Анисимов страшно волновался. Через полчаса у него был назначен разговор с руководством колонии, где отбывал в свое время наказание Хомутов Геннадий Андреевич.

Разница во времени с «местами не столь отдаленными» была ощутимой, потому он и не ложился спать. Разговор должен был состояться в два часа ночи по Москве. Какой смысл укладываться в кровать?

А волновался он потому, что разговор должен был пройти в режиме онлайн-конференции. Он, конечно, не был таким уж тупым. И знал, на какую кнопку нажимать. Но все же измучил вопросами младшую дочку. Она была очень талантливым программистом. Получив от нее все указания, Анисимов поставил ноутбук на кухонный стол, направив камеру так, чтобы позади него была голая стена, а не поварешки со сковородками. Поставил всё на паузу и пошел в комнату выбирать рубашку. Не в пижаме же ему разговоры вести.

За стол он уселся за десять минут до назначенного времени. И еще раз пробежался по списку вопросов, которые составил. Чтобы ничего не забыть, ничего не упустить.

Ровно через десять минут ему позвонили. На экране появилось приятное худощавое лицо начальника колонии. Полковник Миров был почти одного с Анисимовым возраста, но выглядел значительно моложе.

«Наверняка рядом с ним какая-нибудь хорошая женщина, — подумал Николай Николаевич с легкой завистью. — И ему не нужно голову ломать, что приготовить на обед и ужин. И кому поведать радости свои и печали».

Они коротко поприветствовали друг друга. Анисимов показал коллеге свое удостоверение, чтобы никаких сомнений не возникло. И Николай Николаевич сразу спросил:

— Товарищ полковник, что можете рассказать о пожаре, случившемся на лесопилке одиннадцать лет назад?

— Пожар… Пожар был сильным. Народу погибло десять человек, кто сгорел, кто задохнулся в дыму. Вас ведь Хомутов интересует, так?

— Так точно. Могло ли быть так, что вместо него погиб кто-то другой, а Хомутов сбежал?

— Исключено, — мотнул аккуратно подстриженной головой Миров. — Хомутов не сгорел. Он задохнулся. Я лично присутствовал на опознании. И охранник наш его опознал. Его подпись тоже на акте имеется. Но разговор с ним организовать не могу. Он уволился сразу же после пожара. И уехал из наших мест. А куда — не знаю. Не интересовался, если честно.

— А как его имя? — зачем-то спросил Анисимов.

В голове у Николая Николаевича метались нехорошие мысли на свой счет. Он был растерян и разочарован. Он ошибся! А следователь оказался прав: отпечаток Хомутова на донышке бутылки, скорее всего, остался с прежних времен, когда тот еще паленкой торговал, да попался. Старые запасы были спрятаны где-то, пока за их реализацию не взялся кто-то из бывших дружков Хомутова. Скорее всего, этот человек вернулся из мест лишения свободы и решил подзаработать. Следователь сто раз был прав, выдвигая именно такую версию.

— Не понимаю, зачем вам его имя, подполковник, — заметно напрягся Миров. — Не верите мне? Я вашему следователю копию заключения и акт опознания уже выслал на почту. Он запросил.

О как! Тоже суетится. Имеются, стало быть, у него сомнения.

— Вы меня не так поняли, товарищ полковник, — миролюбиво улыбнулся Николай Николаевич. — Меня не освидетельствование интересует, а контакты Хомутова на зоне. Мог он общаться с кем-то из заключенных?

— Не был замечен. Очень скрытен был и нелюдим, — последовал ответ.

— А с вашим контролером? Если да, то насколько тесно? У нас тут черт-те что происходит: покушение на убийство, отравление суррогатным алкоголем, — и вдруг на одной из бутылок обнаруживается отпечаток Хомутова. Всплывает там, где не должен был быть. Одиннадцать лет назад он погиб, и вдруг отпечаток большого пальца на дне бутылки с суррогатом!

— Погодите, погодите… — наморщил лоб Миров. — А он ведь по этой статье и присел.

— Так точно, товарищ полковник. Только большую часть партии, приготовленную Хомутовым и его дружками к реализации, так и не нашли. И подельников он своих не сдал. Информации по ним никакой. Одиннадцать лет было тихо, и вдруг такое лихо! — снова улыбнулся Анисимов, весьма довольный своей рифмой.

— Во-он оно как! — изумленно протянул Миров и вывернул губу, качнув головой. — И считаете, что он свои наводки контролеру Воробьеву передал?

Ага, стало быть, Воробьев…

— Да нет, я не хочу никого оговаривать. Я просто считаю, что он мог болтать лишнее, а у контролеров и охранников уши сами знаете какие. Мог имена своих подельников называть или…

— А знаете, подполковник Анисимов, вы ведь не так далеки от истины.

Миров нацелил в камеру компьютера указательный палец и потряс им, словно грозил Николаю Николаевичу. Второй рукой он оттянул воротник форменного джемпера и дунул в образовавшуюся щель. Жарко ему, видимо, было.

— Уж не знаю, что ему рассказывал Хомутов, но Воробьев около него частенько крутился. У нас же конвой обязателен при определенного вида работах. Воробьев как раз и был конвойным. И возле Хомутова его часто видели наши. Кто-то даже предполагал, что Воробьев Хомутову телефон дает за мзду. Попытались проверить — не подтвердилось. А как подтвердишь? Если Хомутов не болтал никому, то и свидетелей нет.

— Не вышлете мне его данные, товарищ полковник? — сморщил лицо в очередной улыбке Анисимов. — Поищу на просторах нашей великой страны. Может, где и найдется контролер Воробьев.

— Бывший! — подчеркнул Миров, задирая указательный палец вверх. — Бывший контролер. И да… Не хотел сор из избы, но раз такое дело… В общем, после того памятного пожара была тщательная проверка с последующей чисткой персонала. Вот Воробьева в список и включили. Сочли, что он ненадлежащим образом выполнял свои обязанности. Если бы раньше сам не ушел, его бы все равно уволили.

— Долго разбирались?

— Да. Почти два месяца шла проверка. Шерстили всех! Только Воробьев уже уехал из наших мест. А данные его я вам вышлю. Но, подполковник… — Миров недоверчиво глянул и снова качнул головой: — Как-то сомнительно, чтобы Воробьев был к этому причастен. Лет-то сколько прошло! Ищите злодея среди подельников Хомутова.

Они тепло попрощались, обещая друг другу всяческую помощь и сотрудничество. И экран ноутбука потух. Анисимов даже не успел сказать Мирову, что Воробьев ему и нужен, чтобы возможных подельников погибшего Хомутова вычислить. Если они довольно тесно общались, Хомутов мог через него весточки на волю передавать. Тут что-то и всплыло бы.

Анисимов подошел к зеркалу, нашел, что азартный блеск глаз его очень даже молодит. С неудовольствием отметил, что сильно вспотел в новой рубашке; кто-то из дочерей подарил, утверждая, что фирменная. Хорошо, что Миров не мог видеть темные пятна пота на его спине. Сняв рубашку, он кинул ее в корзину для грязного белья, еще раз принял душ и отправился спать.

Утром, едва проснувшись, Анисимов сразу проверил электронную почту. Миров не обманул, прислал данные Воробьева. Даже с фотографией из личного дела.

Воробьев Иван Александрович на момент службы в колонии общего режима имел весьма неприметную наружность. Русые волосы, невыразительные серые глаза, губы тонкие, нос обычный. Человек с такой внешностью пройдет мимо — не заметишь. И не запомнишь.

«Где же ты теперь, Ваня, Сашин сын? — задавался вопросом Анисимов, внимательно читая биографию бывшего охранника. — Чем занимаешься? Кто твои родители? Сестры, братья? Информации в личном деле никакой. Жена, дети есть? Сорок лет тебе уже с лишним, пора бы и обзавестись…»

Попытавшись самостоятельно поискать нужного человека в соцсетях, Анисимов мгновенно запутался. И сразу позвонил младшей дочке.

— Мне твоя помощь нужна, милая, — заискивающе заговорил Николай Николаевич, поняв, что позвонил слишком рано. — Прости, что разбудил.

Дочь работать могла за полночь, а утром не просыпалась к семи или восьми. Спать могла до обеда. А сейчас на часах всего семь тридцать было.

— Ладно, пап, ничего страшного, — сонно проговорила младшая и протяжно зевнула. — Не каждый день ты о чем-то меня просишь. Мне даже приятно. Так что хотел, отче?

— Человечка мне надо одного пробить, малышка. Его анкету я тебе уже выслал на электронку. Хотел было сам, да…

— Принято, пап. Поищу, — пообещала дочка.

Голос звучал мягко, нежно — значит, не слукавила, ей приятно, что он ее попросил. Пообещала помочь. Можно быть спокойным: она этого Воробьева из-под земли достанет.

Анисимов побрился, почистил зубы, снова встал под душ — привычка утра и вечера. В трусах и футболке пошел на кухню жарить себе яичницу. Достал три яйца из холодильника, но подумал и еще два достал. От хорошего настроения аппетит разыгрался. Хлопотал с удовольствием, давно такого не бывало. Пока готовил, напевал что-то. И даже на стол накрыл по-человечески, целые три тарелки — с яичницей, хлебом и огурцом свежим. Нож с вилкой, как положено. Сбегал в спальню и достал чистые форменные штаны и джемпер, всё после стирки. Сложил на кровати и вернулся в кухню. Проверил телефон. Сообщений от дочки не было. Видимо, спать продолжила. Ну ничего, время терпит. Одиннадцать лет никто о них не вспоминал. Ни о Хомутове, ни об охраннике его. Еще несколько дней потерпят…

Еда показалась невозможно вкусной. Анисимов терзал вилкой и ножом яичницу, откусывал хлеб, хрустел огурцом и методично накидывал в уме план работы на день. Вспомнил, что патологоанатом ему так и не позвонил. Провел он или нет экспертизу носовых пазух погибшего Харитонова?.. И Николай Николаевич сделал вывод, что нужно самому позвонить. Доктор — человек занятой, помнит он обо всяких поселковых полицейских, как же! У него дел…

Додумать не вышло. Кто-то с остервенением принялся молотить в его железные ворота. Он замер на мгновение. Опасные мысли, что кто-то снова отравился, умер, замерз, прошили мозг, вызвав головную боль. Быстро поднявшись из-за стола, он схватил с дивана в кухне спортивные штаны, надел и поспешил в коридор. Бушлат для уборки снега висел на крайнем к двери крючке. Анисимов накинул его на футболку, не вдевая в рукава. И, открыв дверь, громко крикнул:

— Кто там молотит-то? Что случилось? Сейчас, иду, иду…

Стучать в ворота прекратили, но не ушли. Он, не закрывая двери и обуваясь в короткие валенки, отчетливо слышал скрип снега. Кто-то ходил вдоль ворот туда-сюда. Неужели снова Вова Шишкин с недобрыми новостями?

От крыльца к воротам Анисимов шел нарочито медленно. Предчувствовал, что хороших новостей за воротами не будет.

— Лариса! — ахнул он, отворяя ворота. — Вы?! Какими судьбами?

Женщина с момента, как он видел ее в больнице, изменилась.

Во-первых, была трезвой. Во-вторых, той старой шубы, в которой ее нашли в сугробе, на ней не было. Темный чистый пуховик до колен, джинсы, сапоги-дутики, меховая бейсболка, шерстяные перчатки.

«Дочка, видимо, приодела мать с денег, которые за продажу квартиры получила», — подумал Анисимов, внимательно рассматривая Ларису Харитонову.

Лицо ее было по-прежнему бледным. Но не отечным, как прежде. И даже симпатичным показалось Анисимову.

— Николай Николаевич… — начала она дребезжащим голосом и вдруг спросила: — Можно мне воды?

— Можно. Входите.

Анисимов пропустил ее мимо себя во двор, запер ворота. Подумал: хорошо, что спортивные штаны надел, а то вышел бы в трусах……

Проходить в дом она не стала. У порога взяла у него стакан с водой, выпила, роняя капли на кроличий воротник пуховика. Вернула ему стакан, отдышалась, пробормотав «спасибо», и, глядя на Анисимова испуганным, затравленным взглядом, проговорила:

— Они убили ее, Николай Николаевич. Они убили мою Наташу. Помогите…