Зеркальные потолки, гардеробные с зеркалами от пола до потолка, лифты с зеркальными стенами… Зеркала теперь столь вездесущи, что нам с трудом верится, что некогда они были сказочно дорогими и невероятно редкими, максимально роскошная вещь и символ власти.

В начале 1660-х, когда Людовик XIV впервые осознал, как зеркала могут изменить декор интерьера, все они делались в Венеции, и самые большие были всего 28 дюймов высотой. К концу его правления венецианская зеркальная индустрия лежала в руинах: в результате первого осознанно-враждебного поглощения французы захватили контроль над этой крайне прибыльной отраслью элитной коммерции. Помощь казны и личный контроль Кольбера, министра финансов Людовика XIV, помогли наладить производство зеркал во Франции. Французские зеркальщики сначала выжали все, что могли, из уже существующей технологии. Потом, когда оказалось, что этого недостаточно, чтобы удовлетворить поразительную страсть короля к блестящим поверхностям, они создали совершенно новую технологию, которая к концу правления Людовика XIV позволила французам делать зеркала до девяти футов высотой, почти в четыре раза больше, чем те, что они умели делать в самом начале. К началу XVIII века мир охватила зеркальная лихорадка: в Версале был Зеркальный зал, по всему Парижу ужины при мерцающих свечах, которые отражались в сделанных во Франции зеркалах, стены всех дворцов, от Варшавы до Константинополя и Сиама, были увешаны французскими зеркалами, причем главным правилом было: чем больше, тем лучше.

Сегодня зеркала окружают нас повсюду, и все это благодаря «королю-солнцу» и его декораторам. Они были первыми, кто понял способность зеркал делать помещение ярче, умножать блеск сверкающих поверхностей и увеличивать предметы. Каталог за каталогом предлагают нам богатейший выбор зеркал: они просто следуют рецепту Людовика XIV по дизайну интерьеров.

Зеркала были щироко известны в Древнем мире: они имелись у египтян, греков и этрусков. Первые зеркала делали из сильно отполированного металла; чаще всего использовалась бронза, но золото и серебро тоже были в ходу. Самые ранние дошедшие до нас кусочки стеклянных зеркал датируются III веком н. э. и являются такими маленькими — от одного до трех дюймов в диаметре, — что они, скорее всего, использовались в качестве украшений, чем для наведения красоты. Римляне стали делать первые зеркала из горного хрусталя, c тонким металлическим листом. Поскольку их было очень трудно производить, прозрачные стеклянные зеркала долго не могли вырваться на рынок. По этой причине до XVI века очень и очень немногие люди видели стеклянное зеркало.

Стеклянные зеркала, возможно, впервые стали делать в герцогстве Лотарингия (теперь это Восточная Франция) в XIV веке. К началу XVI века в отрасли главенствовали венецианские зеркальщики. Венецианцы ускорили наступление золотого века зеркал тем, что в конце XV века открыли секрет изготовления прозрачного, бесцветного стекла, в отличие от стекла зеленоватого оттенка, которое производилось до этого. Венецианцы были также первыми, кто научился делать стеклянные пластины, где обе поверхности были абсолютно ровными и параллельными, так что отражение в них не искажалось. К плоскому прозрачному стеклу сзади прикреплялась пластина серебристого, отражающего металла. Таким образом было изобретено современное зеркало.

Несмотря на многочисленные попытки, долгое время французские стекольщики не могли воспроизвести итальянскую технологию. Таким образом, венецианцы оставались непревзойденными мастерами в этом секторе элитной торговли, пока зеркала являлись одними из самых дорогих приобретений, которые состоятельные люди могли себе позволить. В эпоху Ренессанса хорошие венецианские зеркала стоили больше, чем полотна старых мастеров. И действительно, с этими ранними зеркалами обращались точь-в-точь как с великими картинами: их обрамляли в роскошнейшие, причудливой резьбы рамы, зачастую из редких пород дерева, инкрустировали слоновой костью, драгоценными металлами или камнями. И согласно стилю, к которому возвращаются теперь декораторы, — эти гламурно обрамленные зеркала вешали на стену по нескольку, так же как коллекционеры свои картины.

Это нарочитое выставление напоказ кажется просто невероятным, если подумать, что именно содержалось в этих великолепных рамах. Самым удивительным в венецианских зеркалах было то, насколько они были маленькими. Например, Анна Австрийская, мать Людовика XIV, в 1630-х годах совершала свой туалет, сидя напротив зеркала, которым она необыкновенно гордилась, и зеркало это было высотой 18 и шириной 15 дюймов. В то время оно считалось настолько большим, что на него стоило пойти и посмотреть, как на достопримечательность. Газетные утки вроде самого высокого зеркала во Франции или самого огромного зеркала, известного человечеству, были в большом ходу, точно так же как сейчас мир время от времени будоражат вести о самой высокой цене, когда-либо заплаченной за полотно Ван Гога, или за редчайший секретер эпохи Регентства, до сих пор находящийся в частных руках. В 1650-х самым известным зеркалом во Франции, возможно, было зеркало, принадлежавшее Николя Фуке, первому министру финансов Людовика XIV; оно считалось невообразимо огромным, 24 квадратных дюйма.

Селебрити-зеркала, естественно, заставили других тоже захотеть поучаствовать в процессе. Дамы-аристократки решили, что им просто необходимо, чтобы их причесывали и накладывали макияж перед зеркалом. (Людовика XIV, однако, как всегда, обойти было невозможно: он владел двадцатью девятью зеркалами для наложения макияжа.) И именно тогда декораторы впервые осознали, какой эффект может произвести выставление на всеобщее обозрение огромного — во всяком случае, того, что по тем временам считалось огромным, — мерцающего стекла. В выпуске «новостного листка» от 14 мая 1651 года селебрити-журналист Жан Лоре взволнованно писал о сказочном приеме в честь одной из самых легендарных красавиц своего времени, герцогине де Лонгвиль: «Пятьдесят венецианских зеркал отражали смех и всевозможные соблазны — декольте, плечи, руки — тех, ради кого устраивался праздник». Нашим привыкшим ко всему взглядам пятьдесят крошечных зеркал в огромном зале могут показаться не таким уж необыкновенным явлением, но это был тот самый момент, когда впервые зародилось желание современных декораторов создать «шик-блеск» — зеркала от пола до потолка.

Через десять лет после вышеописанной вечеринки, в самом начале правления Людовика XIV, Францию захватила зеркальная мания. Сотни ящиков с зеркалами из Венеции прибывали в страну каждый год. И когда я говорю «ящик», на самом деле имею в виду внушительный контейнер: 216 таких ящиков, присланных из Венеции, в 1665 году, весили более 62 000 фунтов. Юный «король-солнце» был, разумеется, одним из лучших клиентов. В середине 1660-х он тратил на них около 20 000 ливров ежегодно — около 1 000 000 долларов; цена примерно 400 зеркал. В декораторском порыве он «покрыл» зеркалами (если быть точными, их было 144) комнату своей тогдашней любовницы, Луизы де Лавальер. Эти покупки означали, с одной стороны, начало новой блестящей эры во французских интерьерах, а с другой — постоянную утечку денег из французских сундуков, и это в тот момент, когда французское правительство было более чем озабочено внезапным сокращением казны.

Когда Кольбер стал главным финансовым советником короля, он немедленно решил прекратить поставлять редевшие запасы французского золота и серебра в венецианские карманы. Франция обязана была захватить власть над этим прибыльным сектором экономики. И они должны были не просто производить зеркала — они должны были делать их больше и лучше, чем когда-либо раньше. Так, осенью 1664 года началось одно из самых невероятных приключений в эпоху этого правления, которое всегда было неправдоподобно сказочным.

Кольбер дал задание французскому послу в Венеции, Пьеру Бонци, найти самых лучших зеркальщиков и переманить их во Францию. Не следует преуменьшать риск этой миссии: в XVII веке это был промышленный шпионаж самого высшего порядка. Венецианское правительство прекрасно понимало: чтобы их корова по-прежнему, так сказать, давала молоко, необходимо предотвратить утечку секретов, на которых и была основана монополия. Зеркальщики из Мурано знали, что любая попытка развязать язык будет сурово наказана. Венецианский закон гласил, что если любой ремесленник увезет секреты своего мастерства за границу, то он обязан будет вернуться. В случае отказа все его родственники будут брошены в тюрьму. Если он все равно не вернется, за ним пошлют шпионов, чтобы убить его. Власть не меньшая, чем сама святая инквизиция, которая, как правило, занималась вопросами, касающимися религии, — но имевшая самую широкую сеть информаторов в республике, — была обязана держать лучших мастеров «в стаде». Инквизиторы были столь беспощадны к зеркальщикам, что напоминали скорее дона Корлеоне, чем людей в сутане.

Кольбер и его люди отлично понимали, с чем имеют дело. В своем первом письме в Париж Бонци предупредил министра, что если они будут продолжать действовать согласно его плану, венецианцы «выбросят нас всех в море». Следующие два года французы и венецианцы сражались за право овладеть секретами производства зеркал. Каким-то чудом вся переписка дошла до наших дней. Она доказывает, что с того самого момента в декабре 1664 года, когда Кольбер приказал послу действовать, обе стороны не прекращали попыток «выбросить» друг друга в море.

Используя галантерейщика в качестве посредника (галантерейщики обладали монополией на продажу зеркал, так что это был логичный способ проникнуть в общину квалифицированных рабочих), послу Бонци удалось выявить нескольких подходящих кандидатов. Уже в апреле он сообщил Кольберу, что обо всем договорено. Кольбер отрядил в Италию некую темную личность по имени Жуан, чтобы он доставил во Францию драгоценные таланты живыми и невредимыми. К концу июня Жуану удалось провезти мимо носа инквизиторов и спрятать мастера-зеркальщика по имени Ла Мотта и его помощников, Пьетро Риго и Зуане Дандоло. (Ла Мотта и сам был сомнительным персонажем: ходили слухи, что он убил священника и, возможно, уехал, потому что ему нечего было терять.)

Венецианцы недолго оставались в неведении. В начале июля они обыскали лавку галантерейщика и нашли доказательства совершенной сделки. Затем они начали допрашивать родственников беглецов. Послу Венеции во Франции, Алвису Сагредо, было дано задание отыскать мастеров. 21 июля Сагредо доложил своему правительству, что уже построены печи, чтобы выплавлять стекло, с перспективой делать «зеркала, более прекрасные, чем венецианские». Однако вскоре он успокоил инквизиторов, добавив, что результаты пока весьма разочаровывающие: ничтожные маленькие зеркала, «всего десять дюймов высотой» и «с черным оттенком».

Но Кольбер все же шел впереди в этой игре. Пока инквизиторы искали первых уехавших мастеров, он подготовил почву для второго побега. 19 июля 1665 года — за два дня до того, как Сагредо сообщил своим хозяевам о дурных французских зеркалах, — Кольбер узнал, что напал на настоящую золотую жилу, заполучив четырех мастеров по изготовлению зеркал: Антонио делла Риветта, Иеронимо Барбини, Джиоване Чиврано и Доменико Морассе. Люди Кольбера ускорились, после того как один из них случайно подслушал во время поездки в гондоле разговор двух венецианцев, один из которых в деталях описывал другому «французского шпиона» (как раз того, кто и слышал всю эту беседу!), который собирался «переманить на сторону» итальянских зеркальщиков. Ни жив ни мертв шпион бросился подготавливать и ускорять побег. Они уехали в тот же день, «в полночь, в лодке, которую охраняли двадцать четыре храбреца, вооруженных до зубов… К четырем утра они были уже в пятидесяти лигах от берега» — и, таким образом, вне юрисдикции республики Венеция. В Ферраре они оказались на рассвете и немедленно продолжили путешествие в карете. А когда наконец достигли Парижа, Кольберу были даны заверения, что очень скоро ремесленники будут делать зеркала «от шести до семи футов высотой» и что новая французская стекольная промышленность будет «самой лучшей в мире».

Для Кольбера этих грандиозных обещаний было достаточно. В декабре 1665 года в симпатичном районе на улице Рёйи в Фобур-Сент-Антуан, парижском квартале мебельщиков со времен Средних веков, была основана Manufacture Royale des Glaces de Miroir (Королевская зеркальная мануфактура). Официальной королевской компании было дано задание насколько четкое, настолько и жесткое: изготавливать «для украшения королевских дворцов и для удовольствия публики зеркала столь же прозрачные и совершенные, как и в Мурано». 22 января 1666 года патентные правила новой компании были зарегистрированы Парижским парламентом. Группа парижских буржуа во главе с Николя Дюнойе стала первым советом директоров. Им была предоставлена невероятная полная монополия на производство зеркал во Франции. У каждого, кто попытался бы сделать зеркало, было бы конфисковано все оборудование и произведенный товар, и он был бы подвергнут жестоким штрафам.

Компания наслаждалась своим монопольным правом 125 лет — гораздо дольше, чем другие королевские мануфактуры, основанные в 1660-х — кружевная, гобеленовая и так далее. Известная ныне под именем «Сен-Гобен» (в честь шато, куда в 1692 году была переведена часть производства), сегодня она остается самой старой не прекращавшей производства компанией в Европе. Спектр продукции «Сен-Гобен» теперь значительно расширился — они делают все от изоляционных материалов до стекловолокна и оптоволоконных кабелей, — но по-прежнему изготавливают зеркала и продолжают способствовать славе своего государства: стеклянные панели, из которых сделана пирамида архитектора Бэй Юймина, через которую туристы теперь входят в Лувр, были произведены компанией «Сен-Гобен». В 1665 году, однако, подобная слава была еще далеко. Кольберу удалось удержать делла Риветта во Франции, пообещав ему щедрую ежегодную плату. Людовик XIV собственноручно подписал указ, даровавший ему 1200 ливров (почти 60 000 долларов) в год — больше, чем получал в то время Мольер (1000 ливров) или Расин (600 ливров). Увеличив таким образом свой кошелек и свое эго, делла Риветта заключил контракт на четыре года. В это же самое время паника в Венеции возрастала. Новый посол, Марко Антонио Джустиниани, поспешил в Париж, наделенный полномочиями делать все, что угодно, лишь бы остановить распространение драгоценных секретов мастерства.

C этих пор венецианцы чувствовали себя будто на качелях: Джустиниани угрожал им самой мрачной судьбой, французы ласкали их и осыпали милостями. Например, двое из мастеров были холосты, и Кольбер предложил им сказочное наследство (75 000 ливров, или более 3 500 000 долларов), чтобы они женились на французских невестах. (Такое же наследство давали за своими дочерьми богатейшие парижские торговцы.) Людовик XIV даже нанес персональный визит, чтобы поднять боевой дух войск. 26 апреля 1666 года он посетил зеркальную мануфактуру и наблюдал за изготовлением зеркала. Все это время он расхаживал туда-сюда, беседовал с рабочими и задавал вопросы, а Кольбер следовал за ним и раздавал золотые монеты, словно это были небольшие сувениры.

Обе стороны изменили тактику в мае 1666 года, когда венецианцы подделали письма от жен, оставшихся на родине, умолявших мужей вернуться домой. Зеркальщики не поддались на обман, заявив, что эти послания писались «кем-то куда более умным, чем их супруги». Им явно не нравилась идея перевезти в Париж собственных жен: работы были открытыми, и производство зеркал считалось самой модной профессией в городе; в частности, шикарные парижанки очень любили наслаждаться зрелищем, которое их король находил столь интересным; вид атлетически сложенных молодых людей, обнаженных до пояса, тоже, наверное, способствовал популярности этих частых визитов. Посол Джустиниани с беспокойством писал инквизиторам, что «постоянное присутствие такого большого количества хорошеньких женщин очень сильно привлекает» венецианских рабочих. Кольбер ответил на это в июне 1666 года с помощью другой серии поддельных писем, на сей раз умоляющих венецианских жен переехать в Париж. Когда и в эту выдумку не поверили, он послал в Венецию бандитов с тем, чтобы те похитили жен. 7 августа венецианцы узнали о задуманном гамбите и попытались вести за женами слежку, но те сердились и с криками протестовали, что не собираются «покидать родное гнездо». Эти патриотические заявления были, разумеется, ложью: два дня спустя инквизиторы вернулись и обнаружили, что жены покинули-таки родное гнездо, которое так пылко любили. Был выписан ордер на их арест, но, как и их мужья, дамы проскользнули за границу под носом у полиции.

Мыльная опера подошла к финальной сцене. Венецианский посол узнал, что самый первый мастер-зеркальщик, предполагаемый убийца Ла Мотта, получал не так много королевских милостей, как другие, и яростно завидовал своим коллегам. Посол убедил Ла Мотту, что единственный способ компенсировать эту несправедливость — убить своего главного соперника, делла Риветту. В один декабрьский день 1666 года Ла Мотта и несколько его друзей, все вооруженные, пришли на мануфактуру; приятели делла Риветты быстро достали собственное оружие. Во время последовавшей перестрелки Ла Мотта получил пулю в плечо, а двое рабочих потеряли пальцы (и Бог знает, сколько драгоценных зеркал было перебито в этой потасовке). Понадобился целый полк королевских войск, по счастью возвращавшийся в свое расположение в Венсен, чтобы разнять развязавших войну венецианцев.

Затем венецианцы обратились к проверенному временем средству — яду. В начале января 1667 года самый талантливый полировальщик зеркал в Париже умер после долгой агонии. Депеша посла была весьма уклончивой: «Рабочий ныне в лучшем из миров, и мне неизвестно, была ли его кончина вызвана естественными или искусственными причинами». Когда 25 января один из лучших стеклодувов, Морасс, тоже внезапно скончался после нескольких дней «жестоких» страданий, Кольбер приказал сделать вскрытие. Оно не дало определенных заключений, к явному облегчению посла, который гордо отчитался инквизиции, что обе смерти были произведены «ловко и аккуратно».

К середине февраля шпионы Кольбера в Венеции уже нашли новых рекрутов. На этот раз, однако, инквизиторы услышали о плане вовремя, чтобы не дать ему свершиться. Они заперли «подлых» зеркальщиков в таких ужасных условиях, что двое из них совершили самоубийство; двое других были сосланы на галеры. К тому времени те венецианцы, что еще оставались в живых в Париже, со всей ясностью осознали, что изготовление зеркал — это крайне рискованная профессия. Они написали домой с официальной просьбой о прощении трибунала инквизиции и о деньгах на дорогу до Венеции. 5 апреля 1667 года им было даровано и то и другое, и даже больше — разрешение открыть свою собственную фабрику в Венеции.

Кольбер, как обычно, опередил всех и здесь. Узнав о намерениях венецианцев, а также о том, что директора французской мануфактуры научились у итальянцев всему, что только возможно, и к тому же до смерти устали от обычаев «дикого Запада», которые те привезли с собой, сделал все возможное, чтобы поторопить их отъезд: он уменьшил им зарплату. В начале апреля 1667 года, почти два года спустя после того, как первые венецианские ремесленники достигли Парижа, те из них, что остались в живых, а также их жены, отправились домой в «свое родное гнездо».

Король и госсекретарь, естественно, ожидали быстрого эффекта от весьма значительных вложенных в мануфактуру усилий и средств. Компания действительно быстро изготовила свое первое безупречное зеркало: 26 февраля директор вручил его Кольберу. Но это был просто случайный подарок судьбы. Первые полдюжины лет производимые Королевской мануфактурой зеркала соответствовали оценке Сагредо, самого первого посла. Кольбер планировал импортировать зеркала из Венеции до 1667 года, чтобы дать делу встать на ноги. Но фактически французам пришлось полагаться на Мурано вплоть до 1671 года, и это несмотря на факт, что Людовику требовалось все больше и больше зеркал для его декораторских планов. Итак, год за годом Кольбер выписывал заказы на покупки стоимостью примерно 20 000 ливров (около 1 000 000 долларов), чтобы обеспечить нужды короля. Мануфактура, основанная для того, чтобы остановить утечку драгоценного металла из французских сундуков, начала не слишком хорошо. Только в 1672 году ситуация изменилась; с тех пор импорт из Венеции был запрещен, и все зеркала, покупавшиеся во Франции, производились Королевской мануфактурой.

Это произошло как раз в самый подходящий момент, потому что в Версале разгорались работы. Только в 1672 году корона удвоила свой ежегодный заказ до более чем 700 зеркал. И с тех пор страсть Людовика к стеклу, которое добавляло сверкания к тому, что и без того сверкало, уже не уменьшалась. За следующие четверть века он купил зеркал примерно на 350 000 ливров, что составляет примерно 17 500 000 современных долларов. К 1676 году он даже начал делать зеркала частью дизайна не интерьера, но экстерьера: так, он сделал грот, изнутри полностью отделанный зеркалами. И все это время «король-солнце» строил то, что, несомненно, является самым знаменитым собранием зеркал в мире: Зеркальный зал, главный зал самого монументального архитектурного проекта его правления, шато Версаль.

6 мая 1682 года вышло официальное уведомление, что французское правительство размещается отныне в Версале. Как бы то ни было, никому, даже «королю-солнцу», не удавалось завершить постройку дома-мечты вовремя: в данном случае 36 000 человек и 6000 лошадей были вынуждены разместиться фактически на стройке. И тем не менее Людовик перебрался в Версаль вместе со своей семьей, министрами и целым двором. 1 декабря 1682 года он дал характерно грандиозный прием по случаю новоселья, открыв публике Galerie des Glaces. Сногсшибательная отделка, общая стоимость которой достигала не менее сногсшибательной суммы в 654 000 ливров — почти 33 000 000 долларов, — еще не была закончена. (Архитектор Людовика, Жюль-Ардуэн Мансар, и его официальный художник, Шарль Лебрен, завершили свою работу только 15 ноября 1684 года.) Но зеркала, давшие название самому знаменитому залу Версаля, были готовы; последние из них были повешены на место только в предыдущую ночь. Людовик и Кольбер могли наконец-то показать всему миру, что их грандиозный план взять в свои руки индустрию по производству зеркал стоил всех усилий.

Жан Донно де Визе, главный редактор «Le Mercure galant», посвятил главную статью декабрьского выпуска 1682 года новому чуду. Он описывал зеркала как «псевдоокна, размещенные напротив настоящих» и утверждал, с приличной долей преувеличения, что они «умножали размеры галереи в миллионы раз, так, что казалось — ей нет конца». Герцог де Сент-Эньян написал длинную поэму в прозе о торжестве, в которой он заявлял, что «из-за отражений столь многих зеркал, огонь всех бриллиантов, коими были украшены члены двора, делал глухую темную ночь столь же светлой, как и день». «Король-солнце» представил миру новый тип дворца, первое шато, которое сверкало всегда, и днем и ночью.

Зеркальный зал являлся не просто чудом дизайна: это был также своего рода монументальный рекламный плакат, афишировавший французское превосходство в зеркальной индустрии. Через пятнадцать лет после того, как Королевская зеркальная мануфактура произвела на свет первое безупречное французское зеркало, она выдала такое количество зеркального стекла, которое раньше никому и не снилось. Семнадцать невероятно огромных зеркальных поверхностей (каждая почти восемнадцать футов высотой и более шести с половиной футов шириной), с закругленными краями, превращали галерею в длинннейшую аркаду света, посещение которой с самого начала было задумано как кульминация визита во дворец «короля-солнца». Прямо напротив каждого зеркала располагались такие же огромные окна, из которых открывался вид на сады, шедевр Андре Ленотра.

Только около десяти зеркальных панелей, которыми любуются сегодня посетители, являются оригинальными зеркалами, произведенными первыми французскими мастерами-зеркальщиками. Но современные туристы действительно могут видеть свое отражение в зеркалах, которые видели и Людовика XIV, и весь его двор. И, делая это, они должны помнить, что для первых посетителей зала в 1682 году это была первая возможность увидеть себя с головы до ног.

В ту же минуту, как Людовик XIV объявил Версаль официально открытым, замок стал достопримечательностью, которую было просто необходимо увидеть. Первый английский путеводитель, посвященный исключительно Версалю, «Историческое объяснение тому, что есть самое замечательное чудо в мире, французский королевский дворец в Версале» Комбса, продавался в лондонских книжных лавках уже в 1684 году. В том же году путеводитель Клода Сограна также провозгласил Версаль «восьмым чудом света», а Зеркальный зал — «самым волшебным зрелищем, известным человечеству». Согран также советовал читателям добираться туда из Парижа (карета, которая стоила ливр с четвертью — примерно 60 долларов, — делала две поездки туда-обратно в день; четыре человека могли собраться вместе и нанять карету за три ливра, чуть меньше чем 150 долларов, на человека).

Версаль вполне мог бы быть первым парком развлечений с аттракционами. Не будучи эксклюзивной собственностью двора или официальных посетителей, шато и его сады с самого начала были открыты для публики: посетители должны были быть достойно одеты и получить пропуск на вход до выезда из Парижа. Оказавшись в Версале, они могли провести там целый день: посмотреть на достопримечательности, прогуляться и устроить пикник в парке, купить открытки с картинками (или, во всяком случае, их эквивалент XVII века: маленькие гравюры с главными видами, которые, согласно Джону Локку, можно было приобрести по цене от двух до пяти су) — и даже покататься на первых «американских горках» — такое визитеры видели впервые. (Романистка того времени Мадлен де Скюдери описывала аттракцион как «раскрашенное и позолоченное устройство, называемое roulette (колесо), на котором вы скользили с чрезвычайной быстротой и устремлялись вниз по холму, и это не представляет опасности, если быть при этом осторожным».) Возможно, это был и не Диснейленд, но Людовик XIV придумал концепцию с большим будущим. И центром всего этого была нахальная демонстрация дорогого, сделанного во Франции стекла.

Зеркальный зал тут же стал местом действия любого торжества, приема и пр., когда Людовик XIV желал показать силу своей монархии и превосходства нового французского стиля. Например, альманах за 1687 год запечатлел одну из символических сцен предыдущего года. Король Сиама Нарай, в надежде открыть свою страну Западу, послал во Францию делегацию аристократов и важных сановников. 1 сентября 1686 года король принял их в Версале, и это был один из самых тщательно поставленных приемов за все время его правления. Одетый в свое самое роскошное платье, с придворными, окружавшими его, на троне, который был установлен в самом дальнем конце новой зеркальной галереи, Людовик выглядел абсолютным «королем-солнцем», каждый дюйм его был «королем-солнцем», единственным, неповторимым, сказочным монархом своего времени. Официально послы выказывали почтение и пиетет перед королем, но при этом они тщательно записывали все чудеса французских технологий. Когда в 1687 году они вернулись в Сиам и доложили своему королю о новом блестящем декораторском приеме, Нарай безотлагательно оказал честь французской Королевской мануфактуре заказом на 4000 зеркал — чтобы добавить блеска стенам и дверям своей резиденции. Время для заказа было выбрано наилучшим образом: французская Ост-Индская компания отчаянно пыталась отнять бизнес у английских и голландских торговых компаний, и та и другая из которых плотно укоренились на Востоке задолго до французов.

Прием в Зеркальном зале Версальского дворца по случаю визита посланников короля Сиама. Иллюстрация из альманаха за 1687 г.

В январе 1689 года во Францию прибыл изгнанник Яков II. Вскоре он посетил Версаль с обязательным визитом демонстрации власти. Королева Мария Моденская объявила себя «пораженной до глубины души, особенно Большой галереей», которую она назвала «самой прекрасной вещью этого рода во вселенной». В ее случае такая стандартная реакция кажется странной, поскольку англичане уже некоторое время пытались отвоевать свое место в новой индустрии роскоши и избавиться от зависимости от французских производителей зеркал. Английская королевская чета, таким образом, должно быть, оказалась среди тех первых посетителей, которые могли бы сказать с первого взгляда, что волшебство множества отражений в мистическом сердце Версаля являлось, по сути, не чем иным, как большой сияющей игрой дымки и зеркал. Для того чтобы кусок стекла, способного отражать предметы, стал знаменитым и стоил больше, чем полотна старых мастеров, необходимы были две вещи: качество работы и размер — отсюда «большое» обещание, данное Кольберу по прибытии первыми мастерами-зеркальщиками, что скоро они будут производить зеркала «от шести до семи» футов высотой. Каждый, кто знаком с историей изготовления зеркал, может увидеть доказательство победы французов над венецианцами, выставленное в Версале через семнадцать лет после основания Королевской мануфактуры, иллюстрацию того, как блестяще было выполнено то обещание. Чтобы служить действительно внушительным объявлением о превосходстве французской зеркальной индустрии, огромные отражающие панели в Большой галерее должны были состоять не менее чем из четырех отдельных частей, кусков зеркального стекла такого размера, какого мир не знал раньше.

Правда открылась в ноябре 1682 года, и она оказалась более чем далека от честолюбивых мечтаний Кольбера.

Каждая из семнадцати зеркальных панелей состояла не из четырех, а из двадцати одной части: три закругленных сверху, далее три маленьких прямоугольника и ниже пятнадцать дополнительных стекол, каждый размером 26 на 34 дюйма; всего 357 отдельных частей. Зеркальный зал, таким образом, щеголял зеркалами, которые были едва ли больше тех драгоценных кусочков 1650 года, до того, как развязалась франко-венецианская зеркальная война. Большая галерея, таким образом, являлась, должно быть, самым большим надувательством в истории декораторского искусства.

Фактически, те обещания, что получил Кольбер в 1665 году, так никогда и не претворились в жизнь. К 1682 году Франции еще только предстояло превзойти венецианцев во всех аспектах именно потому, что они научились делать зеркала точно так же, как в свое время венецианцы: стекло выдували, затем делали плоским и резали. Зеркала, произведенные по такой технологии, никак не могли быть больше, чем 35–40 дюймов в высоту, и даже такой размер был редкостью. Для начала, стеклодувы должны были обладать большим объемом легких. Далее, стекло, превышающее такие размеры, было неровным, слишком тонким в некоторых местах, чтобы выдержать амальгамирование. Чтобы скрыть от визитеров крушение великой мечты Кольбера, Людовик XIV изумлял посетителей из всех уголков света блистающими драпировками.

В этой зеркальной саге есть два грустно-ироничных момента. Первый: поразительный прорыв был совсем рядом; если бы открытие Galerie des Glaces отложили всего на пару лет, она бы и в самом деле стала неоспоримым доказательством, что под контролем французов началась современная эра зеркал. И второй: 6 сентября 1683 года Кольбер умер, так и не узнав, насколько поразительно верны были его предчувствия.

Как только началась французская любовная интрига с зеркалами, Бернар Перро, итальянец, «офранцуженный» Людовиком XIV, стал известен как один из главных мастеров этого дела. Уже в 1670-х ходили слухи, что Перро работает над новой технологией. Первое публичное подтверждение его прорыва имело место в начале 1687 года, всего через три года после того, как был завершен Зеркальный зал. В марте 1687 года Донно де Визе взволнованно объявил читателям, что Перро больше не выдувает стекло, а «выливает его на металлические пластины любого размера, какого пожелает». Наконец, на собрании Королевской академии наук, после того как Перро официально продемонстрировал свою технологию, «Академия вручила ему сертификат».

Из всех изобретателей этого необыкновенно плодотворного времени, кажется, один лишь Перро не обладал никакими деловыми инстинктами. Он с гордостью принял сертификат, документ, имевший чисто почетную функцию и никак не защищавший его открытие, и вернулся к своим экспериментам. Фактически Перро так медлил с законным подтверждением своего открытия, что потерял над ним контроль. В 1688 году другой мастер, Абрахам Февар, получил лицензию на изготовление зеркал по совершенно новой технологии, «равной которой еще не знала Европа», то есть наливая стекломассу на лист. В 1691 году еще один мастер, Луи де Неу, представил королю то, что, судя по всему, было первыми четырьмя зеркалами, изготовленными согласно успешно примененной технологии, которую изобрел Перро. Теперь оглядываться назад было уже поздно. Королевская мануфактура взяла Неу на работу: с 1692 года он получал у «Сен-Гобен» зарплату. С его помощью Королевская компания коммерциализировала изобретение Перро; оно стало тем самым долгожданным трамплином к мировому господству в этой индустрии. Перро принес свои зеркала во дворец, но получил лишь небольшую ежегодную стипендию в 500 ливров (менее 25 000 долларов) — весьма незначительное вознаграждение в игре с такими высокими ставками. Без его революционной технологии зеркало никогда не стало бы центральным элементом в декоре интерьеров. Прорыв Перро, который состоял в разливании расплавленного стекла, точно так же, как выплавляют металлы, был тем самым шагом вперед, которого так ждал король. В конце концов, у французов появилось, чем похвастаться, и они хвастались этим как могли. В 1696 году Жан Одикёр де Бланкур опубликовал книгу под названием «L'Art de la Verrerie» («Искусство стеклоделия»), первое тщательное печатное исследование и стеклоделия, и изготовления зеркал, в которой заркала считаются «наиболее славными из всех достижений искусств».

Одикёр приберегает наивысшие похвалы для зеркал, «чьи экстраординарные размеры превосходят все, что-либо виденное в мире», которые делаются теперь во Франции. В исправленном издании своего путеводителя Жермен Брис гордо сообщает туристам, что «именно во Франции было открыто искусство выплавлять стекло и разливать его подобно металлу. До этого зеркала выдувались, как прежде делали в Венеции, поэтому они никогда не достигают столь удивительных размеров, как те, что изготавливает Королевская мануфактура». Английский врач и физиолог Мартин Листер считал самым интересным пунктом в своей поездке в Париж в 1698 году посещение, как он назвал его, «стеклянного дома» и особенно возможность понаблюдать за рабочими, которые полировали «зеркало 88 дюймов высотой и 48 дюймов шириной». Благодаря новой технологии размер самых больших зеркал, что только можно было сделать, более чем в два раза превосходил размер тех, которыми пользовались в начале правления Людовика XIV. Рядом с этим эти зеркала 26 на 34 дюйма в Зеркальном зале кажутся совсем незначительными.

Листеру повезло, поскольку такие зеркала, самые огромные из производимых, действительно были редкостью. Между 1688 годом, когда впервые применили новую технологию, и 1699 годом было изготовлено, возможно, не более трех таких красавцев: совершалось гораздо больше попыток, но все зеркала разбились до того, как были закончены. Около 1700 года процедуру стабилизировали, и вскоре зеркала «взяли» новые стандарты: удавалось делать зеркала в 100 дюймов высотой — почти такие же, как те составные зеркала в Версале. В XVIII веке был достигнут новый порог — 120 дюймов; зеркала такой высоты не могли превзойти вплоть до 1884 года. И примерно до 1920 года все зеркала, производившиеся в мире, делались по технологии, изобретенной Перро в 1680-х.

В 1690 году, как только зеркала стали изготавливаться по-новому, гравер Жан Дье де Сен-Жан стал первым художником, изобразившим момент, когда одно из самых больших зеркал внесли в частный дом. Некая модница только что приобрела одно из бывших тогда в тренде зеркал и подобрала ему раму, соответствующую его непомерной цене. Она довольно неловко пристроила его на туалетный столик, слишком маленький, чтобы показать зеркало во всей красе (французские книги по дизайну вскоре научат людей, как правильно использовать большие зеркала, которых пока еще не было). Она очарована своей покупкой; она постоянно притрагивается к своему лицу, будто задает себе вопрос: «Это действительно я?» Даму можно простить за этот жест, который теперь кажется наивным: никто прежде не мог вообразить себе зеркало, которое могло бы принадлежать к нашей современной категории зеркал в полный рост. Зеркала в полный рост появились как раз вовремя, чтобы законодательницы мод 1690-х, королевы десятилетия, закрутившего колеса модной индустрии, могли проверить каждую деталь подбираемого ансамбля.

Как только долгое время неисполнимая мечта создать действительно большое зеркало наконец стала реальностью, вся культура зеркал мигом преобразилась. Венецианцы противостояли переменам: они продолжали изготавливать свои зеркала. 24 июня 1697 года французский посол в Венеции с триумфом сообщил преемнику Кольбера, маркизу де Лувуа, что рабочие из Мурано прекратили попытки делать большие зеркала. В результате к середине XVIII века их производство практически перестало существовать. Это означало, что основатели индустрии так и не получили своей доли от весьма внушительных прибылей, которые начало приносить изготовление зеркал в самом конце XVII века.

В 1690 г. французские производители зеркал начали выпускать зеркала в полный рост для частных домовладений. Перед вами гравюра с самым ранним изображением человека, впервые увидевшего свое отражение в большом зеркале. Дама прикасается к щеке, завороженная новым, удивительным ощущением

Годы с 1698-го по 1700-й, ознаменовавшие взятие нового барьера в размере зеркал, стали рекордными для Королевской зеркальной мануфактуры. Продажи возросли в четыре раза; только в 1700 году компания заработала почти миллион ливров, где-то около 50 000 000 долларов, или гораздо больше, чем стоил весь Зеркальный зал. Продажи на экспорт взлетели до небес: французские зеркала экспортировались по всей Европе, а также в такие дальние районы, как Константинополь, Китай и Латинская Америка. И зеркала больше не являлись предметами роскоши, доступными только принцам и их самым богатым подданным: ими могли пользоваться и более скромные покупатели. Размер был самым важным фактором, влияющим на цену: большие зеркала заняли нишу предметов роскоши, а маленькие сильно подешевели. Если в 1700 году одно из только что поступивших в продажу зеркал высотой сто дюймов стоило более 3000 ливров — около 150 000 долларов, то зеркальце 12 на 10 дюймов можно было приобрести всего за 3 ливра (менее 150 долларов). 13 июня 1685 года маркиза де Севинье умоляла дочь, которая как раз в то время заново отделывала спальню, не покупать второе маленькое зеркало, чтобы украсить стену: «Ты не должна увлечься убранством комнаты настолько, чтобы покупать вещи, которые не можешь себе позволить». Через десять лет такая покупка была уже далеко не роскошной. За два последних десятилетия XVII века половина хозяйств в Париже приобрела зеркала у Королевской компании.

Уже в 1697 году в записках о парижской жизни Марана отмечал, что «ленты, зеркала и кружева — три вещи, без которых не могут жить французы». Меньше чем через полвека большинство французов, для которых опыт разглядывания себя в зеркале являлся поистине редчайшим, уже видели его частью своей повседневной жизни. До этого только немногие богатые дамы имели крошечные зеркальца наподобие тех, что мы сейчас носим в сумочках. К концу XVII века такие зеркальца стали появляться повсюду: в Англии, где стали настоящей манией, их называли карманными зеркалами, и все знали, что это последний французский модный тренд. Многие модные гравюры, созданные, чтобы обучать женщин, как приобрести последний парижский модный образ, изображали карманные зеркала в качестве новейшего люксового аксессуара. Например, художник Жан Дье де Сен-Жан выпустил гравюру, где было показано, как наиболее элегантным образом использовать эти модные маленькие зеркальца, чтобы убедиться, что каждая деталь макияжа и каждый локон находится на месте. Сегодня, пытаясь тайком проверить, не размазалась ли помада и не растрепались ли волосы в ветреный день, мы можем вспомнить о красавицах XVII века, которые сделали это совершенно нормальным жестом, и порадоваться одному из самых практичных изобретений эры Версаля.

Красавица в модном наряде демонстрирует новый стильный аксессуар — карманное зеркальце

Но именно то, что французы использовали зеркала, чтобы принести частичку Версаля в свои дома, действительно доказывало их неспособность без них жить. Это была та самая манера, которую сегодня мы даже не замечаем, проверять, все ли в порядке в костюме, рассматривая себя в зеркале в полный рост, и она стала распространяться за пределы круга придворных. В ту же минуту, как королевский стиль появился в простых частных домах, отражающие действительность пространства стекла стали привычным предметом декора интерьеров. Новая роль зеркал стала сначала заметна при самых роскошных вечеринках, которые когда-либо устраивались в Париже.

В некоторых случаях рабское подражание королевскому стилю являлось правилом — особенно на пышных светских свадьбах XVII века — например, свадьбе герцога де Сен-Симона, известного нам своими весьмы объемными (и весьма язвительными) мемуарами о повседневной жизни в Версале. Свадьба Сен-Симона стала настоящим костром тщеславий. Церемония была проведена 8 апреля 1695 года, в частной часовне тестя жениха, маршала де Лоржа, в полночь — в час, когда темнота служила прекрасным фоном для столь блистательного события. Из детального отчета об этой свадьбе, который можно было найти в апрельском выпуске журнала Донно де Визе, читатели узнали, что «все достойные персоны двора и Парижа» собрались в миниатюрной версии Зеркального зала. Огромные «аркады из зеркал» отражали не только всех красавцев и красоток, но и великолепные сады, которые виднелись сквозь такие же огромные окна, расположенные напротив зеркал, с обязательной перспективой для садов Версаля, «горой Монмартр», видимой издали.

В июне 1704 года барон де Бретей дал великолепный обед в честь герцога Мантуанского. Когда гости вошли в «залу для ужина», сады (также напоминавшие версальские) с апельсиновыми деревьями «вдруг осветились». Герцога посадили напротив двери, которая открывалась на тропинку, ведшую к центру апельсиновой рощи. В тот же момент, как он сел, дверь отворилась, и тропинка вдруг зажглась сотнями огней, обнаружив в конце «гигантскую аркаду света, отраженного в зеркалах, расставленных за столом».

К концу правления Людовика XIV версальская манера развлекать гостей распространилась по всей Европе. 6 июня 1715 года король Польский открыл карнавальный сезон в Варшаве огромным балом. Основное правило версальского стиля было соблюдено в каждой комнате: «Напротив каждой двери были поставлены зеркала, так что украшения были удвоены прекрасной симметрией». Разумеется, все зеркала были приобретены у Французской Королевской мануфактуры.

На рубеже веков Франция была охвачена зеркальным безумием: люди были готовы на все, только бы заполучить одно из этих гигантских зеркал, которые только что начала выпускать Королевская мануфактура по соответствующе гигантской цене. Сен-Симон — очевидно забывший о некотором излишке зеркал на своей собственной свадьбе — исходит сарказом, рассказывая историю графини де Фьеск, которая купила такое зеркало в ту же минуту, как они поступили в продажу в конце 1690-х. «Графиня, — поинтересовались ее друзья, — как же вы приобрели его?» — «О, — ответила она, — у меня был бесполезный кусок земли, на котором всего лишь выращивали пшеницу. Итак, я продала его и получила взамен это сказочное зеркало! Ну разве не удачный поступок? Подумайте только: пшеница или это великолепное зеркало?»

К 1704 году лихорадка перескочила на буржуазию. В своем путеводителе Жермен Брис советует гостям Парижа посмотреть на только что отстроенную усадьбу Жана Тевенена, финансиста, который заработал свое немаленькое состояние обычным для тех лет способом, через некие темные военные субподряды правительству. В ней присутствовала галерея, стоившая хозяину более 200 000 ливров, то есть больше 10 000 000 долларов, и средства большей частью были потрачены на «необыкновенно огромные зеркала, которые являются ее наиболее поразительной чертой».

Тяга французов к огромным зеркалам, несомненно, изменила жизнь тех, кто обитал в Версале, но один из ее аспектов изменил и нашу жизнь. В 1699 году Робер де Кот, в то время один из ведущих архитекторов Версаля, сделал огромный новый шаг в оформлении интерьеров: он повесил зеркало размером 84 на 42 дюйма над камином в последнем королевском дворце Марли. К началу XVIII века де Кот был главным авторитетом среди архитекторов, возводивших тогда роскошнейшие особняки в самом шикарном районе Парижа на тот момент, Фобур-Сен-Жермен. В каждом из этих особняков де Кот развешивал над каминами самые крупные зеркала, какие только возможно, рекламируя таким образом придуманный им тренд и товары Французской Королевской мануфактуры. Репутация де Кота распространилась крайне быстро: вскоре он уже путешествовал по всей Европе, переделывая на новый модный лад резиденции королей и тех, кто желал быть на них похожими. В каждом особняке, где он побывал, де Кот оставлял свою фирменную метку: огромное зеркало над камином. За очень короткое время вышли полдюжины книг по дизайну де Кота и других ведущих архитекторов, таких как Клод Одран, где были представлены гравюры, которые показывали, как именно нужно по-новому оформлять камины; этот стиль быстро окрестили cheminées à la royale, или à la française — королевские камины или французские камины. Поколение французских дизайнеров-трендсеттеров, таким образом, показало еще более широкому кругу публики, как привнести в каждый дом частичку Версаля.

Первые горячие поклонники зеркал сыграли еще одну роль, придумав для них место, которое они и теперь занимают в наших домах. Они стали вешать зеркала друг напротив друга в гостиных модных особняков в Фобур-Сен-Жермен. Вскоре все декораторы приняли на заметку этот трюк и стали использовать зеркала, чтобы расширить пространство, и не только в гостиных, но прежде всего в спальнях — а затем и по всему дому. Каждый раз, когда любой из нас — будь то профессиональный дизайнер интерьеров или простой человек, черпающий вдохновение в сети магазинов «Все для дома», вешает зеркала на видное место в доме или квартире, размещая их группой на стене или просто над камином, — тем самым мы доказываем, что по-прежнему находимся в долгу у Зеркального зала 1682 года и у тех, кто рисковал жизнями и легкими, чтобы сделать все это возможным.