Как города получают свои прозвища? Чикаго — это Город ветров; любой, кто провел несколько зимних деньков, испытав на себе всю прелесть жизни возле озера, в состоянии это понять. А первые поселенцы Филадельфии — квакеры — делают логичным название Город братской любви. Но имена городов иногда не так легко расшифровать. Разве понятно всем и каждому, почему Нью-Йорк называют «Большим яблоком»? А Париж — Город света. Откуда произошло это прозвище? Поскольку выражение «город света» означает сразу и ярко освещенный, сверкающий огнями город и волнующий современный город, легко понять, почему это говорится именно о Париже. Но когда и почему люди начали использовать это имя? Мы никогда не узнаем этого наверняка, зато одна вещь очевидна: огни Парижа впервые привлекли внимание из-за прямого вмешательства Людовика XIV. Для людей всей Европы последних десятилетий XVII века Париж стал известен как город огней, потому что это был первый город, где с наступлением темноты регулярно освещали улицы.

Сегодня мы представляем себе города сгустками света, где темнота никогда не бывает полной. Авария в энергосистеме США и Канады в июле 2003 года приобрела такую печальную известность именно потому, что изменила все — хотя бы и на одну ночь. Репортажи делали акцент на полной, бескомпромиссной темноте той исключительной ночи: тотальное отсутствие всех видов освещения — от светофоров до неоновых вывесок и огромных светящихся рекламных щитов, — на которые мы привыкли полагаться, привело Нью-Йорк буквально в стопор. В городе — таком, каким мы его знаем, — ночь — это время для ночной жизни; этот сверкающий и притягательный эпитет мы используем, чтобы обозначить все возможности для развлечения и социальной жизни, заставляющие жителей городов покидать свои дома после того, как стемнеет… или иногда оставаться подальше от всего этого всю ночь. Так или иначе, это определенно современный взгляд на город.

До того как на престол вступил Людовик XIV, ни один город не светился после захода солнца. Вместо этого улицы погружались в темноту настолько полную, что она вряд ли ассоциировалась с любыми формами развлечений. В Париже XVII века представления в театрах начинались в 3 часа дня, так чтобы посетители смогли покинуть театр самое позднее в 7 часов — правда, в зимние месяцы это все равно было после наступления темноты, но все равно задолго до того, как ночь становилась временем, которого действительно следовало опасаться. Самая глухая ночь, по ощущениям, наступала в 9 часов. Если честных горожан нужда заставляла выйти из дому в такой час, закон обязывал их нести с собой фонарь или факел; любой, кого после девяти вечера заставали на улице без освещения, арестовывали на месте. Люди единодушно соглашались, что все формы развлечений, с которыми ассоциировались темные европейские столицы, были незаконными: парижане, например, боялись банд грабителей, которые бродили по улицам города.

Людовик XIV быстро понял, что Париж никогда не сможет соответствовать его амбициям стать новой столицей роскоши и гламура, если вся стильность, царящая в городе днем, будет прекращаться с приходом ночи.

Поэтому в самом начале своего правления он выступил с одной из самых инновационных своих идей: в 1662 году он объявил, что столица нуждается в том, что он назвал «удобством», форме ночного освещения, в результате которого, по его словам, парижские «улицы станут более оживленными ночью… и люди, связанные с каким-либо ремеслом или торговлей, смогут передвигаться по ним более свободно». Согласно королевскому декрету, Париж вскоре стал первым и единственным городом в мире, чьи улицы сияли по ночам. А еще до конца правления монарха парижане настолько привыкли к освещенным улицам столицы и чувствовали себя так комфортно, что общественная жизнь не останавливалась с заходом солнца, но продолжалась и по ночам. Париж действительно стал Городом света.

Предпринимались и более ранние попытки осветить улицы по ночам. В течение веков по случаям официальных праздников и во времена опасности парижские власти просили горожан всю ночь держать на подоконнике зажженную свечу. В XVI веке впервые обсудили идею сделать эту практику постоянной. В 1504 году парламент обязал всех парижан, чьи окна выходили на улицу, начиная с девяти вечера держать в них свечи. Похожие законы принимались еще несколько раз в течение века, но ни один из них не возымел настоящего действия. До 1660 года, когда Людовик XIV решил, что его столица должна быть оживленной и днем и ночью, Париж не был устрашающе темным лишь по особым случаям.

Поначалу «король-солнце» решил предоставить дело частным инвесторам. 14 октября 1662 года, там, где улица Сент-Оноре отходит от традиционного рыночного квартала Ле-Аль, открылась новая контора под названием «Центр фонарщиков и факельщиков Парижа» под управлением священника, аббата Лаудати-Караффа. Как и все великие современные бизнесмены, Лаудати-Караффа понимал, что любая действительно инновационная концепция должна быть так же хороша, как и ее маркетинговая кампания. Он выпустил флаеры — первое известное мне применение данной стратегии — с подробным объяснением, как будет функционировать новая система по прекращению темноты на ночных улицах.

Факелоносцы в униформе с внушительных размеров свечами (так что скорее свеченосцы) — полтора фунта «лучшего желтого воска» или фонарщики, тоже в униформе, с масляными лампами в руках, будут стоять на заранее условленных точках — стратегических пунктах — в самых оживленных частях города (возле Лувра и на главных площадях). Как и водители кебов сегодня, все они будут зарегистрированы и им будут присвоены номера. (Аббат метил высоко: он намеревался нанять более 1500 фонарщиков.) Все, что нужно было сделать прохожему, — это появиться в одном из назначенных мест, и за установленную плату фонарщик осветит его путь до дома или любого другого пункта назначения в Париже. К поясам фонарщиков будут прицеплены песочные часы, отмерявшие пятнадцатиминутные интервалы. Новая услуга была недешева. Пешеходы должны были заплатить 3 соля, около 7,25 доллара (немногим больше цены чашки кофе в первом шикарном кафе), за каждые четверть часа в компании фонарщика. А за 5 солей (12,5 доллара) за пятнадцать минут фонарщик был готов сесть рядом с кучером вашей кареты и служить вам живыми фарами, пока вы будете разъезжать по городу (флаер утверждал, что «за пятнадцать минут в Париже можно добраться в любое место»).

Парижанам крайне понравилось новое изобретение — в популярной песенке восхвалялся Лаудати-Караффа, «осветивший всю Францию». И тем не менее нововведение просуществовало недолго, и монарх, которого уже начали называть «король-солнце», вновь обнаружил себя в столице, которая не могла сверкать после захода солнца. На этот раз он решил взяться за дело сам: в октябре 1666 года он основал особую комиссию, каждый член которой отвечал за два района Парижа (сегодняшние аррондисманы). Задание было знакомо всем мэрам нынешних столиц: следить за чистотой улиц и обеспечивать их безопасность.

В следующем марте король решил развить свою идею, и в первый раз за всю историю Парижа он утвердил должность человека, отвечавшего за столицу в целом. Должность называлась генерал-лейтенант парижской полиции и представляла собой комбинацию обязанностей мэра и главы полиции — в XVII веке первым значением слова «полиция» было «муниципальная администрация», но оно уже начинало приобретать современное звучание. Человек, которого Людовик назначил на новую должность, Николя де Ла Рени, на деле доказал, что он блестящий администратор; он управлял Парижем более тридцати лет. За время своего пребывания на посту Ла Рени пришлось расследовать несколько самых щекотливых дел в истории Франции (например, дело о ядах: когда действующую фаворитку Людовика, маркизу де Монтеспан, обвинили в использовании всевозможных средств, от афродизиаков до ядов и черных месс, чтобы удержать любовь короля. Правда никогда не вышла наружу; когда выяснилось, что обвинения действительно серьезны, король приказал Ла Рени прикрыть дело и замаскировать все, что можно). Он также наблюдал за одним из самых главных изменений в Париже.

В ту же минуту, как Ла Рени приступил к своим новым обязанностям, он посвятил всю свою энергию так и не решенной проблеме темных и опасных улиц. Ла Рени решил, что будущее за постоянным, а не переносным освещением. 7 сентября 1667 года, едва ли спустя полгода, как Ла Рени занял свой пост, парижский глашатай Шарль Канто и официальный герольд короля Иером Тронссон прошли по всем улицам столицы, объявляя, с соответствующей помпой, что отныне в Париже будет уличное освещение: 2736 фонарей, сделанных из стеклянных панелей размером примерно два квадратных фута, будут расставлены на 912 улицах Парижа. Маленьким улочкам будет выделено по одному фонарю на каждый конец; на более длинных будет добавлен еще один фонарь в середине. Предполагалось, что уличное освещение начнет функционировать в следующем месяце — и всем на удивление драконовские сроки были действительно соблюдены. 29 октября 1667 года новостной листок Шарля Робине с гордостью объявил, что в Париже «отныне так же светло ночью, как и днем». Маленькое журналистское хвастовство вполне можно извинить: это был и в самом деле потрясающе быстрый переход к совершенно новой концепции городской жизни: с той же самой минуты, как в октябре 1667 года загорелись эти почти три тысячи фонарей, мир уже не был прежним.

Для городской управы Парижа, однако, уличное освещение поначалу было настоящим административным кошмаром. Были опробованы различные методы подвешивания фонарей. Сначала некоторые из них повесили в примерно двадцати футах над землей посередине улицы. Затем было решено прикреплять их к стенам домов на высоте приблизительно одного этажа; они поднимались и опускались с помощью системы шкивов. Шнур, с помощью которого осуществлялось управление фонарем, был заключен в металлическую трубу, приделанную к стене ближайшего дома. Ручка, контролирующая поднятие-опускание, была заперта в маленькой металлической коробочке сбоку от трубы. Система занимала очень мало места и была незаметна — идеально для города, где дома находились в центре внимания и улицы зачастую были узкими.

Уличное освещение было довольно дорогим, поэтому король ввел новый налог, «налог на грязь и фонари», призванный покрыть расходы и на очищение улиц, и на их освещение. Однако только фонари «съедали» больше, чем все доходы, полученные от нового налога. В конце века, когда налог приносил 275 000 ливров (более 13 500 000 долларов), город тратил более 200 000 ливров на одни только свечи — поскольку они были действительно гигантскими, рассчитанными на восемь — десять часов горения. (Город сжигал 1625 фунтов свечей каждую ночь.) К этому времени уличное освещение существовало уже более четверти века и оказалось настолько удачной затеей, что количество фонарей было увеличено почти вдвое, до почти 6500 штук.

Кроме того, была еще головная боль с управлением. Владельцам домов ежегодно вменялось в обязанность следить за определенным количеством улиц. Тем, кто отвечал за фонари, выдавались ключи от коробок со шкивами и корзины, достаточно большие, чтобы в них умещалось от десяти до пятнадцати этих гигантских свечей. Каждый день колокол напоминал им, что пора приступать к выполнению своего задания. Расписание освещения претерпело множество изменений. Сначала фонари зажигались с конца октября до начала апреля; в 1708 году сезон был удлинен: с 1 сентября до мая. С тех пор фонари зажигались в 7 вечера в сентябре, в 6.30 в октябре, в 6 в ноябре и в 5 в декабре и январе; затем в 6 в феврале и так далее. (С небольшими изменениями, ибо теперь мы измеряем время с большей точностью, уличное освещение в Париже до сих пор следует этому расписанию.)

За дорогим «удобством» тщательно следили. В каждом квартале имелся официальный стекольщик, который чистил фонари и смотрел, чтобы они были целыми. В каждом квартале также имелся официальный фитильщик, который наблюдал за фитилями, потому что если фитили становились слишком длинными, то свечи чадили, и стекло, таким образом, «коптилось, и света становилось гораздо меньше». Это означало, что фитильщик посвящал основную часть своего вечера тому, что гасил чадящие свечи, обрезал фитили и зажигал свечи снова.

И горе тому, кто дурно выполнял свои обязанности или каким-либо образом повреждал драгоценные фонари! 17 февраля 1698 года, например, один из офицеров, совершавший обход, заметил, что не горит один из фонарей в часто патрулируемом районе, на улице де ла Мортельри, ныне улице Отель-де-Виль. Он послал за человеком, отвечавшим за зажигание фонарей в этом районе, Антуаном Палье, торговцем зерном. Палье послал вместо себя свою служанку; она опустила фонарь и сказала, что он сломан. Когда офицер принялся расспрашивать, давно ли не работает фонарь, «служанка ответила, что понятия не имеет и ей вообще плевать на правило». Ла Рени наложил на торговца зерном основательный штраф, 30 ливров, почти 1500 долларов.

Хотя стало быстро понятно, что в изначальной системе имеется много недостатков, перемены происходили довольно медленно. Будущим инноваторам приходилось сражаться с Королевской академией наук, основанной в 1666 году, которой было дано право одобрять или отвергать любые усовершенствования. Только в декабре 1745 года был выдан патент на первый réverbère, буквально рефлектор — до сих пор основное название уличного фонаря во Франции. Первые réverbères были масляными лампами, с металлическими отражающими пластинами; самый первый был установлен возле Сен-Жермен-де-Пре, на улице Дофин. Новые фонари освещали улицы гораздо лучше; но, поскольку они также были намного дороже, свечные фонари все еще их превосходили. Только в 1812 году был запатентован фонарь с фитилем, который мог гореть всю ночь и положил тем самым конец мучениям многих поколений фитильщиков. В 1818 году в Париже появились первые газовые фонари. И в 1843 году площадь Согласия была наконец освещена электричеством.

Все ранние технологии, от шкивов до чадящих фитилей, сегодня кажутся невероятно примитивными. Но в то время, однако, это были моднейшие нововведения, гигантский шаг вперед, одно из тех свершений, про которые люди думают — как же мы жили без этого раньше. Будущий «король-солнце» прекрасно понимал, какую роль могут сыграть эти уличные фонари в его планах касательно Парижа. Он заявил, что они «сделали его правление блестящим», и в 1669 году, через два года после того, как начался «блеск», выпустил памятную медаль в честь этого события. На одной стороне красовался королевский профиль, на другой была выбита аллегорическая фигура женщины, окруженная надписью на латыни. В левой руке женщина держала фонарь, а в правой — то, что вполне безошибочно можно было принять за туго набитый кошелек, олицетворяющий и деньги, которые грабители больше не будут отнимать у парижан, и процветание, которое, как обещал король, придет вместе с сияющими огнями.

Правители Европы видели, что гордость французского короля своими достижениями полностью оправдана. В 1670 году Амстердам стал второй столицей, где было введено уличное освещение. В Берлине в 1680 году прусское правительство начало воздвигать столбы, на которых предполагалось развесить фонари. Вену впервые осветили ночью в 1687 году. Центр Лондона был так основательно разрушен Великим пожаром 1666 года, что освещение улиц вряд ли было на тот момент приоритетом для этой столицы. Нововведение появилось там только в 1694 году. И даже тогда Лондон освещался только в безлунные ночи.

С самого начала уличные фонари считались чисто французским изобретением и — будь то хорошо или плохо — признаком современного города. Когда, например, после нескольких десятилетий противостояния горожан, опасавшихся, что свет по ночам нарушит покой их города, в Женеве наконец-то установили уличное освещение — в 1793 году, — один из тех, кто был против и бил фонари, выкрикивал, что «это вам не Париж и люди не хотят иметь ничего общего с его фонарями».

Историки, считающие, что Людовик XIV отвернулся от Парижа и обратил все свое внимание на новый дворец в Версале, забывают, насколько капитально изменилась столица за время его правления. Именно в этот период времени Париж превратился в очаровательный, романтический город, открытый для всех — каким он и остается до сих пор, — в первую по-настоящему стильную и доступную всем столицу. C самого начала вера в то, что в Париже существуют весьма интересные и волнительные возможности провести вечер, была неотъемлемой частью его гламурного образа. В ту же минуту, как загорелись те фонари в октябре 1667 года, родился ночной Париж, а с ним — совершенно новый способ провести время в городе.

Обрадованные парижане немедленно начали обследовать прежде недоступную им из-за темноты территорию. 4 декабря 1673 года, например, в разгар зимы, когда ночи всегда самые темные, маркиза де Севинье устроила ужин со своими самыми близкими друзьями. Разговор за столом шел оживленный, и гости собрались расходиться только после полуночи. До нововведения они поторопились бы домой, каждый в свою сторону; теперь же они решили устроить из возвращения домой вторую вечеринку. «Мы подумали, что это крайне забавно, иметь возможность отправиться, после полуночи, на другой конец Фобур-Сен-Жермен [Севинье жила в квартале Маре, прямо за площадью Вогезов; так что ей пришлось путешествовать на другой конец города], просто чтобы проводить кого-то домой… Мы возвращались весело, все из-за этих новых фонарей». В один момент пребывание на улицах города из быстрой, наполненной ужасом пробежки по темным угрожающим переулкам превратилось в продолжение вечерних развлечений, даже в развлечение само по себе. В Париже последних десятилетий XVII века ночная жизнь впервые стала восприниматься как нечто веселое и гламурное.

Король и его мэр и одновременно глава полиции предприняли и другие реформы, изменившие лицо Парижа. В 1669 году была устроена массовая переделка самой примитивной формы уличной рекламы — магазинных вывесок. До этого лавки заявляли о своем существовании с помощью огромных картин, зачастую таких широких, что они достигали едва ли не середины улицы, и повешенных так низко, что сильно мешали транспорту и заслоняли новые уличные фонари. Король подписал указ, согласно которому все вывески лавок должны были быть сняты, перекроены на новый лад, то есть значительно уменьшены до одинаковых для всех размеров, и повешены вновь, на высоте как минимум три с половиной фута над землей, причем так, чтобы они выдавались на улицу не более чем на два фута.

Да и сами улицы до Людовика были весьма скромными, земляными, что означало, что в период дождей они превращались в непролазную грязь. Король приказал замостить их камнем — и эти мостовые с тех пор являются одной из самых романтичных особенностей Парижа. Иностранные гости тут же принялись писать домой об этом новшестве. В 1698 году, например, уже упомянутый нами известный английский врач Мартин Листер восхищался тем, какими чистыми стали улицы с тех пор, как их замостили, и как красиво их выложили камнем («очень твердой породы, кусочками около восьми квадратных дюймов»), и насколько элегантно стал выглядеть город. Листер впервые посетил Париж сорок лет назад, перед тем, как Людовик XIV начал производить свои реформы. В 1698 году он чувствовал, что город, где он бывал раньше, родился заново. «Париж за эти сорок лет превратился в новый город». «Это очевидно, — заключил Листер, — что с тех пор, как король вступил на престол, [Париж] настолько изменился к лучшему, что это вообще иной город». И все началось с тех самых фонарей.

В конце века гравер Николя Герар II изобразил первую сцену из ночной жизни, как ее теперь стали называть, — город, продолжающий функционировать без остановки и после заката. Прежде всего он показал, как хорошо работало уличное освещение. Справа мы видим хорошо одетого господина, который только что прозвонил в колокол, дав сигнал зажигать фонари. Согласно расписанию, назначенная фонарщица уже начала выполнять свои обязанности: она вставила зажженную свечу в фонарь, в то время как ее дочка держит «официальную» корзину, подготавливая свечу для следующего фонаря. Мужчина, опустивший фонарь, ждет у стены ближайшего дома, чтобы поднять его на место, как только будет установлена свеча.

На гравюре конца XVII в. показано, как работала первоначальная система уличного освещения и как изменилась ночная жизнь Парижа, когда на улицах стало светло после захода солнца

Гравюра Герара показывает, как повлияла новая система и на город, и на его жителей. Обратите внимание на улицу: на ней нет ни соринки, и она аккуратно выложена теми самыми знаменитыми булыжниками. А магазин, расположенный слева, судя по всему, преуспевает благодаря продолженным часам работы. Он ярко освещен и стильно отделан, в нем кипит деловая активность, и он открыт для покупателей — доказательство, что уличное освещение и хороший бизнес идут рука об руку. Герар изображает также заведение traiteur, нового типа профессионального повара; это дело начало процветать как раз с введением ночных фонарей. Фирменное блюдо этого traiteur — жареное мясо: он готовит баранью ногу — и для того, чтобы ее можно было взять с собой и съесть дома, как собирается сделать пара, ожидающая на улице, или чтобы насладиться ею прямо на месте, сняв со стены одну из украшающих ее тарелок. Для столицы Людовика XIV, говорит нам гравюра, уличное освещение отождествлялось с хорошей жизнью.

Яркие огни — большой город, гласит пословица. В случае с Парижем это было абсолютно верно — во всяком случае, так считали люди, а их мнение монарх полагал важным. В ту же минуту, как Париж получил звание Города света, в том смысле, что стал ярко освещенным городом, люди вдруг начали думать, что он гораздо больше, чем есть на самом деле. И хотя Париж значительно вырос за время правления Людовика XIV, его превосходил Лондон, который переживал в то время еще более бурный рост. И тем не менее путеводители по Парижу постоянно переоценивали его размеры, даже заходя настолько далеко, что объявляли его «миром в себе. <..>

Нет города на земле, в котором было бы больше жителей, чем в Париже».

Париж мог производить впечатление столь густонаселенного города из-за некоего феномена, подмеченного многими иностранными гостями, в том числе Мартином Листером. Он назвал это «огромным любопытством парижан, которые гораздо больше наслаждались различными уличными сценками, нежели лондонцы». Это парижское «любопытство» означало, что в ту же секунду, как возникал повод выйти из дома, послоняться или просто новая возможность пофлиртовать, жители столицы, не колеблясь, тут же выскакивали на эти только что замощенные улицы. Чтобы предоставить им возможность сделать именно это, Людовик приказал снести искрошившиеся остатки крепостных стен, обозначавших границы города, которые были построены между концом XII и началом XV века.

Когда «центр города» (все еще называемый французами «Парижем между стенами», несмотря на то что стены уже давно были разрушены) был открыт, король добавил к городскому пейзажу первую из величественно-длинных, прямых улиц, которые вскоре стали известны как бульвары и стали с тех пор считаться характерной чертой французского городского планирования. После того как они были обсажены тенистыми деревьями и застроены величественными особняками, оригинальные большие бульвары стали излюбленным местом парижан для прогулок и наблюдений за этими самыми «уличными сценками». Возможно, самый известный бульвар в мире, Елисейские Поля, был изначально заложен в 1667 году — в том же самом году, когда включили уличное освещение. Все эти городские реформы помогли Парижу стать Городом света в его другом значении — современным, волнующим городом. Как писала леди Мэри Уортли Монтегю, одна из обозревательниц XVII века, чьи суждения и комментарии всегда отличались верностью, к концу правления Людовика XIV Лондон был городом большим, чем Париж… «и, заметив это, я не могу сказать, в чем еще мы его превосходим».

Превращая Париж в совершенно современную столицу, Людовик XIV в то же самое время способствовал его грандиозности и величию. Он построил новый фасад для Лувра, «восстановил», как назвал это Листер, многие другие старые памятники Парижа и добавил к пейзажу новые. Во всех этих проектах Людовик руководствовался единственным принципом: он хотел оставить после себя работы, к которым применимо было бы впервые использованное в XVII веке слово «монументальный». Он хотел, чтобы его помнили за великие здания, настолько явно значительные, чтобы потомки считали их бросающимися в глаза, за памятники, на которые просто необходимо было бы посмотреть, настолько легендарные, чтобы иностранные гости верили, что должны приехать в Париж только для того, чтобы взглянуть на них. Он сдержал обещание и сделал столицу с неподражаемыми памятниками и абсолютно новыми удовольствиями — и таким образом дал толчок современной туристической индустрии.

В античные времена — особенно в Древнем Риме — богатые люди ездили «на каникулы» — путешествия. С падением империи, однако, эта практика прекратилась. В Средние века и в эпоху Возрождения очень немногие люди отправлялись в путешествия любой важности. Принцессы пересекали Европу, чтобы выйти замуж, — и обычно никогда не возвращались в свою родную страну. Религия вдохновляла пилигримов и крестоносцев предпринимать долгие походы. Послы ехали в другие страны с дипломатической миссией. Очень немногие великие путешественники совершили легендарные странствия в дальние земли. Самые амбициозные купцы путешествовали в поисках новых товаров и новых рынков сбыта. Но почти никто не представлял себе, зачем нужно отправляться в чужой город, просто чтобы посмотреть на его памятники и получить удовольствие от принятых там развлечений. Люди не путешествовали ради удовольствия, то есть до тех пор, пока Людовик XIV не создал «непревзойденную» столицу и не дал жизнь новому явлению, которое со временем имеет все большее влияние на жизнь людей, — туризм.

В 1680-е и 1690-е туристы хлынули в Париж потоком. Иностранные туристы, естественно, писали домой письма, сравнивая Париж со своими родными городами; они оставляли родным отчеты о первом блистающем городском пейзаже. Когда Листер посетил столицу в 1698 году, он восхищался уличным освещением и ворчал на «нахальство наших лондонцев, которые убирают свечи половину из ночей месяца, как будто луна наверняка выйдет из-за туч и будет сиять и освещать им путь». Соотечественница Листера, леди Мэри Уортли Монтегю, соглашалась с этим суждением: «Париж имеет преимущество над Лондоном в… регулярном освещении [улиц] по ночам». В письме подруге, где леди Мэри нахваливала фонари Парижа, она добавила также, что ее сестра присоединилась к ней и они «вместе бегали по улицам». Ее письмо показывает, что нововведение являлось в то же самое время чем-то вроде туристического аттракциона, достопримечательностью, на которую люди «бегали» посмотреть, приехав в Париж, и вполне бытовое удобство, поощрявшее гостей из-за границы воспользоваться всем, что мог предложить им город.

Первые современные путеводители подтверждали мнение Монтегю. «Прото-Бедекер»[22] для немецких туристов Немейтца 1718 года подготавливает их к «ослепительному» новому опыту: прибыть в Париж, по его словам, это все равно что «внезапно выйти из тени на яркий свет». Чтобы как следует оценить новый аттракцион — то есть уличное освещение, — Немейтц советует читателям встать в той точке, где перекрещиваются несколько улиц; они, таким образом, смогут полюбоваться «редкостным зрелищем огней, расположенных на равных расстояниях друг от друга и расходящихся во всех направлениях». Путеводитель Мараны 1692 года признает уличное освещение одним из чудес современного мира: «Одно только это изобретение стоит поездки, и не важно, как далеко вы живете. Каждый должен приехать и увидеть то, о чем не могли мечтать ни греки, ни римляне. <..> Зрелище это настолько чудесно, что сам Архимед, будь он жив сегодня, не смог бы ничего в нем исправить».

Попав в Париж, иностранные гости, разумеется, быстро понимали, что эти яркие огни могут повлиять на их пребывание и другим образом. Путеводитель Коллете 1689 года подчеркивал, что улицы столицы были так ярко освещены, что до двух или трех утра «было почти так же светло, как днем». И чем же занимались эти первые ночные толпы? Да более или менее тем же, что делают люди в больших городах после наступления темноты сегодня. «Многие магазины, так же как и многие кафе, а также и залы для жарки открыты до 10 или 11 часов», — гордо сообщает Немейтц, провинциальная жизнь читателей которого никак не могла бы подготовить их к этому поразительному способу проводить ночные часы. И в первый раз за все время путешествия теперь включали в себя некий вид развлечения, который теперь считается одним из основных для любого отпуска: делать покупки, пока не свалишься с ног.

На памятной медали Людовика 1669 года в честь введения уличного освещения, аллегорическая фигура держала в одной руке толстый кошелек, словно бы желая выразить надежду, что все деньги, спасенные от рук грабителей, будут потрачены на товары французской индустрии роскоши. Интуиция монарха подтвердилась: несколько десятилетий спустя Немейтц очень советовал своим читателям, собирающимся в Париж, не брать с собой много денег, ибо ночные фонари делали французскую столицу идеальным городом для шопинга: «Вы тратите деньги с куда большим наслаждением и удовлетворением, чем в тех городах, где вы живете, окруженные богатством, но лишенные всяческих развлечений». Лондон и Амстердам — хорошие города, заключает он, но только в Париже посетитель может действительно весело провести время, и только в Париже он сможет так весело расстаться со своими деньгами. Как только Париж засиял в ночи, красивые люди начали наслаждаться элитным шопингом после наступления темноты. И иностранные туристы вскоре стали делать это в такой же манере, как и модные парижане.

Слова, которые мы используем сейчас для обозначения понятия этого нового вида путешествий, «туризм» и «турист», появились только в начале XIX века. Но опыт, который они призваны описать, феномен путешествия ради достижения определенных удовольствий, возник в конце XVII века. Пародия на тиранию моды 1690 года, «Дамские гардеробные с открытыми дверями», начинается с обсуждения новой модной привычки: юные английские лорды должны совершить поездку за границу, в компании своего гувернера или наставника, чтобы сделать le petit tour, на самом деле долговременное пребывание на континенте после завершения университета, цель которого совместить образование и удовольствие. Le petit tour был вскоре заменен на le grand tour, ибо эти пребывания за границей становились все более и более продолжительными.

Кажется весьма подходящим, что фразы, которые лежат в основе нашего туристического словаря, изначально произносились на французском, потому что с самого начала Париж являлся бриллиантом в короне современного туризма, главным элементом каждого тура, и petit, и grand. (Фактически petit tour означало в основном длительное пребывание в Париже.) Вооруженные первыми настоящими путеводителями — томами, которые, по словам Листера, можно было приобрести в любой книжной лавке в Лондоне, — первые туристы начинали исследовать сейчас эффектный и зрелищный, великолепный город для прогулок, который создали «король-солнце» и Ла Рени. Как ночью, так и днем они делали покупки, ели в ресторанах, сидели в кафе — делали то же самое, чем занимаются туристы в Париже и по сей день. Сегодня, когда мы выходим на улицу, днем или ночью, с путеводителем в кармане, чтобы осмотреть достопримечательности и впитать атмосферу незнакомого города, мы идем по их следам.

Но есть, однако, и разница. Первые туристы «бегали вместе», выражаясь словами леди Мэри Уортли Монтегю, долгие периоды времени, о которых сегодня мы можем только мечтать. Немейтц рекомендовал будущим путешественникам запланировать остаться в Париже на целый год, чтобы как следует воспользоваться всеми радостями Парижа. Но поскольку жизнь в городе была все же дорога, если они не могли позволить себе целый год, то шесть — восемь месяцев было бы все же более или менее достаточно. В путеводителе Немейтца содержалось также одно предупреждение: потенциальные потребители парижского изобилия рисковали «так сильно попасть под чары французского образа жизни, что потом, после поездки, все может прийтись им не по вкусу». Или, как выразились авторы песен Сэм М. Льюис и Джо Янг в 1918 году: «How 'ya gonna keep 'em down on the farm? After they've seen Paree» («Как ты собираешься удержать их на ферме, после того как они видели Париж»).