— Значит ли это… что я не такая… желанная?

— Нет, — фыркнул я. — Это значит, что мы хотели не торопиться, чтобы ты могла привыкнуть. Укус не означает, что нам нужен секс прямо сейчас.

— Сестра Матильда говорила, что означает.

— А у сестры Матильды была стая? — спросил я.

— Конечно нет. Она монахиня.

— Тогда почему ты ее слушала? — не унимался я. — Я омега в стае, и я даже не спал со своими альфами.

Она сморщила нос, на мгновение выглядя растерянной.

— Ты не… золотая стая, как я. Они говорили, что мне придется делать больше, чтобы компенсировать это.

Она и понятия не имела, что, по всем правилам, мои глаза должны быть золотыми.

Тем не менее, я принял эти слова, понимая, какой долгий путь нам предстоит пройти, прежде чем она исцелится от яда, которым ее кормили… сколько лет?

— Ну. Теперь у тебя есть стая, и правила устанавливаем мы. А не сестра Матильда.

— Я не знаю. — Она звучала неуверенно, нервно теребя мою футболку. — Мне просто кажется, что я проснусь, а вы поймете, что вас обманули.

Я погладил ее по щеке большим пальцем, чувствуя, как внутри закипает ненависть к самой мысли о любом, кто заставлял ее чувствовать себя неполноценной.

— Теперь ты наша, светлячок. И это не изменить.

Она сглотнула.

— Думаешь, Вандл с его особыми глазами мог ошибиться в выборе? — добавил я.

Она нахмурилась, ее глаза на мгновение забегали туда-сюда, но она не ответила. Мои мысли вернулись к ее предыдущим словам.

— Что ты делала во время течек в Монастыре? — спросил я. Мне было интересно, была ли она такой же, как я, накачанной наркотиками столько раз, что первая настоящая течка была бы неконтролируемой.

— Они говорили, что мы должны научиться справляться с этим в одиночку.

— Вы… что? — переспросил я.

— Мы должны были это переждать.

— Без лекарств?

— Это было бы… неправильно… — прошептала она. — Мы должны были осознать цену наших глаз.

В ушах появился странный звон.

— Сколько у тебя было таких течек?

— Пять… сначала они были чаще, но потом стали более редкими…

Я задался вопросом, не травма ли это была…

Господи Иисусе.

Агония, которую это должно было причинить…

Это объясняло, насколько она была изголодавшейся по прикосновениям.

— Твои глаза совершенны, светлячок. — Это все, что я смог выдавить из себя.

Никто никогда не должен был заставлять ее чувствовать, что с ними что-то не так.

Однако сейчас она смотрела в мои, словно пыталась понять, что они значат.

— Знаешь… мои глаза всегда были другими, даже до того, как стали золотыми, — сказала она.

— Правда? — спросил я. У меня было странное предчувствие, что, учитывая ее белоснежные волосы, светлые ресницы и бледную кожу с розовым подтоном, я могу догадываться.

— Раньше они были светло-розовыми. И я не могла… до сих пор не могу долго находиться на солнце.

Я улыбнулся.

— Уверен, розовыми они были не менее прекрасны.

— Я отчасти думаю, что родители прятали меня от инъекции, потому что хотели узнать, какой цвет победит — розовый или золотой. Оказывается, золото бьет все… — Она нахмурилась и замолчала. — А ты… ты сделал инъекцию? Это был твой выбор?

Я постарался сдержать гримасу. Я, как и Вандл, был частью экспериментов до этого. Я мало что помнил, но одно я помнил точно…

— Нет. Не сделал.

Она склонила голову набок.

— И… они не стали золотыми?

Нет. У меня было отчетливое воспоминание о чем-то совершенно ином. Я смотрел на свое собственное бледное лицо в отражении мутного зеркала. Каштановые глаза с багровыми крапинками. Что-то, что закрадывалось внутрь.

Что-то… чего быть не должно.

— Они… всегда были такими.

— О. — То ли это ее удовлетворило, то ли она не хотела допытываться дальше, что было хорошо, потому что это никогда не было тем, во что я хотел бы углубляться.

Я знал, что она сможет исцелиться от того места, откуда пришла, но это не произойдет в одночасье.

Она уже понемногу выходила из своей раковины.

— Ты любишь их? — спросила она после паузы.

— Кого?

— Остальных?

Я почувствовал, как улыбка тронула мои губы. Я знал, почему она спрашивает. Мои отношения со стаей не были обычными, и она только постигала, что значит быть омегой.

— Ага. Конечно, люблю. — Это была правда. Просто это не то, что люди ожидали увидеть, но моя стая была самой важной частью моей жизни — с огромным отрывом.

Она кивнула, обдумывая мои слова.

— Но ты не такой… зависимый, как я?

— Я другой.

— Ты уверен, что это не со мной что-то не так? — спросила она. — Мне кажется, я могла бы быть с кем-то из вас каждую секунду, и меня бы это совершенно не напрягало…

Я улыбнулся.

— Хорошо. — Я уже был так зависим от нее, что было как глоток свежего воздуха услышать, что она чувствует то же самое.

— Но ты уверен, что тебя бы это не напрягало?

Я вздохнул, не очень желая вдаваться в подробности того, чем я отличаюсь от большинства других омег здесь. Между мной и ею.

— С тобой все в порядке. Здесь достаточно омег, чтобы я мог это знать, — сказал я ей. Ее глаза встретились с моими, светясь, как светлячки, в полумраке гнезда. — Но если кто-то говорил тебе, что для омег существуют какие-то правила, они лгали.

— Это… полезно знать.

— Еще бы. — Я знал, чему ее учили.

— Это поэтому ты защищаешь их, как это делал бы альфа?

— Я не знаю… — И это была правда.

— Думаешь, может быть, в этом будет больше смысла, когда мы не будем здесь заперты?

— Как ты думаешь, почему я так упорно борюсь за то, чтобы вытащить нас отсюда, светлячок?

— Потому что ты хочешь снова увидеть природу? — спросила она.

Я поднял бровь, всматриваясь в нее.

— Откуда ты это услышала?

— Я спрашивала Фантома, когда он обнимал меня прошлой ночью. Это то, что тебе нравилось до того, как ты попал сюда? — продолжала она допытываться.

— Не помню, что было до. Как и Карма с Вандлом.

— Хммм… — Она нахмурилась. — Тогда откуда ты знаешь, что именно этого хочешь?

Я фыркнул.

— В спортзале есть фреска. Огромный лес с реками и птицами.

Я редко говорил о мечтах. На самом деле — это было моим правилом.

Эта жизнь в «Анархии» была всем, что я знал. Что там, за ее пределами? Это казалось невозможным.

Неизвестным.

Какая-то часть меня задавалась вопросом, реальны ли вообще эти апелляции — или по ту сторону комнаты ожидания, куда нас вызывали, стоит расстрельная команда, чтобы освободить место для новых альф здесь внизу. Я бы никогда не произнес этого вслух, но знал, что остальные тоже об этом думали: по случайным проблескам сомнений, или холоду, или страху, когда мы поднимали тему возможного побега.

Было трудно не чувствовать себя животными в «Анархии», находящимися во власти безликих людей наверху, решающих нашу судьбу по своей прихоти.

Однако стаям отказывали в апелляции, если они не соответствовали требованиям — были слишком одичавшими для нормальной жизни. Это давало мне надежду, что все это не просто уловка, и мне приходилось за нее цепляться.

Хотя это была мечта, на которую я не мог слишком сильно надеяться, иначе, боюсь, она могла бы развеяться как дым.

Забавно, но я не думаю, что когда-либо озвучивал свои мечты вслух. Наверное, я просто так долго пялился на эти фрески, что остальные сами все поняли.

Но Кресцент выглядела такой обнадеженной. Она была здесь так недолго; возможно, для нее все это не казалось таким уж невозможным.

Может быть, ради нее я мог бы сказать это.

Один раз.

— Было бы здорово увидеть лес, — сказал я.

Возможно, когда-то я его видел. Может быть, до того, как эксперименты украли мои воспоминания.

Иногда, если я достаточно долго смотрел на фреску, я улавливал слабый землистый запах, словно где-то там прятались воспоминания.

Она оглядела остальную часть комнаты.

— Здесь его так мало. Ты здесь уже, сколько, года полтора? — спросила она. Ей было грустно за меня.

Я кивнул. Мы с Вандлом прибыли примерно в одно и то же время, а Фантом и Карма были здесь вдвое дольше, хотя они не находили стаю, пока не появились мы.

Кресцент выглядела заинтригованной.

— Почему вы не помните, что было до?

— Здесь довольно много тех, кто прошел через эксперименты или сети работорговли и ничего не помнит. Вандл — один из них.

Она нахмурилась.

— Что это значит?

— Это значит, что есть люди, которым нравится играть с природой, но им не нравится, когда улики всплывают наружу.

Еще одна причина нервничать из-за нашей апелляции.

Еще одна мысль, которую мне нужно было отогнать.

Она прикусила губу.

— Мир снаружи… Им не должно это сходить с рук. Нас учат, что никто не должен быть выше закона.

— В Монастыре?

— Везде.

— И ты в это веришь?

Она внимательно посмотрела на меня.

— Я так не думаю. Это просто казалось тем, что люди говорят, чтобы почувствовать себя лучше. Вроде как проповеди… — Она замолчала, затем ее щеки порозовели, и она зажала рот рукой. — Я этого не говорила, — пробормотала она приглушенным голосом.

Я усмехнулся, но она выглядела подавленной.

— Не заставляй меня гордиться тобой еще больше, Светлячок.

Она расслабилась при этом прозвище, ее глаза заблестели, встретившись с моими.

Боже, как же сильно я ее любил.

Я взял ее лицо в ладони.

— Ты говорила, причина, по которой тебя сюда отправили, в том, что ты попала в неприятности?

Она кивнула.

— Меня поймали на грехе с сыном Верховного Жреца.

Я вспомнил, как она смотрела на меня ранее, когда рассказывала, что это значило.

— И ты… хотела этого?

— Я эм… — Она замолчала, но я видел правду в ее глазах. — То есть… это я его соблазнила.

— И что это значит?

Она съежилась в моих объятиях.

— Мы все были изголодавшимися по прикосновениям — в Монастыре, я имею в виду, а перед нашими золотыми глазами альфам могло быть трудно устоять. Поэтому, собираясь на службу, мы должны были надевать перчатку и повязку на глаза и ждать, пока кто-нибудь не спустит нас вниз.

Я нахмурился, чувствуя, как по спине пополз холодок.

Они должны были делать… что?

— Обычно приходят не альфы, но пришел сын Верховного Жреца. А потом, когда мы заходили на скамьи, я оступилась и коснулась его. — Она неуверенно взглянула на меня. — Это его спровоцировало. Когда мы вернулись в мою комнату, он потерял контроль. Это была… была моя вина.

Потерял контроль? Я почти зарычал.

— Когда я вернулся в нашу камеру, когда мы только нашли тебя, Карма забрал тебя в душ, обнаружил совпадение запахов и одичал. И все равно я не увидел, чтобы он причинил тебе вред.

Ее губы на мгновение приоткрылись, затем закрылись.

— Я…

— И я думаю, ты сделала больше, чем просто коснулась Кармы… — добавил я.

Она сморщила нос, одарив меня милым, прищуренным взглядом.

— Вообще-то, я его лизнула.

Я попытался сдержать улыбку от ее капризного тона — учитывая довольно неприятную тяжесть этого разговора. Как я и ожидал, крошечная искра в ее глазах, вспыхнувшая при упоминании имени Кармы, угасла всего через несколько секунд.

— Они там другие, — прошептала она, но по тому, как она хмурилась, я видел, что она сама в этом не уверена.

— Слабее? — спросил я.

Она помолчала, и в ее глазах мелькнула крошечная искорка удовлетворения, когда она посмотрела на меня.

— Полагаю, в этом есть смысл.

— И из-за этого они действительно отправили тебя сюда?

— Я развратила их сына. Сам Верховный Жрец привел меня сюда… он был так зол…

Вот это, подумал я, и есть могущественная Церковь. Или секта.

Я почувствовал, как мои пальцы напряглись в ее волосах, и мне пришлось заставить себя расслабиться.

Его сын напал на нее, а затем он бросил ее в «Анархию» в качестве наказания?

— Они знали, что у тебя так скоро течка?

Я мало что помнил из того, что было раньше, но когда меня бросили сюда, это было сделано в порыве страсти. Из-за отсутствия причин продолжать эксперименты надо мной, меня вышвырнули сюда, как использованный мусор.

В случае с Кресцент это была месть.

— Нет… — она осеклась, ее губа задрожала. — Я просто имела в виду… — Внезапно она не смогла встретиться со мной взглядом. — Верховный Жрец вколол мне кое-что, прежде чем посадить меня сюда.

Он… что?

Потребовалось мгновение, чтобы эти слова распутались в моем сознании, а когда это произошло, я чуть не сорвался. Мое сердце бешено колотилось, в венах бушевал шторм ярости.

Он не утихал.

В одно мгновение я видел ее, а в следующее — зрение застилала багровая пелена. Мне казалось, что из груди рвется наружу насилие, требуя выхода…

— Син!

Я моргнул, и мой милый златоглазый светлячок держал меня за щеки, выглядя испуганным.

Это вернуло меня с края пропасти.

— Куда ты провалился? — прошептала она.

— Н-никуда… — Мой голос затих, душа казалась бесконечно далекой от тела.

— Мы не обязаны больше об этом говорить. Я не… Мне не нужно об этом думать, теперь у меня есть вы все.

— Мы можем… Я просто… — Все было неправильно. Мне нужно было это исправить… Я не буду целым, пока не…

— Расскажи мне больше о том, что ты хочешь делать на другой стороне? — попросила она умоляющим взглядом. — Я хочу знать все.

— Нам не обязательно… — Я снова осекся от щипка и моргнул, увидев, что она впилась зубами в мое плечо. Она выглядела раздраженной, когда сверлила меня взглядом.

— Я хочу знать.

Я слабо улыбнулся, пытаясь заземлиться. Я расскажу ей все, что смогу придумать, но ничто из этого не изменит новой реальности.

Яд, просачивающийся в мое сердце. Истинная причина, по которой мы должны были подать апелляцию.

То, что они сделали с Кресцент — еще до того, как спровоцировали ее течку и бросили в тюрьму к одичавшим альфам, — заставляло мой желудок сжиматься.