Мы говорим «сокровища короны», и на ум прежде всего приходят сокровища английской короны. В конце XVII века, однако, этой коллекции почти не было. Единственные сокровища короны, которые заслуживали этого имени, единственная поистине великолепная коллекция королевских драгоценностей принадлежала Людовику XIV. Когда в 1643 году он унаследовал трон, Франция обладала запасом драгоценных камней, который можно было назвать достойным. К концу правления монарха, в 1715 году, французские сокровища короны считались величайшим, намного превосходившим все остальные собранием драгоценностей на Западе.
Сегодня мы привычно утверждаем, что бриллианты — это навсегда. Сверкание солитера означает богатство, статус и даже эмоциональную привязанность. Людовик XIV видел романтику бриллиантов несколько по-другому. Он знал, что бриллиант, как никакой другой камень, наиболее эффектно покажет всему миру степень его власти и влияния. Он также видел, что бриллианты могут послужить прекрасным натуральным средством при демонстрации стиля и роскоши, которые он обожал: это был драгоценный, сверкающий камень для блистательного, искрометного правления, шампанское среди драгоценных камней. На великих празднествах в Версале бриллианты искрились, как никогда раньше. И ни один человек не смел украсить себя большим количеством бриллиантов, чем «король-солнце». Эра Версаля была первой эпохой, когда мы поняли всю притягательность бриллиантов: своему нынешнему превосходству среди других драгоценных камней они обязаны роли, созданной для них Людовиком XIV.
«Cartier», «Van Cleef and Arpels», «Chaumet», «Boucheron» — для тех, кто приезжает в Париж сегодня, зрелище этой необычайной концентрации самых известных ювелирных домов вокруг шикарной Вандомской площади может послужить самым главным доказательством роли Парижа как столицы роскоши и шопинга класса люкс. Имя, которым называют себя эти заведения, говорит само за себя. Они joailleries — не путать с более скромными bijouteries. Словари переводят оба эти слова как «ювелиры, торговцы ювелирными изделиями». Без сомнения, «Tiffany» и «Harry Winston» вполне могли бы быть англосакскими joailleries, достойными этого имени. Французский требует двух определений, чтобы отличить joailleries, великих художников ювелирного искусства, от bijoutiers, простых специалистов-умельцев.
Joailleries придумывают дизайн, который революционизирует производство украшений и изменяет способ носить бриллианты; они создают произведения искусства, в отличие от украшений массового сегмента рынка. Более того, joaillier мало заботят металлы, как бы драгоценны они ни были, он (лишь немногие женщины когда-либо играли заметную роль в этом царстве) работает с камнями, самыми лучшими и дорогими, какие только можно вообразить. Великий joaillier проявляет свой талант, придумывая оправу, в которой самые красивые драгоценные камни в мире могут заиграть, показать свой размер и сияние. Joaillerie, то есть изготовление ювелирных изделий, возведенное в ранг искусства, пришло к нам из времен Людовика XIV. В конце XVII века впервые покупка драгоценностей стала неотъемлемой частью незабываемого опыта посещения Парижа. Лучшие ювелиры мира стали думать о Париже как о своем родном доме, как только осознали, что экстравагантная любовь Людовика XIV к бриллиантам навсегда изменила манеру создавать ювелирные изделия и ими наслаждаться.
До Людовика XIV никто не думал о бриллиантах как о своих лучших друзьях. Во Франции во время его правления — и в результате его личного влияния, разумеется, — алмазы из относительно невразумительных камней превратились в то, чем они являются сейчас: самый драгоценный из всех драгоценных камней, наиболее ценный и дорогой подарок. «Король-солнце» показал своей аудитории — которая была, в общем, всем миром, как бриллианты могут стать лучшими друзьями королей и всех, кто может их себе позволить.
До XVII века о бриллиантах вообще думали мало. В некоторых трактатах о драгоценных камнях времен Возрождения они занимали только восемнадцатое место по важности, располагаясь далеко позади рубинов, сапфиров и, разумеется, камня, который в эпоху Возрождения вытеснял все остальные, — жемчуга. Жемчуг был статусным символом эры Ренессанса. Все портреты того времени изображают европейских придворных, желающих выглядеть могущественными или богатыми, в костюмах, сплошь расшитых жемчугом (часто поддельным). На рубеже XVII века любовница Генриха IV, Габриэль д'Эстре, коллекционировала драгоценные камни, но собирала только жемчужины — 3500 жемчужин, если быть точным. Самым известным ювелирным изделием Анны Австрийской, матери Людовика XIV, в начале XVII века было жемчужное ожерелье, в котором она буквально не чаяла души. К концу правления ее сына «Бриллиантовая река» — ожерелье из единственного ряда ограненных камней стало главным «ожерельем дня». «Король-солнце» не ограничивал себя в украшениях, опускаясь до жемчуга только в те дни, когда двор пребывал в трауре. Во все же прочие дни он следил за тем, чтобы и он, и его придворные сверкали всеми бриллиантами, которые могла позволить себе французская казна.
Понадобились два века, начиная с конца XV, и путешествия во все концы света, чтобы бриллианты вытеснили жемчуг как главный объект желания. Когда Колумб отправился в свое первое путешествие, жемчуг возглавлял список вещей, которые Фердинанд и Изабелла желали бы получить, опередив золото, серебро и специи. Только во время своего третьего путешествия в 1498 году Колумб сумел выполнить это пожелание. Обнаружив изобилие устриц, внутри которых находились жемчужины, на берегах залива Пария (в сегодняшней Венесуэле), он спровоцировал жемчужную лихорадку, длившуюся почти 150 лет. Особенно активно жемчуг наводнял европейский рынок в первой половине XVI века: в продаже было столько жемчуга, как никогда раньше или позже. Затем, когда примерно в середине XVII века все известные запасы жемчуга более или менее иссякли, на европейский рынок впервые в значительных количествах стали поступать бриллианты.
До XVIII века буквально все алмазы в Европе происходили из Индии. До того как Васко да Гама открыл прямой путь через море к берегам Индии на заре XVI века, бриллианты из этой страны практически не поступали. И даже после его знаменитого вояжа торговля алмазами шла вяло: все затмила мания жемчуга; бриллианту не везло в смысле идеальных условий рынка для его реализации. В дополнение ко всему первые алмазы, достигавшие Запада, были отнюдь не в лучшем своем виде. Индусы только минимально обрабатывали камни, в бриллиантах они больше ценили размер, чем блеск, и верили, что камни стоит только полировать, только чтобы скрыть их недостатки. На Западе обрабатывать камни стало гораздо легче после изобретения в XV веке вращающегося металлического колеса. До XVII века тем не менее полировальная технология оставалась довольно примитивной: технологии огранки были разработаны только в середине века.
Все факторы, способствовавшие современной популярности бриллиантов, сошлись только в Париже в 1660-х годах: торговец алмазами, готовый отправиться в Индию в поисках самых лучших камней, резчики по камню, достаточно продвинутые технически, чтобы заставить эти камни сверкать, ювелиры, которые осознали потенциал бриллианта, и публика, готовая использовать их в новом качестве. К началу 1660-х помешательство на бриллиантах готово было начаться.
Среди многочисленных ранних описаний путешествий на Восток воспоминания Жан-Батиста Тавернье выделяются из всех остальных. Никакого другого путешественника не влекла в дальние страны такая одержимость драгоценными камнями. Ювелир по профессии, Тавернье не только разбирался в камнях, но был готов отправиться куда угодно, лишь бы купить лучшие из них. Больше всего его привлекали алмазы: ему хотелось увидеть великие коллекции, собранные восточными владыками, посмотреть, как добывают камни и как продают на местных рынках.
Тавернье называл себя «первым европейцем, который открыл путь к копям, к единственному месту на земле, где находят бриллианты». Индийская крепость Голконда (теперь она разрушена) была в то время центром торговли алмазами, и Тавернье посетил все копи в этой области, особенно легендарную копь Коллур, где находили величайшие камни того времени. В его описаниях можно встретить эпические сцены: 60 000 человек в Коллуре, мужчины, женщины и дети, все вместе занимаются рабским трудом, отыскивая алмазы в осадочной породе в русле реки. Он изображает рабочих, которые — как и легионы после них — пытаются спрятать найденные камни, что было нелегко, поскольку все они трудились обнаженными, «за исключением небольшой повязки, скрывающей их срамные части». Одному удалось упрятать камешек в угол глаза; когда его поймали, глаз вырвали вместе с алмазом. Тавернье также описывает камни: он видел самые большие бриллианты в мире, в том числе камень, который весил 900 каратов, прежде чем глупый резчик разделил его на части. (Караты во времена Людовика XIV были немного меньше, чем в наши дни.) Он даже живописует рынок, где продавались бриллианты, все еще известные под общим именем Голконда, причем рынок этот весьма похож на сегодняшний рынок трюфелей на юге Франции. Несколько человек слоняются по площади с небольшими мешочками в карманах, не говоря практически ни слова, но вместо этого царапая что-то на ладонях друг у друга, пока сделка не будет заключена, в то время как стороннему наблюдателю не видно и не понятно практически ничего.
Рассказ Тавернье — это редкая история безупречных взаимоотношений между иностранным путешественником и коренным населением. Индийцы, утверждает он, были неравнодушны к иностранцам, «в особенности к тем, — добавляет он, — кого называли Fringuis (французы)». Он утверждает, что иностранных торговцев, покупавших бриллианты на официальном рынке, никогда не обманывали насчет веса камней, и описывает, как слуги, которым было приказано приглядывать за его приобретениями, защищали его.
А приобретения Тавернье были весьма и весьма значительными. Он пересек Северную Индию с невероятным состоянием «в кармане». С собой он привез значительные запасы золота и работы по эмали, которыми тогда славились европейские золотых дел мастера и которые высоко ценили индийские правители. Там он обменял творения, считавшиеся до этого наилучшими образцами ювелирного искусства, на алмазы, которые с помощью своего суверена и первых королевских ювелиров собирался превратить в общемировую манию.
Тавернье называют отцом современной торговли бриллиантами. Однако чтобы образовалась торговля, необходимы как минимум двое, и Тавернье не завоевал бы свой «титул», если бы не человек, чья страсть к бриллиантам оказалась неутолима.
Тавернье покупал камни весь 1665 и 1666 год. В декабре 1668 года он вернулся во Францию и, не теряя времени, решил получить от своих приобретений доход. К февралю 1669 года Людовик XIV уже купил все, что Тавернье привез из своих путешествий: 44 больших камня и почти 1200 маленьких — однако, говоря о бриллиантах Людовика, следует помнить, что слово «маленький» в данном контексте весьма относительно. У короля никогда не было ничего действительно маленького: средний размер меньших из тех бриллиантов, что он добавил к сокровищам короны, был около 8–12 каратов. Но «большой» означало действительно большой. Самым большим и самым первым камнем, который король купил у Тавернье, был бриллиант голубоватой воды весом 111 каратов, в то время самый большой бриллиант в Европе.
Этот камень, который скоро стал известен как Французский голубой бриллиант, стал знаковым для «короля-солнца». В 1673 году он передал его одному из двух ювелиров, которые считались официальными огранщиками короля, Жану Питу, тот придал ему другую огранку, соответствующую западным вкусам (о чем Тавернье очень сожалел). Камень, таким образом, стал весить всего 69 каратов, но зато приобрел четкую форму, которую некоторые сравнивали с сердцем, и такую яркость, что видевшие его никогда не могли забыть это сверкание. Король выбрал минимальную оправу, всего несколько зубцов, которые позволяли ему повесить камень на ленте на шею. До самого конца его долгого правления Французский голубой бриллиант сиял на всех церемониях, которыми прославился французский двор.
Бриллиант сделался достопримечательностью при дворе и вскоре стал самым знаменитым драгоценным камнем в Европе. Он оставался частью сокровищ короны до 1792 года, когда во время неразберихи Французской революции была похищена большая часть королевских драгоценностей. Камень вновь выплыл на поверхность в Лондоне, в 1812 году, где ювелир по имени Дэниел Элиасон снова огранил его по-новому, чтобы продать: бриллиант в форме сердца стал 45-каратным овалом. К 1839 году бриллиант стал собственностью Генри Филипа Хоупа. С тех пор, известный под именем «Хоуп» («Надежда»), он приобрел славу иного рода — как камень, приносящий несчастье своим владельцам. Передача его из рук в руки закончилась в 1958 году, когда Гарри Уинстон передал его Смитсоновскому институту.
За двадцать лет после его приобретения Голубой бриллиант дважды вырос в цене — доказательство, что Людовик XIV не только прекрасно понимал, как лучше всего нужно огранить именно этот камень, но и осознавал, на каких критериях будет отныне базироваться стоимость драгоценностей. За век до того, как король переделал свой самый знаменитый бриллиант, европейские резчики начали медленно переключаться с огранки, выявляющей глубину камня, на ту, где было наибольшее количество граней, обеспечивающее максимальное сияние. Первая из новых огранок, «роза» (плоское дно и шестнадцать фацетов), была самой любимой у Людовика в начале его правления. К концу XVII века триумфом ювелиров и доказательством их мастерства стала огранка в тридцать два фацета над рундистом и двадцать четыре под ним; она быстро сделалась невероятно модной в Париже, а затем и во всей Европе.
Даже сегодня круглая огранка остается самой популярной: «королю-солнцу» удалось создать действительно впечатляющий бриллиант, именно такой тип сверкающего солитера, который считается идеальным для обручального кольца. Голубой бриллиант долгое время считался первым по-настоящему ограненным бриллиантом, хотя технически это было не так. Но данное заблуждение доказывает, что с самого начала король решил, что максимальный блеск — его главный приоритет. Классические старые огранки были не для него: он хотел, чтобы его камни сверкали и искрились. Следуя примеру своего монарха, придворные кинулись переделывать свои старые бриллианты, чтобы они больше сияли.
Приняв решение заключить огромный бриллиант в самую простую оправу, король тем самым положил начало блистательной истории ювелиров. До XVII века главной считалась оправа. Между величайшими европейскими дворами существовало соперничество в том, кто из золотых дел мастеров представит наиболее тонкую и изысканную работу по металлу. «Король-солнце», предпочитавший ослепительный блеск, пожелал, чтобы ничто не отвлекало внимание от самого камня. Простую оправу будущего бриллианта «Хоуп» можно рассматривать как первый шаг к действительно совершенно незаметным оправам, которые делают сейчас «Cartier» и «Van Cleef and Arpels», когда камни держатся один возле другого без каких бы то ни было видимых зубцов. Для Людовика XIV ювелир впервые стал мастером, который демонстрирует свое мастерство не созданием искусных, привлекающих внимание оправ, но таких, в которых исчезает все, кроме камня.
Это не совпадение, что новая огранка и невидимые оправы были изобретены в одно и то же время и в Париже. Из-за любви «короля-солнца» к бриллиантам во второй половине XVII века Париж стал единственной европейской столицей, где имелись и огранщики, и дизайнеры, способные воплотить последнюю моду в жизнь. (В Лондоне XVIII века был только один огранщик, который мог выполнить круглую огранку.) Местность вокруг Лувра и в минутах ходьбы от Вандомской площади, современного «дома» joaillerie, сделалась, естественно, первым районом, в котором начали селиться joailliers.
Начиная с 1660-х годов и дальше одни только королевские заказы, достаточно расточительные, могли обеспечить ряду самых главных дизайнеров кусок хлеба. По крайней мере двое из них — Франсуа Жозеф Лефевр и Жиль Легаре — обладали достаточным влиянием, чтобы издать альбомы, демонстрирующие дизайн их изделий.
Собрание Легаре 1663 года теперь считается наиболее авторитетным изданием по ювелирному дизайну, когда-либо увидевшим свет. И Легаре был идеальным выразителем новой парижской моды на суперблистающие бриллианты: почти все его изделия требовали бриллиантов по крайней мере с шестнадцатью фацетами (он использовал огранку, известную как taille en seize, прототип сегодняшней круглой), а некоторые камни с тридцатью двумя фацетами. Его коллекция была первой, где не было ни единственного кабошона (камня без граней), как будто чтобы показать всем, что отныне вкус Людовика XIV будет диктовать миру, как должны выглядеть камни. Действительно, конец XVII века ознаменовал начало эпохи, когда мода на ювелирные изделия, равно как и мода на платья, происходила только из Парижа.
Эти французские книги по дизайну в то время представляли собой нечто вроде сегодняшнего рождественского каталога «Нейман Маркус». В предшествующем веке, когда появились первые подобные коллекции гравюр, они создавались исключительно для того, чтобы представить модели для ювелиров и их клиентов. Но с 1660-х годов, хотя изделия из альбомов нещадно копировались, издавали их не для этого, а с целью показать сказочные бриллианты, которые были выставлены на продажу в магазинах Парижа. Альбом творений Лефевра, изданный в 1668 году известным гравером и торговцем Бальтазаром Монкорне, представляет собой один из самых ранних и тщательно спланированных тактик маркетинга в сфере книг по дизайну. На титульном листе альбома сказано, что драгоценности, изображенные здесь, можно купить в «магазине Монкорне на улице Сен-Жак».
В то же самое время Монкорне также рекламировал новую столицу роскоши, Париж, и новый по-парижски роскошный образ жизни. Гравюра номер шесть, например, совмещает очаровательный вид на Нотр-Дам с потрясающей, усыпанной бриллиантами брошью. Гравюра номер девять изображает идиллическую «королевскую охотничью вечеринку» и подборку изящных подвесок, каждая из которых выполнена в форме бриллиантовой капли. Таким образом зрителю предлагается сделать вывод, что, во-первых, бриллианты уместны в любой ситуации, а во-вторых, владелец подвески, приобретенной у Монкорне, обретет вместе с драгоценностью недоступное другим понимание роскошного нового королевского стиля.
Новая ниша на рынке роскоши удовлетворяла страсть Людовика XIV к бриллиантам. И никакой иной дизайнер не обрел так много от этого увлечения монарха, как Пьер ле Тессьер де Монтарси. Он продавал драгоценные камни в магазине возле своего дома и держал мастерскую, где огранщики экспериментировали над числом фацетов в камне. Он воплощал сверкающие фантазии короля в жизнь. Людовик лично отбирал камни и обсуждал огранку и оправы с Монтарси, который потом отливал из воска форму, в которую вставлял камни, и показывал королю, чтобы тот одобрил. Для своего монаршего заказчика Монтарси изготавливал la parure, или гарнитуры подходящих друг к другу украшений, превращая их в произведения искусства. Обычно такие комплекты относительно скромны: например, серьги, ожерелье, брошь и один-два браслета. Но ювелиры «короля-солнца» имели куда более широкие взгляды на этот вопрос: самые знаменитые королевские гарнитуры насчитывали сотни предметов и стоили миллионы ливров — много миллионов долларов.
В 1691 году Луис Альварес Монтарси, торговец алмазами, через руки которого, как говорили, проходили самые прекрасные камни мира, и один из огранщиков, которого король постоянно занимал переделкой своих алмазов в бриллианты, составили, по просьбе Людовика XIV, опись сокровищ короны. Из нее нам известно, сколько именно король потратил на каждый приобретенный им камень и на каждое украшение, а также сколько предметов Монтарси удалось втиснуть в каждый из величайших гарнитуров, которые только можно вообразить. Мы также знаем, как много совместные усилия короля, ювелиров и огранщиков сделали, чтобы поднять статус бриллианта как товара.
Только в 1669 году Людовик потратил поистине королевскую сумму — почти 1 500 000 ливров (около 75 000 000 долларов) на «улов» Тавернье и более 500 000 на второго торговца, только что вернувшегося из Индии, Базу. (Сделка на сумму 24 500 000 долларов, организованная Гарри Уинстоном в 1974 году, считается самой крупной личной сделкой по бриллиантам всех времен. Покупки «короля-солнца» легко опережают «противника».) К 1683 году сокровища короны достигли стоимости более 7 000 000 ливров (более 350 000 000 долларов) — и король покупал все больше камней. В 1685 году он сделал два заказа Монтарси — один на более ста бриллиантовых пуговиц стоимостью более миллиона ливров. И говоря о бриллиантовых пуговицах, я имею в виду не пуговицы, усыпанные бриллиантами, но сделанные из отдельных крупных камней.
Это была часть состояния, наиболее дорогая сердцу короля. В начале 1690-х, когда Людовик XIV издал декрет, предписывающий переплавить великолепную серебряную мебель (все 27 тонн) и золотую посуду, поражавшую посетителей Версаля, на деньги, чтобы заплатить своим войскам, завязшим в бесконечных войнах, он отказался расстаться хотя бы с одним-единственным бриллиантом. К моменту его смерти в 1715 году сокровища короны стоили более 12 000 000 ливров (600 000 000 долларов), что тогда было эквивалентно почти 9000 фунтов чистого золота. В дополнение к Голубому бриллианту в его коллекцию входил бриллиант «Санси» в 55 каратов, самый большой белый бриллиант на Западе, два других бриллианта весом более 40 каратов, два более 30, 16 между 20 и 30, 21 между 15 и 20 каратами и 132 между 5 и 10 каратами; всего почти 6000 бриллиантов, среди них ни одного маленького и почти все куплены Людовиком XIV лично. Опись наглядно демонстрирует, что Людовик XIV сделал сокровища короны собранием почти исключительно одних сказочно прекрасных бриллиантов: у него имелось также около 1500 других драгоценных камней и не менее 500 жемчужин.
Так или иначе, это была инвестиция, от которой король получил огромное удовольствие. Говорят, что никто с тех пор не осмелился насладиться таким чрезмерным обилием бриллиантов, выставлением их напоказ, которое делает понятным, почему во времена правления Людовика ювелирное искусство сместило акценты и главной его целью стало продемонстрировать камень во всей красе. Людовик XIV был первым монархом, который осознал, что бриллиант, как ничто другое, может сказать окружающим, что его владелец — самый богатый и могущественный правитель в мире.
Король начал свои бриллиантовые эксперименты в 1669 году, вскоре после того, как купил все камни Тавернье и Базу. Он придумал для себя величайший и роскошнейший наряд, который когда-либо существовал: современные наблюдатели утверждали, что он был буквально «покрыт» всеми бриллиантами, имевшимися в собственности короля, что означало, что ни одного бриллианта не осталось, чтобы украсить костюм его брата, который был расшит «всего лишь» менее ценными драгоценными камнями и жемчугом. Этот королевский фешен-показ был организован для того, чтобы произвести впечатление на турецкого посла (того самого посла, без визита которого не были бы изобретены парижские кафе). Однако на гостя из Турции, как рассказывали, все это великолепие произвело куда меньший эффект, чем предполагалось. Когда переводчик с нажимом повторил число и размер бриллиантов на королевском наряде, тот в ответ заявил, что на церемонии в его стране королевскую лошадь украшали большим числом камней. (Это замечание было удалено из официального отчета о приеме, помещенном в придворной газете, «La Gazette».)
Но короля недаром называли «королем-солнцем», и, разумеется, негативные замечания не могли остановить его попытки превзойти в роскоши восточных владык (не говоря уже об их лошадях). 19 февраля 1715 года, на последнем дворцовом приеме, который он провел до своей смерти, случившейся позже в этом году, — это был прием в честь персидского посла Мехмет-Риза-Бега, Людовик XIV показал, сколь многому он научился в искусстве демонстрировать бриллианты, и таким образом объявил всему миру, что никто не может успешнее сыграть роль монарха, чем он. Кроме Голубого бриллианта на шее, на сей раз его наряд был усыпан практически всей коллекцией сокровищ короны 12 000 000 ливров стоимостью. Говорят, что костюм был так тяжел, что король поспешил сменить его сразу после торжественного обеда.
На гравюре изображен Людовик XIV в наряде, украшенном 125 бриллиантовыми пуговицами, каждая из которых выточена из цельного алмаза. Совокупный вес камней на королевском платье, подвязках и пряжках туфель превышал 1500 карат — и это повседневный наряд!
В годы правления Людовика XIV сам монарх и его ювелиры проявили крайнюю изобретательность, стараясь отыскать все новые и новые места для бриллиантов на одежде и экипировке мужчины. Короля украшала булавка, сделанная из семи больших камней, самый тяжелый из которых весил 44 карата. Бриллианты были на эфесе его шпаги, на пряжках туфель, даже на пряжках его подвязок. Кроме того, каждый предмет его туалета украшали бриллиантовые пуговицы с обшитыми бриллиантами петлями и бриллиантовыми лучами, исходящими от петель — вверх и вниз по бортам; камни шли вокруг каждого кармана, по рукавам и боковым швам и даже вдоль заднего разреза его сюртука. В 123 пуговицах только верхнего платья короля было бриллиантов по меньшей мере на 1500 каратов… Поскольку одежда Людовика превратилась в своего рода основу для бриллиантов, его персона, должно быть, сияла не менее, чем Зеркальный зал в Версале, где принимали персидского посла. Ни один другой правитель не смог вынести на себе столько каратов, сколько Людовик XIV. Об этом последнем в жизни короля приеме герцог де Сен-Симон писал, что «король едва не лопался от бриллиантов, он сутулился под их тяжестью». Сегодня мы любим выражения типа «брюлики» или «цацки»: они могли быть придуманы не без памяти о Людовике XIV.
Из-за страсти короля к блеску камней бриллианты сияли на одежде конца XVII века как ни в какую другую эпоху. Вкусы короля также включили процесс покупки камней и драгоценностей в практику парижской жизни. И в самом деле — в произведении, которое считается первым современным романом, «Принцессе Клевской» графини де Лафайетт (1678 г.), герой влюбляется в свою будущую жену, когда наблюдает за ней, выбирающей камни в лавке известного ювелира. Сценка свидетельствует также о радикальных изменениях, произошедших в жизни женщин с приходом этой новой всеобщей страсти к предметам роскоши: впервые для молодой дамы благородного происхождения стало допустимо отправиться за покупками лично. Их встреча также показывает, до какой степени королевская мания повлияла на то, что блистающие камни стали восприниматься частью физической привлекательности. Говорят, что во время обедов при свечах в Версале в последние десятилетия века прически дам едва ли не буквально горели от бриллиантов. Мода в то время приветствовала взбитые вверх волосы, в которых можно было спрятать дюжины эгретов, украшений для волос в виде пера, где невидимые оправы давали бриллиантам сверкать во всю мощь. Бриолеты, бриллианты с множеством фацетов, выполненные в виде капли, свисали с каждого локона, словно миниатюрные люстры. При каждом повороте головы сотни каратов отражались в зеркалах, которыми были покрыты стены.
В начале XVII века сокровища английской короны считались богатейшей коллекцией Европы, однако к середине следующего века Франция владела самыми крупными камнями Европы, а английская коллекция столь оскудела, что при коронации Георга II в 1727 году многие из бриллиантов, украшавших его корону, пришлось брать взаймы. Меньше чем за полвека «король-солнце» превратил бриллиант из сравнительно незначительного камня в то, что ювелир XVII века Робер де Берген назвал «истинным солнцем среди драгоценных камней». Французы XVII века возвестили начало того, что спустя всего несколько десятилетий назвали «эпохой бриллиантов», во время которой самые богатые люди во всей Европе сражались за право купить величайшие камни.
Сначала удовольствия новой эры были доступны только очень и очень немногим счастливцам, приглашенным на ослепительные банкеты в Версале. Но прочим, несомненно, тоже хотелось ощутить, каково это — совершить великолепный выход. На новый камень-фаворит был такой огромный спрос, что к концу XVII века появились подделки. В Европе научились делать имитации бриллиантов из горного хрусталя и стекла. Производство подделок неимоверно возросло, когда западная бриллиантовая лихорадка, которую инициировал пример Людовика XIV, быстро истощила индийские алмазные копи. Уже в начале XVIII века они прекратили производство; только в 1730 году, когда камни стали поступать из вновь обнаруженных бразильских копей, бриллиантовая мания вышла на новый старт.
Алмазы принесли удачу человеку, который сделал всю эту манию возможной, Тавернье. Его суверен был настолько доволен его службой, что пожаловал человеку, привезшему в Европу бриллиант «Хоуп», титул. В официальном указе было сказано, что столь высокая честь предоставлялась «Тавернье за услуги, оказанные им государству». Складывается ощущение, будто он преподнес бриллианты в дар короне, а не совершил самую крупную индивидуальную сделку всех времен и народов по продаже алмазов. Позже Тавернье заказал свой роскошный портрет известному придворному художнику Николя де Ларжильеру. В огромном тюрбане и отороченном дорогими мехами платье из сияющей шелковой парчи, Тавернье — западный сон об индийском набобе. Драпировки из богатого бархата и парчи на заднем плане живописно ниспадают на не менее красочный восточный ковер под ногами Тавернье, беззастенчиво демонстрируя состояние, нажитое им торговлей. В этом смысле портрет великолепен, но в то же время и скромен, ибо лишь слегка сияет в той манере, в которой мастера голландского Возрождения изображают богатых купцов, но не сверкает, согласно новому стилю доходчивой демонстрации роскоши, который ввел в моду Людовик XIV. В частности, на Тавернье всего один бриллиантовый перстень, на мизинце, камень-кабошон в индийском вкусе, безо всякой огранки, необходимой для камней на Западе. Этот бриллиант словно бы высказывает его согласие с его коллегой де Бергеном, который считал, что новая французская страсть к огранке разрушает самые прекрасные алмазы во Франции, точно так же как французская любовь к сверканию разрушила мир, который он нашел в Индии.
Туристы, которые прогуливаются сегодня мимо сияющих витрин величайших парижских ювелиров, могут и не догадываться, что эпицентр нынешней торговли самыми роскошными драгоценными гарнитурами, Вандомская площадь, была до революции публично связана с «королем-солнцем». Когда в 1699 году ее открыли, площадь стала олицетворением того Парижа, который развивался вокруг нового центра шопинга высокой моды, улицы Сент-Оноре. В 1699 году, в центре площади, где в 1810 году Наполеон водрузил спиральную колонну, сделанную из пушки, отбитой при битве у Аустерлица, стояла огромная конная статуя Людовика XIV. Тогда площадь и называлась площадью Людовика XIV. Кажется уместным, что человек, который сделал бриллиант тем, чем он является сегодня, и который использовал этот драгоценный камень, чтобы столь блистательно разрекламировать свою собственную королевскую персону, человек, превративший простых ювелиров в великих joailliers, все еще царствует, пусть и незримо, над созданной им индустрией. Как показала история Парижа, великие статуи преходящи, но бриллианты… бриллианты — это действительно навсегда.