хомутова. Но такого же быть не может, так, Иванов?

— Так, — не очень уверенно ответил бывший доктор.

Наверное.

— Вот. Я ему и сказал, чтобы отстал. А он опять звонит. Вещи, говорит, нашел на родине Воробьева. И вещи эти все в пальцах Хомутова. Как так, Иванов? Разве такое возможно, чтобы этот зэк выжил? Невозможно.

Не знаю! Не помню ни черта! Тот день был первым запойным из семи. Меня с койки в кабинете больничном еле теплого подняли и в машину скорой затолкали. Что я должен был запомнить? Ужасный запах горелого мяса?! Оскаленные рты с гнилыми зубами?! Да я, чтобы не свихнуться от всего, прямо там продолжил пить и бумаги подписывал бухой, не глядя!

— Невозможно, — подтвердил Иванов.

Он снова распахнул окно в свой небольшой садик и глубоко задышал. Прелая листва источала запах тлена, но это было много лучше вони горелой плоти.

Бр-р-р…

— Иванов, ты здесь? — позвал его задумавшийся Миров.

— Тут я, товарищ полковник.

Он не стал закрывать окно. Там неожиданно запели какие-то птицы. И на душе у Иванова потеплело. Пусть катятся все к чертям со своим враньем! Он скажет то, что считает правдой. Пусть даже она у всех разная.

— Ну ты уж меня не подведи, Иванов. Если с тобой свяжутся москвичи, подтверди мои слова.

— Так точно, — невнятно пробормотал бывший доктор и оборвал разговор, нажав на заветную кнопочку.