Стиль жизни коллекционера больше не является прерогативой американцев «голубой крови»: он вокруг нас. И хотя многие никогда не посетят аукционы Christie's или Southeby's, и лишь немногие отважатся появиться в шикарных магазинах антикваров премьер-лиги, которые сезон за сезоном и неделю за неделей продолжает демонстрировать программа «Antiques Roadshow», сегодня люди по всей стране без ума от антиквариата. Они желают все знать об источнике происхождения предмета, они хотят выведать все, что только можно о предметах, которые передавались по наследству в их семьях, они фанатически любят свои коллекции, они обожают покупать вещи на аукционах или на eBay. И больше всего им нравится самое древнее и примитивное удовольствие коллекционирования: азарт охоты. Во всей стране процветают антикварные ярмарки и антикварные блошиные рынки. И там, где они возникают, тут же появляются толпы фанатиков, которые осаждают столы и прилавки в поисках выгодной сделки, сокровища или просто ради быстрой необдуманной покупки.
Совершенно логично, что современное отношение к коллекционированию и декорированию, на котором основана сегодняшняя наша страсть к антиквариату, также начала формироваться в последние десятилетия XVII века.
В конце концов, одержимость последним модным дизайнером или маст-хэв аксессуаром напрямую связана с увлечением мебелью, сделанной неким гением, или керамическими изделиями из одной определенной мастерской. Ни охота за антиквариатом, ни покупка предметов роскоши не смогла бы развиться без одной и той же безумной тяги — страсти к брендам. Вдобавок и тот и другой вид шопинга основан на поиске «единственно правильного» стиля: антиквариат приносит в дом стандарты высокой моды.
До 1660-х мир коллекционеров был узок и обходился без посторонних лиц. Затем, в середине этого десятилетия, процесс совершения покупок был революционным образом изменен. Благодаря новым способам демонстрации товаров и новым видам продукции, которые стали предлагать покупателю, клиенты буквально начали видеть вещи по-другому. Их отношение к совершению покупок и к тому, что мы сегодня называем дизайном интерьеров, поменялось. Коллекционирование приняло более широкий размах, а антиквариат перешел в категорию, где люди покупают антикварные вещи так же, как дизайнерскую одежду.
Это означало прежде всего, что те, кто полюбил антиквариат, полюбили и своего рода «театр совершения покупок», который зародился в Париже в эпоху Людовика XIV: новые типы магазинов, новые рынки, потрясающий шопинг в ночном городе. Это также означало, что новые коллекционеры, например законодательницы мод, хотели, чтобы общественность узнала об их новом увлечении: они стремились раньше всех открыть очередного потрясающего гончара или последнего моднейшего художника, чтобы стать первыми, кто приобрел точь-в-точь такую же вазу, которую вчера так и схватил король. Публичный, соревновательный шопинг был необходим, чтобы мир немногих великих коллекционеров превратился в сегодняшний мир антикварных ярмарок и блошиных рынков. И наконец, новые коллекционеры больше не собирали свои сокровища в некие подобия частных музеев; они видели их как часть декора интерьера, необходимую для того образа, который они хотели создать у себя дома. Поэтому они покупали свои «драгоценности» в таких местах, как, например, ярмарка, где различные типы товаров класса люкс — от роскошных тканей до прекрасной столовой посуды — были разложены рядом. В таком контексте волнение и азарт охоты переместился из частных музеев в гостиные всей Европы.
Логично, что антиквариат и страсть к его коллекционированию начали свою современную жизнь в Париже: с 1660-х никакой другой город не ассоциировался более ярко с приобретением любых предметов роскоши, которые можно собирать и выставлять напоказ. Приезжая в Париж сегодня, те туристы, которые хоть когда-нибудь приобретали антикварную вещь, — и даже многие из тех, кто не сделал бы этого ни за что на свете, — непременно устраивают паломничество на самый большой и самый знаменитый блошиный рынок в мире, расположенный в северной части города, у Пор-де-Клиньянкур. А другие устремляются на дюжины прочих антикварных ярмарок, которые составляют неотъемлемую часть парижской туристической индустрии.
Моя любимая ярмарка устраивается два раза в год в пригороде Парижа, Шату. В течение десяти дней каждый сентябрь и март более сорока продавцов со всех концов Франции устраивают здесь небольшое антикварное театральное представление. На фоне идиллических берегов Сены они создают сцену, которая должна вызывать в памяти одновременно и элегантность парижского шопинга, и простые удовольствия деревенской жизни.
Городские удовольствия идут первыми. Центральная часть ярмарки устроена на манер небольшого торгового города. Рынок Шату разбит наподобие сетки — классический пример французского городского планирования, который повлиял на дизайн многих американских городов — центр Филадельфии, например. По обеим сторонам каждой улицы располагаются респектабельные, а часто и действительно элегантные магазины или палатки; у некоторых улиц есть крыша, что делает их похожими на крытый рынок. Те, кто приезжают за антиквариатом в Шату, так же как и люди, делающие покупки в городе, постоянно перемещаются взад-вперед, из лавки в лавку. Туристы, которые хорошо знают Париж, несомненно, замечают, что улицы Шату — с такими же голубыми вывесками с белыми буквами, что можно увидеть на каждом углу Парижа, — названы так же, как настоящие улицы 11-го округа (район к северу от Бастилии): бульвар Ришар-Ленуар, улица де Шеме Верт, улица д'Оберкампф и так далее.
Эта декорация парижского района превращается в не менее театральную версию французской деревни: на северном конце ярмарки продают еду и вино, а не причудливые вазы и стулья. Посетители таким образом могут немного отвлечься от стенаний по особенно приглянувшейся вещи, которая в действительности им не по карману, и, не устояв, усесться за общий стол и насладиться щедрым угощением, как будто они внезапно перенеслись в деревню в самом сердце Франции и попали прямо на ежегодный деревенский праздник. Некоторые торговцы в палатках вскрывают устрицы, другие поджаривают колбаски, третьи разделывают без преувеличения гигантские копченые окорока, которые и дали ярмарке имя: по-настоящему антикварная ярмарка в Шату называется Foire aux jambons (ветчинная или окороковая ярмарка).
Своеобразный бренд антикварного театра, представление, которое ставится в Шату, комбинация элитного гламура и развлечений в деревенском вкусе, которое так любят сегодняшние туристы, приезжая за антикварными покупками, — еще один продукт родом из 1660-х. Именно тогда многовековое образование было переделано из одного типа ярмарки, популярного развлечения, которое являлось европейской традицией со времен Средних веков, в совершенно другую, новую форму развлечения.
На ярмарках нового формата первые современные коллекционеры начали охотиться за антикварными сокровищами, которые они собирались использовать точно так же, как и их последователи XXI века — оригинально украсить стол или придать гостиной неповторимый вид.
Еще в XII веке парижане с нетерпением ждали ежегодного события, известного как Сен-Жерменская ярмарка. Оно происходило на открытом воздухе через три недели после Пасхи. В начале XVI века аббат Сен-Жерменского аббатства (этот памятник архитектуры подарил название сегодняшнему шикарному району Сен-Жермен-де-Пре) велел построить просторный крытый рынок специально для ярмарки. Таким образом у ярмарки появилась постоянная «прописка».
Средневековая традиция ярмарок процветала по всей Европе вплоть до XVII века. Среди самых известных были Морозные ярмарки, которые проводились в Лондоне в тех редких случаях, когда Темза замерзала. Морозные ярмарки, как и все традиционные ярмарки, предлагали массовой аудитории популярные развлечения. Лондонцы катались по льду и даже жарили на нем мясо; сувениры они покупали в примитивных палатках, устроенных из одеял. На самой грандиозной Морозной ярмарке 1683 года наиболее экзотическая лавка была посвящена в высшей степени практическому и обучающему развлечению для масс: там был представлен печатный станок, и желающие могли за шесть пенсов напечатать свои имена в качестве сувенира.
До правления Людовика XIV Сен-Жерменская ярмарка отличалась от других только тем, что всегда проводилась в одном месте в одно и то же время. Парижане собирались, чтобы поглазеть на жонглеров, кукольный театр, диких животных и совершить множество дешевых, но практичных покупок. Затем, в середине 1660-х, Сен-Жерменская ярмарка радикально изменилась. Развлечения в стиле цирковых были по-прежнему в ходу, на осовремененных сценах даже стали представлять импровизированные фарсы и итальянскую commedia dell'arte. Но бурная, шумная, беспорядочная, плохо организованная ярмарка едва ли могла существовать в стильной новой столице, которую пытался построить Людовик XIV. Низкопробные глупые развлечения, таким образом, были отодвинуты на периферию, а у ярмарки появился новый фокус, немыслимый в контексте средневековых ярмарочных увеселений: шопинг класса люкс в элегантном окружении. Новая Сен-Жерменская ярмарка стала поворотным моментом в истории шопинга.
Ежегодная Сен-Жерменская ярмарка — самая популярная торговая площадка Парижа. Обратите внимание на элегантную планировку выставочного комплекса. Гравюра конца XVII в.
В этих абсолютно иных декорациях богатые и стильные клиенты стали новыми посетителями ярмарок. Они ходили туда посмеяться и развлечься, как и многие поколения до них и после них. Но прежде всего они шли туда за иными удовольствиями. На Сен-Жерменской ярмарке середины 1660-х годов покупка предметов роскоши впервые стала действительно публичным событием. Аристократы посещали ярмарку точно так же, как если бы шли в театр или на званый обед. Они появлялись там большими компаниями, разодетые по самой последней моде. А оказавшись на месте, покупали и покупали до тех пор, пока не валились с ног, лучшие в Париже дизайнерские аксессуары, серебряные столовые приборы, посуду, украшения и так далее. Если товар был элитным — значит, он был на Сен-Жерменской ярмарке. Здесь все лучшие вещи Парижа собирались под одной крышей. А чтобы отдохнуть после утомительного шопинга, клиентам предлагались утонченные прохладительные напитки, которые подстегивали их к еще более яростному консьюмеризму класса люкс. И именно на этой ярмарке впервые появились торговцы, которых сегодня мы называем антикварами.
К середине 1660-х годов ежегодное событие невероятно разрослось. Оно длилось два месяца, с начала февраля до Вербного воскресенья. Под крышей рынка размещалось около двадцати павильонов, в которых было в общей сложности примерно 350 палаток. Гравюра конца XVII века показывает нам структуру ярмарки, модель классического городского планирования. Гравер убрал крышу, которая всего век назад считалась самой яркой архитектурной чертой ярмарки: он хотел сделать акцент на элегантно-точном плане размещения этого раннего примера городского торгового центра, поскольку именно планировка отличала эту ярмарку от других традиционных собраний. Внутри павильонов был создан совершенно новый тип ярмарки, предшественник сегодняшних антикварных. Павильоны были разделены проходами, названными по именам парижских улиц: улица де Норманди, улица де Пикарди и так далее. И проходы между павильонами были связаны с улицами вне ярмарки.
Буквально сразу же, как область вокруг Сен-Жерменского аббатства начала превращаться в модный район для модных людей, продукты, продававшиеся на ярмарке, стали отражать вкусы и амбиции новых обитателей квартала. Мы точно знаем, когда произошли перемены и что именно под ними подразумевалось благодаря журналистской проницательности первых репортеров, которые, как и их коллеги сегодня, отслеживали любые изменения, чтобы сообщить первым законодательницам мод об огромном скачке развития парижского шопинга.
Жан Лоре был здесь первым. Не успела ярмарка 1664 года открыться, как 23 февраля он уже сообщил читателям своей газеты «La Muse historique» новость: ярмарка становится центром торговли класса люкс и теперь там можно приобрести серебро, прекрасные украшения, белье, фарфор, зеркала, картины, то есть все те предметы, за которыми приходят сегодня посетители антикварной ярмарки. Лоре дал ясно понять, что новые товары нацелены на богатую клиентуру и что красивые люди уже превратили ярмарку в прекрасное зрелище. Они, как правило, прибывали на ярмарку поздно — после представления в театре или опере — и совершали покупки при свете свечей и фонарей, когда «изящные украшения сверкают ярче всего». Лоре, возможно, имел в виду не только украшения на витринах, но и на посетителях: с тех пор ярмарка сделалась частью парижского опыта роскошной жизни, местом, где можно было купить самые модные товары и выставить напоказ уже приобретенные.
В отчете о ярмарке 1666 года «La Gravette de Mayolas» перечисляет лавки, в которых было совершенно необходимо покупать следующие товары: у мадемуазель Ютен можно найти самое лучшее серебро; у Франсуа Ле Мэтра на улице Бобур «самый прозрачный хрусталь и самые сверкающие подсвечники», а в своей loge (так назывались лавочки или прилавки торговцев — как ложи в театре) месье Форест выставлял чудеснейшие картины — и не просто обычные холсты, но то, что теперь мы называем полотнами старых мастеров (хотя некоторые из них тогда не были такими уж старыми). Наш репортер, к примеру, выделяет Пуссена, который, хотя и умер всего за год до этого, был одним из самых желанных французских художников. А в описании той же ярмарки 1666 года Шарль Робине делает акцент на одном, самом важном посетителе: было замечено, как сам король разглядывает картины, мебель и украшения.
Подобный королевский патронаж мог означать только одно: модные парижане, которые еще не успели ничего купить в элегантных палатках Сен-Жерменской ярмарки, должны немедленно начать делать это. Действительно, комедии Жан-Франсуа Реньяра и Флориана Данкура, обе под названием «La Foire Saint-Germain» и обе поставленные в середине 1690-х, доказывают, что ярмарка, будучи переделанной под рай элитного шопинга, стала только больше и лучше. Из них становится ясно, что торговцы начали заниматься экзотическими товарами, широко доступными во Франции после того, как в 1664 году была основана Ост-Индская торговая компания.
Обе комедии открывают реплики торговцев, призывающих клиентов приобрести «китайские шелка», «товары из Леванта», даже «сиамские шляпы», несомненно ставшие популярными после первого посещения сиамскими послами двора Людовика XIV в 1686 году. Именно на Сен-Жерменской ярмарке 1672 года впервые был представлен восточный продукт, который навсегда изменил парижский ландшафт: в первый раз во Франции кофе публично пили у прилавка армянина по имени Арутюн. Обе пьесы не преминули отметить это событие, введя в действие limonadiers (как они называли хозяев кафе), одетых en Arménien, то есть в элегантные экзотические свободные одежды. Такие костюмы носили те, кто обслуживал клиентов на настоящей ярмарке и, позже, официанты первых кафе, что стали характерной чертой квартала Сен-Жермен начиная с середины 1670-х и далее.
Торговцы, трудившиеся бок о бок на этом пространном крытом рынке, были не прочь добавить ярмарке немного низкопробной средневековой обстановки: таким образом они изобрели шопинг, никем не опробованный ранее. Все было совершенно публично — что может быть более публичным, чем ярмарка, — и в то же время отмечено элегантностью, изяществом и роскошью, всем тем, что аристократы желали видеть в приватной обстановке, традиционно принимая торговцев у себя дома. Сообразительные ярмарочные продавцы предоставили своим изящным клиентам все, что те хотели, но с неким вывертом. Они превратили процесс продажи эксклюзивных товаров в забаву, буквально шопинг-театр.
Фронтиспис комедии Реньяра изображает, как ярмарка творит свое волшебство. Мы видим нескольких торговцев, которые поджидают покупателей в своих бутиках. Эти бутики-кабинки так же искусительно-стильно оформлены, как и прилавки современных престижных антикварных ярмарок. И сами продавцы не менее модно одеты и причесаны, чем их многочисленные покупатели. Заметьте, что одним из прилавков управляет привлекательная молодая женщина; пол торговцев был неотъемлемой частью сексуальности нового шопинг-театра. Путеводитель начала XVIII века объясняет эту практику своим немецким и прочим читателям с континента, явно не привыкшим к подобному способу ведения дел: «Во Франции женщины стоят за прилавками многих магазинов, и они знают свою работу ничуть не хуже, чем любой мужчина; кроме того, их красота очень часто служит мощным средством привлечения покупателей и увеличения продаж».
На переднем плане мы видим фигуру Арлекина, примеряющего «армянский» костюм. Как только он оденется, сразу приступит к своим обязанностям: разносить изысканные закуски, вроде тех, что разложены на подносе, и разливать кофе и другие напитки, представленные на элегантном прилавке для прохладительных напитков на заднем плане. Освежившись как следует, модники и модницы продолжат возбужденно перебегать от палатки к палатке. Первая реплика Арлекина, открывающая пьесу Реньяра, отражает реакцию всех покупателей по всей Европе, впервые столкнувшихся с количеством и качеством товаров на ярмарке: «Человеческие желания невозможно насытить! Я слышу, как все на ярмарке только и твердят о том, что красиво или вкусно в Париже; я хочу купить все, что продается!» Сен-Жерменская ярмарка, судя по всему, произвела на свет шопинг-терапию. Иностранные гости, посетившие новый театр консьюмеризма класса люкс, оставили подробные отчеты о своем опыте, объясняя, почему Сен-Жерменская ярмарка — это особый класс ярмарки. Одно из явлений, поразивших их больше всего, это тот факт, что торговцы, как и все блестящие управители всех времен, поняли, что освещение просто необходимо для спектакля, который они устраивали. Так же как туристы, которые не могли налюбоваться на уличное освещение, которое было введено в Париже как раз тогда, когда Сен-Жерменская ярмарка стала элитной, посетители самой ярмарки обращали особое внимание — как Марана в своей работе 1692 года «Lettre d'un Sicilien» («Письмо одного сицилианца») — на то, что «невероятное число огней во всех лавках ярмарки делают ее еще более величественной и блистательной». И даже в 1718 году путешественница леди Мэри Уортли Монтегю все еще писала о том, что ничто в Англии не может сравниться с опытом совершения покупок на богатой, роскошной французской ярмарке и что освещение — неотъемлемая часть «зрелища», которое устраивают здешние торговцы. Сен-Жерменская ярмарка убедительно продемонстрировала успех явления, которое стало возможным в результате городской реформы Людовика XIV: шопинга в ночное время.
Ярмарка также ввела в моду покупку антиквариата — и даже само понятие «антиквариат», впервые представив его широкой публике. До этого предметы, которые сейчас называются антиквариатом, попадали в категорию curiosités, диковинки. (Также в нее включались и многие вещи, которые не попадают под нынешнее определение антиквариата: чучела животных и птиц, чудовищные причуды природы, а также египетские мумии.) Диковинки были эксклюзивным приоритетом очень немногих коллекционеров и служили не для украшения интерьера, но для демонстрации в частных музеях, cabinets de curiosité, или кунсткамерах. В XVI веке появились некие предзнаменования, что рынок старых и редких вещей начинает оживать. Состоялся первый публичный аукцион; на Франкфуртской ярмарке открылась секция, где продавались диковинки. Большей частью эти мероприятия посещали традиционные коллекционеры, которые надеялись приобрести вещи друг у друга. До второй половины XVII века торговля подобными объектами не была ни достаточно объемной, ни достаточно публичной, чтобы торговцы открывали собственные лавки.
Затем, в середине 1660-х, как немедленно отметил наш репортер по вопросам стиля Лоре, на Сен-Жерменской ярмарке появились торговцы, которые продавали не диковинки, а скорее элитные антикварные изделия. Это был самый ранний признак того, что торговля старыми и редкими товарами начала меняться. В последние десятилетия XVII века и суть, и назначение этих объектов постоянно модифицировались. Вдобавок их стали приобретать совсем другие покупатели, публика, увлекавшаяся высокой модой.
Поскольку ярмарка создала стильную публику, готовую насладиться новым шопинг-театром, соответственно, появились и продавцы, готовые удовлетворить их желание иметь все haute — высшего класса. Сегодня мы называем их антикварами, но тогда, в XVII веке, эта профессия была слишком новой, чтобы иметь постоянное имя. Они работали в элегантной обстановке, и в их магазинах продавалось то, что можно было назвать couture для дома, богатый выбор прелестных, поразительных товаров — от роскошной дорогой мебели до картин и тонкого фарфора — все, что красивые люди хотели выставить на всеобщее обозрение в своих красивых интерьерах. Любимый ювелир Людовика XIV, Пьер де Монтарси, был больше всего известен своими ювелирными изделиями, но он также занимался полотнами старых мастеров, скульптурой, редким фарфором и хрустальными вазами. К тому же все эти торговцы также продавали экзотические товары с Востока, которые впервые были представлены в широком ассортименте на Сен-Жерменской ярмарке.
Страсть к экзотике, восточным ноткам в интерьере, охватившая Европу в конце XVII века, помогает нам понять, как и почему торговля старыми и экзотическими предметами вдруг получила радикальную переоценку во Франции, а также что именно стало включаться в категорию антиквариата. Сначала на Сен-Жерменской ярмарке, а затем в парижских магазинах продавцы выставили на продажу старые картины и бронзы, а также широкий ассортимент товаров, которые поначалу имели не название, а скорее описательное определение: ouvrages et meubles de la Chine (китайские безделушки и мебель) — и все это рядом, словно часть одного и того же декора.
Все эти восточные безделушки были, очевидно, экзотическими и зачастую старыми. Таким образом, коллекционеры нового типа посещали такой вот стильный магазин, чтобы приобрести что-то «законно» старое (картину старого мастера) или купить модную штучку, которая, может быть, и является антикварной, а может быть, и нет (стол, сделанный в Японии). В мгновение ока в тех же самых лавках стали продавать предметы, не имевшие к старине вообще никакого отношения: французские ремесленники начали делать мебель и другие предметы «в китайском стиле» (по крайней мере, он считался китайским) — обычно что-то покрытое лаком и декорированное китайскими узорами и фантастическими животными, резвящимися на экзотическом фоне. Вскоре был придуман прилипчивый термин для всей этой области декорирования. В издании своего путеводителя 1692 года Николя Бленьи назвал все эти предметы в восточном стиле, и импортированные, и сделанные во Франции, и новые, и старые, — lachinage. Это было выдуманное слово, и оно могло переводиться как-то вроде «китайчатина» или «китайственность». В конце XVII века lachinage был на пике моды. Про некоторые комнаты Версаля говорили, что «они более восточны, чем сам Восток». Эта декораторская мания положила начало периоду, когда товары в восточном стиле, произведенные во Франции, стали пользоваться огромной популярностью в Европе.
Спрос на lachinage вдохновил французских ремесленников на необыкновенную креативность. Как только первые очень и очень редкие и крайне дорогие китайские фарфоровые изделия появились на европейских столах в качестве сервировочных блюд в начале 1650-х годов, европейцы мечтали прорваться в этот сегмент рынка роскоши. В середине 1690-х Пьер Шикану и другие французские керамисты исполнили свою мечту и создали наконец керамическую массу, отвечавшую стандартам китайского фарфора. К 1698 году, когда Мартин Листер посетил гончарную мастерскую в Сен-Клу, которая тогда только начала регулярно производить посуду на продажу, он подтвердил, что «не смог найти разницы между горшками, сделанными там, и лучшим китайским товаром, который когда-либо видел». А к 1709 году Людовик XIV настолько поверил, что французские мастера-керамисты могут удовлетворить запросы внутреннего рынка, что запретил импорт иностранного фарфора.
Никакие другие ремесленники не внесли столь весомую лепту в одержимость lachinage, чем династия vernisseurs, дословно лакировщиков, Мартенов. Их работа состояла в волшебном нанесении многих слоев лака на мебель, непревзойденное мастерство, которое даже сегодня гарантирует, что французская антикварная мебель обладает несравненным блеском. Гид Бленьи по лучшим магазинам Парижа содержит объявления о ремесленниках, способных лакировать мебель «в китайской манере». Семья Мартен превратила то, что мы сегодня называем japanning, лакировка, черный лак (в XVII веке это называлось «китайская полировка»), в настоящее искусство — и в «корову, дающую золотое молоко».
Гийом Мартен, основатель династии, был одним из первых, кто извлек прибыль из моды на lachinage. К 1714 году он получил Королевскую привилегию, официальное признание наивысшей степени его мастерства в процессе декорирования и лакировки. Его наследники продолжали традицию на протяжении всего XVIII века. Несмотря на скрепленное печатью подтверждение короля, их методы не слишком отличались от техник, применяемых другими лакировщиками. Но мастерство, которого они достигли, стало столь знаменитым, что их имя стало первым и, несомненно, одним из немногих брендовых имен среди тех, кто отделывал мебель. Даже теперь, невзирая на тот факт, приложила семья Мартен руку к предмету или нет, антиквары и коллекционеры используют термин vernis Martin (лак Мартен) для обозначения любого изделия, на котором нарисованы или выгравированы восточные сценки и он покрыт блестящим, часто черным лаком. Продукция Мартенов настолько полностью заняла сектор этой люксовой торговли, что — как «Клинекс» или «Бэндэйд» — бренд стал синонимичен самому процессу.
Эти новые технологии декорирования побудили создавать дизайн новых объектов, главным в которых была их поверхность. В ту же минуту, как была разработана «китайская лакировка», например, появился новый вид мебели: первые четыре commodes (комоды с ящиками) были доставлены в Версаль в мае 1692 года. Как и armoire (гардероб), который также вышел на сцену в 1690-х, комод был нужен для раздельного хранения из-за возросшего количества костюмов и аксессуаров высокой моды. До этого одежду просто складывали и убирали в большие сундуки. Такое примитивное хранение больше не отвечало требованиям haute couture, изменившей саму концепцию одежды. (Вы можете себе представить, каково это — засунуть платья от Сен-Лорана и Лакруа и сумочки от Шанель в одну большую коробку и накрыть ее крышкой?) Первые модницы настолько полагались на эти новые формы хранения, что они получили официальное признание, когда одна из модных причесок сезона 1690-х была названа «комод». Commodes и armoires исполняли новую важнейшую функцию, а также имели огромную поверхность, которая могла похвастаться новыми технологиями лакировки.
Правление Людовика XIV ознаменовало собой золотой век французской мебели, когда на протяжении целых 150 лет самые богатые покупатели со всего мира хотели только мебель, произведенную во Франции, а менее богатые — только имитацию этой мебели. В течение этого периода французские ébénistes, изготовители мебели или краснодеревщики, диктовали стиль мебели большинству стран мира. В 1550 году, когда проводился первый во французской истории аукцион, на продажу предлагалась в основном мебель, сделанная в Англии. Ситуация, подобная этой, больше никогда не могла повториться после того, как Людовик XIV поднял престиж мебели, изготовляемой во Франции. Людовик помогал улучшить качество этой мебели самыми разными методами, в том числе покровительством Андре-Шарлю Булю, мастеру, которому он даровал звание королевского ébéniste и выделил просторную трехэтажную мастерскую в одной из лучших галерей Лувра, там, где сейчас стоит скульптура Ники Самофракийской. В этом привилегированном пространстве Буль изобрел еще одно украшение для мебели стиля того времени — сложную инкрустацию из меди и черепахового панциря в технике «маркетри», которая получила название «инкрустация Буля». Буль также стало одним из первых брендовых названий в изготовлении и украшении мебели, он был первым краснодеревщиком, чьи работы узнавались с первого взгляда — по крайней мере теми, кто хотел воссоздать стиль Версаля в собственных особняках. С самого начала для того, чтобы достичь этой цели, было просто необходимо иметь Буля.
Даже больше, чем искусная лакировка, больше, чем сложная инкрустация «маркетри», третий вариант отделки мебели стал практически синонимом классического французского стиля декорирования: позолота. До Людовика XIV мебель, естественно, не сияла: никто и не пытался придать ей бриллиантовый блеск. Затем, в 1669 году, еще один королевский ébéniste, Пьер Кафьери, создал удивительный пьедестал для не менее удивительного куска античного порфира (темно-пурпурного камня, который мог быть отшлифован и отполирован до поразительного сияния). Так, он сделал стол, который стал превосходной иллюстрацией соединения коллекционирования и декорирования, что и произошло во времена Людовика XIV.
Сверкающий порфир раньше являлся частью знаменитой коллекции странных и красивых вещей, принадлежавшей первому министру финансов Николя Фуке. Король получил ее в свое владение после того, как заключил Фуке в тюрьму по обвинению в казнокрадстве. Король не стал выставлять камень, как Фуке, просто как сказочной красоты предмет — вместо этого он превратил его в стол, но какой! Основа Кафьери почти превосходит великолепие камня: на ней купидоны резвятся на изысканно украшенном фоне. Это один из самых ранних предметов мебели, выполненный из bois doré, позолоченного дерева. Людовик XIV и его королевские краснодеревщики придумали квинтэссенцию французского стиля в декоре помещений, сверкающую мебель, которая не затерялась бы в окружении многокаратных бриллиантов, сотен свечей и акров зеркал, которые ослепляли любого на grand soirée в Версале. Стиль коллекционирования монарха также имел большое будущее. Он хотел, чтобы экстраординарные диковинки были функциональными и чтобы они служили частью декоративного ансамбля.
Те, кто следил за французским стилем, немедленно заметили, что мир коллекционирования изменился, и постарались найти слова, чтобы охарактеризовать эти изменения. Описывая Сен-Жерменскую ярмарку 1664 года, всего за пять лет до того, как Людовик XIV приобрел тот самый позолоченный стол, Лоре объявил, что люди начали покупать antiquailles, — это слово обозначало ненужную старую мебель; чтобы подчеркнуть, что он использует его в необычном контексте, Лоре добавил, что эти antiquailles ne sont pas pour des canailles — не для сброда. Старая мебель с ярмарки, объяснил Лоре, являлась, несомненно, роскошной и элитной.
Сегодня, конечно, мы бы просто сказали, что на ярмарке 1664 года люди нашли себе новое увлечение с большим будущим: они начали покупать антиквариат. В то время, однако, никто бы не стал использовать это слово, потому что оно было уже занято и относилось к коллекции греческой и римской скульптуры, собранной в Лувре. Только к концу французской монархии слово «антиквариат» избавилось от своего оригинального значения и стало употребляться в современном смысле. Фактически, совсем другой словарный запас, очень активный во французском языке и сегодня, появился в золотой век оригинальной антикварной ярмарки Foire Saint-Germain. Глагол brocanter стал означать то, что мы называем охотиться за антиквариатом, а существительное brocanteur — лавки тех торговцев, которые воспользовались формулой, зародившейся на искусственных улочках Сен-Жерменской ярмарки, и перешли на настоящие парижские улицы, где и стали первыми торговцами антикварными изделиями.
В путеводителе по Парижу 1715 года Луи Лиже описывает категорию торговцев, которых он называет brocanteurs. Мы знаем довольно много об их бизнесе благодаря тому, что ведущий антиквар того времени, Эдм-Франсуа Жерсен, попросил своего друга, величайшего художника конца периода правления Людовика XIV, Антуана Ватто, нарисовать вывеску для его магазина около Нотр-Дам. Картина Ватто — оригинальное изображение процесса элитного шопинга и первое изображение покупки антиквариата. В его работе мужчины устремляются к впечатляющему выбору картин Жерсена; одна из женщин любуется туалетным зеркалом и различными туалетными принадлежностями, лакированными по способу vernis martin, а сама лавка буквально набита потрясающими вещами любого рода, прелестными и идеальными для украшения чьей-либо гостиной или спальни. Некоторые из них действительно старые, некоторые новые, а некоторые, несомненно, были искусственно состарены.
Поскольку язык не стоит на месте, слово, которое путеводители того времени использовали для описания торговцев вроде Жерсена, brocanteur, потеряло свое значение. Сегодня подобный торговец роскошными товарами известен как antiquaire, в то время как brocanteur занимается скорее тем, что в XVII веке называлось antiquailles, старой, не имеющей особой цены мебелью. Разумеется, как пытался объяснить Жан Лоре в 1664 году, говоря о «роскошных и элитных antiquailles», в этой области понятия «роскошный и элитный», а также «ненужный и не имеющий цены» постоянно пересматриваются и переоцениваются. Когда вы в одном и том же контексте имеете дело с предметами старыми и новыми, настоящими, поддельными и искусственно усовершенствованными, всякое может случиться. Например, чей-то выброшенный мусор может оказаться центральным предметом какой-нибудь шикарной гостиной. И именно этому продолжает учить нас программа «Antiques Roadshow» каждую неделю. Бесполезная старая мебель одного поколения становится прелестным антиквариатом для следующего… особенно если она попадает в руки торговцев с антикварной ярмарки.