Московские полицейские позвонят ему, не узнав от полковника Мирова того, что бы им знать хотелось. И будут задавать вопросы. А отвечать надо умело и грамотно. Чтобы не возникло сомнений в его профессионализме, в медицинских диагнозах, которые он ставил заключенным. Им же после этого смягчали условия содержания. И вместо тяжелого физического труда отправляли работать либо в столовую, либо в библиотеку. Это сейчас аутсорсинговые компании еду привозят. Одиннадцать лет назад если такое и было, то не везде. В их медвежьем углу о подобном и не слышали.

И Иванов ставил именно те диагнозы, которые были нужны и за которые ему щедро платили. А то бы он точно не купил квартиру, в которой теперь жил и ждал скорой весны.

После вчерашней беседы с Мировым Иванов обзвонил почти всех своих бывших коллег и медсестер. Тем звонил, которые работали с ним в одном отделении на тот момент, когда в колонии случился пожар.

Никто почти ничего не помнил. И никакого охранника Воробьева не знал ни в лицо, ни по имени. И только одна медсестра помнила ту историю в деталях.

— Да-а, надрался ты тогда, Иванов, знатно, — рассмеялась Татьяна Игнатьева, вспоминая. — Нам на происшествие выезжать, я к тебе в кабинет, а ты со стаканом. Кричу: стой! Куда там, опрокинул, даже не поморщился. И не закусил. И уже в машине тебя развезло. Пришлось нашатырь на помощь звать. Чуть встряхнулся и из машины даже сам вышел. В нее мы тебя в больнице еле погрузили… А что вдруг за интерес к тому пожару?

— Сам не понял, — соврал Иванов. — Начальник колонии звонит, а ему будто из Москвы звонили. Какие-то вопросы по одному из охранников.

— Это по которому?

— По Воробьеву Ивану Александровичу. Он ведь тоже пострадал на пожаре? Или нет?

— Дыма наглотался знатно. Кашлял до судорог. Он у нас в стационаре в инфекционном лежал. Я туда к девчонкам, когда бывала на дежурстве, телик бегала смотреть. Он кашлял так, что стены дрожали. Его прямо на следующий день после происшествия вечером и привезли по скорой. И температура высокая у него была, и кашель.

— Долго лежал? — немного успокоился от таких новостей Иванов.

— Не долежал, сбежал. Уволился вроде, пока лечился в стационаре, и с больничной койки сбежал. Не могу, говорит, больше тут. Весь зад болит от уколов. — Таня глубоко вздохнула и призналась: — Если уж до конца честно, Иванов, то это подруга моя из инфекционного отделения вчера мне позвонила и рассказала всю эту историю про Воробьева. Ты тут, Иванов, шороху нагнал на больничку нашу. Всем звонишь, интересуешься пожаром одиннадцатилетней давности. Слухи поползли. Вот она и позвонила мне вчера. А что случилось-то?

— Говорю же, толком не знаю. А те дни я вообще не помню.

— Догадываюсь, догадываюсь! — Она сначала рассмеялась, а потом замогильным голосом произнесла: — Семь дней!

— Вот-вот, — тихо хихикнул он.

Запой — лучшее алиби. Особенно когда этот запой у всех на виду.

— Стало быть, твоя подруга на сто процентов уверена, что в отделении от пневмонии лечился Воробьев? — все же решил он до конца уточнить.

— А кто еще-то по его паспорту из его квартиры мог поступить? — фыркнула Игнатьева Таня. — Правда, подруга моя что-то говорила про путаницу с его анализами. Но это так, ерунда.

— А давай-ка мне, Танюша, про эту ерунду поподробнее, а? Есть минутка?

— И даже час! Для таких хороших людей мне времени не жалко.

— Тогда рассказывай…

Таня толком сама ничего не знала. И пришлось ей заново звонить своей подруге, медсестре из инфекционного отделения. А Иванову — мучиться в ожидании новостей. Пока ждал ее звонка, ходил туда-сюда по комнатам. Потом не выдержал, оделся и вышел в сад.

Солнце конца зимы здесь было совсем не таким, как в тех местах, которые он семь лет назад покинул. Там оно просто светило. Грело лишь иногда. Лето было коротким, иной раз проскочит — и не заметишь. А чтобы в конце зимы так пригревало…

Не помнил Иванов такого в тех краях.

Он медленно пошел узкой дорожкой, выложенной тротуарной плиткой, к центру своего садика. Столик с креслами под перголой был упакован на зиму в защитную пленку, покрывшуюся пылью. Иванов все равно уселся. Куртка на нем была длинная, почти до колен. Не замерзнет. Высоко подняв воротник, он осмотрел голые розовые кусты. Скоро они покроются почками, потом появятся нежные листочки, бутоны. И уже через пару месяцев в его саду все будет цвести и благоухать. И он до самой глубокой осени не станет закрывать окон, чтобы этим наслаждаться.

Телефон зазвонил минут через десять. Его уже начало немного потряхивать. Шапку-то он не взял, осталась на вешалке.

— Иванов, ты? — уточнила Татьяна Игнатьева.

— Я, Таня, я. Что узнала?

— Да толком ничего. Белиберда какая-то.

— А точнее?

— Подруга моя, которая в инфекционном отделении работает, делала забор анализов Васильева. Ну разумеется, анализы были так себе. Там и отравление угарным газом, и на этом фоне острая пневмония, и так далее. Флюорографию делали. Обследовали, короче, по полной программе.

— И в чем заключалась белиберда?

— У Воробьева неожиданно началась аллергия на один из препаратов. Лечащий врач сказал еще сделать анализы. Сделали. И то ли напутали в лаборатории что, то ли еще какая причина, но группа крови вдруг не совпала.

— То есть?

Иванову показалось, что небо над ним, минуту назад радовавшее всеми оттенками весенней голубизны, вдруг почернело и опустилось низко-низко. Он почти макушкой до него доставал.

— У Воробьева по карточке была первая группа. А повторные анализы показали вторую. Лечащий доктор решил, что лаборанты напортачили. И только хотел повторить забор крови, как Воробьев сбежал. Всё, Иванов, на этом белиберде конец.

Татьяна Игнатьева отключилась. А он просидел в деревянном кресле еще полчаса. Окончательно промерз. И решил всё же пойти домой. Повесил тяжелую куртку на крючок. Скинул короткие валенки. И сразу пошел на кухню.

Заветная бутылка коньяка стояла в верхнем ящике слева от раковины. Ему срочно надо было принять сто пятьдесят граммов. Чтобы успокоиться, восстановить ясность мысли и стряхнуть с себя страх, сковавший его пуще холода.

Он уже очень давно не впадал в запой. И не собирался. Но нет-нет да и выпьет немного. Плеснет на дно пузатой рюмки, пригубит и лимончиком закусит. Но сегодня следовало дозу увеличить. Потому что…

Он не очень много, но кое-что вспомнил. Невзирая на то что был пьян в тот день, он вспомнил кое-какие подробности последствий того ужасного пожара, унесшего много жизней в колонии.

И Воробьева с Хомутовым вспомнил. Они, конечно, не были похожи как близнецы-братья. Но какое-то сходство у них точно имелось. Иванов как-то даже сам пошутил при очередном медосмотре, что заключенный Хомутов мог поменяться с охранником Воробьевым местами и хрен кто отличил бы. Пошутил и забыл. А что, если Хомутов запомнил?