Бар не открывался до полудня, но я застал бы его там, даже если не договаривался о встрече. Люди, подобные мне и Джону, не живут жизнью белых, которую показывают по телевизору. Мы не ходим в контору по утрам, а по вечерам не возвращаемся домой, чтобы попивать пиво, смотреть очередную серию «Свадебного путешествия».

У нас нет столь упорядоченного времяпрепровождения. Мы вышли из бедноты. Нам суждено было стать поварами, портными, водопроводчиками, электриками. А в случае надобности стать для себя и полицейскими, и адвокатами, потому что городская ратуша не для нас.

Наш рабочий день продолжался до тех пор, пока мы не завершали начатое дело или были не в состоянии больше работать. Но даже если мы добросовестно выполняем свою работу, нам могут не заплатить за нее и не предоставить отпуск в положенный срок. Это не значит ровным счетом ничего.

Я постучался с черного хода. Мне открыл Джон, одетый в рубашку с короткими рукавами и в фартук поверх брюк.

– Привет, Джон.

– Изи.

– В чем дело?

– Хочу, чтобы ты переговорил кое с кем, но сначала мне надо приготовить к обеду острую приправу из перца.

Я пошел вслед за ним в подсобное помещение. Когда-то здесь была просто кладовка для спиртного, теперь здесь стояла двухконфорочная плита и морозильник с дверцей наверху. В проходе, ведущем в бар, помещался кухонный стол. На нем высилась груда нарезанных лука и перца. Джон сгреб все это, бросил в большую сковороду с шипящим арахисовым маслом и принялся помешивать поджаривающиеся овощи.

Я стоял в проходе.

– Крыса заходил сюда?

– Да.

– Он ведет себя как глупец.

Джон прекратил помешивать овощи и обернулся ко мне.

– С тех пор, как ты позвонил мне, Изи, я держу по заряженному пистолету в каждой комнате. Только из-за тебя я не обратился к Джону Тигсу.

Джон Тигс – это когда вы платите, и кто-то погибает.

– Он расспрашивал о том вечере, когда его арестовали, и знает, что я предупредил всех присутствовавших здесь парней, а еще о том, что это ты сообщил мне об этом.

Наконец он подошел ко мне. Из глаз у него катились слезы. Разумеется, это от лука, а не от страха. Джон перестал бояться много лет назад.

Я хотел задать ему один вопрос, но, пока собирался, в заднюю дверь негромко постучали, да не просто так, а, видимо, как было условлено. Три удара, потом два, потом опять три.

Джон открыл, и в помещение быстро вошли трое мужчин, двое были в шляпах. Они огляделись по сторонам, стараясь не встречаться со мной глазами.

– Изи, – произнес самый здоровый из них. – Мэлвин Квик.

Я поздоровался за руку с ним и его двумя приятелями Клинтоном Дэвисом и Малкольмом Ривсом.

– Проходите в бар, – пригласил Джон, провел нас по проходу и стал спешно опускать жалюзи на окнах. Я молчал, невольно задаваясь вопросом, что бы подумал Крыса, находись он около бара и увидев, как вдруг опускаются жалюзи.

Бар Джона размещался в просторном помещении, пол и стены которого были выложены белыми и черными плитками на манер шикарных ресторанов Нового Орлеана. Стойка бара с высокими табуретами от фирмы «Блекстоун», а чуть поодаль – круглые, с пластиковым покрытием, столики для завсегдатаев. Когда-то здесь звучала музыка, но с годами тут стало тише, к полуночи хозяина уже тянуло в постель.

Джон продолжал стоять, а я и те трое сели.

– Эти ребята хотят поговорить с тобой, Изи, – пояснил он. – Не желает ли кто чего-нибудь выпить?

– Мне виски, – попросил косоглазый щуплый Малкольм.

– Мне ржаного виски, – присоединился к нему Клинтон Дэвис – красивый мужчина. У него были узкие, как стрелка, усики, кожа цвета кофе со сливками и черты лица почти как у белых.

Когда-то я знал женщину по имени Корри Дей, которая всегда злилась на себя за то, что всякий раз, когда ей звонил Клинтон, она отправлялась к нему домой. Когда я спрашивал, почему не откажет ему, она смотрела на меня как на ненормального: «Отказать мужчине с такой внешностью?!»

– Мы слышали о Раймонде. – Мэлвин старался не выдать овладевшего им беспокойства. Я невольно подумал о том, что своим телосложением он напоминает Бруно Ингрема, простого поденщика с физиономией величиной с тарелку.

– Да? Тогда почему же все вы – в Лос-Анджелесе – держитесь вместе?

– Мы побаиваемся Крысы, – признался Малкольм.

– Нет, ребята, ничего вы не боитесь. Вы бы удрали в Чикаго или в Мехико, если бы действительно побаивались его.

– Мы не можем удрать, Изи, – возразил Клинтон. – У нас же здесь родичи.

Джон принес выпивку, поставил стаканы на пробковые кружочки.

– Может быть, они у вас и есть, – отозвался я. – Но пусть Раймонд увидит, как вы улепетываете, позабыв о родичах.

Все они были напуганы до смерти. Я пытался не выдавать отвращения к ним. Мне известно чувство страха. И я лучше других знаю, на что способен Крыса. Но я вышел из таких мест, где страх чуть ли не равнозначен смерти. Это самоубийство, смертный грех.

– Чего же вы хотите, мальчики? – заинтересовался я.

Красавец Клинтон выступил от имени всех. Возможно, они посчитали, что он сможет очаровать меня.

– Ну, мы собрали триста долларов. И подумали, что, возможно, ты предложишь Раймонду отступного, а что останется – твое.

Для каждого из них триста долларов равнялись полугодовой оплате за жилье. Именно такую сумму Джон Тигс брал за свои «услуги». Они сказали, что все равно, так или иначе, потратят эти деньги. Убить Крысу не так-то легко, потому что они знали, что я дружу с ним. И хотя я не пользовался репутацией хладнокровного убийцы, они знали, какова может быть моя реакция на убийство Крысы.

– Значит, вы хотите заплатить мне за то, чтобы я избавил вас от участи Бруно?

Они не выразили согласия, но оно было ясно написано на их лицах.

– Сначала мне надо кое-что узнать.

– Что именно? – спросил Малкольм.

– Кто из вас сообщил о нем? Полиция позвонила мне домой, поэтому мне известно и какое поступило сообщение, и кто из вас звонил в полицию.

Мэлвин посмотрел на Малкольма, Клинтон пытливо оглядывал своих друзей.

На глазах Мэлвина выступили слезы.

– Мы не дураки, чтобы совершить такое, мистер Роулинз. Мы действительно были здесь. Ты помнишь. Мы находились здесь все трое. Джон вызвал скорую помощь, а медики позвонили в полицию.

Некоторые утверждают, что могут определить, когда человек лжет. Это глупые люди. Никогда нельзя верить тому, что тебе говорят. Не исключено, что один из этих троих проскользнул в телефонную будку и выдал Крысу. Но я не могу утверждать этого.

– Где ваши деньги? – спросил я.

Мэлвин протянул мне довольно толстую пачку в основном мелких банкнот.

– Двести восемьдесят семь долларов, – констатировал он.

– Мне послышалось, вы сказали «триста».

– Вот еще. – Джон нажал на кнопку кассы и передал мне еще одну купюру.

Принимая ее, я переступал какую-то черту в своей жизни. До этого момента я просто использовал мои таланты, чтобы обмениваться услугами с соседями и друзьями. Редко брал с них деньги, особенно с близких друзей типа Джона. Да, я переступал черту порядочности, которую считал одной из главных добродетелей.

Я вынул из пачки семь долларовых бумажек и отдал их Джону. Торжественное выражение его лица отражало значимость данной сделки.

Я покашлял, прочищая горло.

– Ладно! Теперь слушайте! Мне, мальчики, нужна неделя, а вы на это время должны затаиться. Не появляйтесь дома или на работе, не встречайтесь с подружками, и чтобы ноги вашей здесь не было. Не ездите в машинах, не заходите в магазины, где вас знают. Если есть возможность убраться из города – уезжайте. А лучше и вовсе из штата.

Крыса начнет стрелять, как только увидит вас. Он перебьет вас. Он не станет окликать вас по имени, не станет спрашивать, кто из вас сделал это. Вы не сможете поговорить с ним, договориться или убедить его в чем-то. Поэтому нахлобучивайте пониже на лоб свои шляпы и валите отсюда. Позвоните Джону через неделю. Он сообщит, все ли в порядке.

– Но я хотел бы… – начал Малкольм.

Я прервал его:

– Нечего разглагольствовать, братишка. Я сказал все, что тебе полагается знать. Не послушаешься – считай, что ты мертвец. Сделаешь, как я говорю, – появится некоторый шанс. А теперь дуйте отсюда.

Все трое взглянули на Джона, но не нашли у него сочувствия. И не потому, что эти типы были нам отвратительны. А потому, что мы столкнулись с серьезными трудностями и обезумели от страха.

Вскоре они ушли, поблагодарив меня и Джона, бормоча что-то невнятное и пожимая нам руки. Симпатичный Клинтон не хотел отпускать мою руку, глядя на меня с мольбой. Я отвел взгляд, было стыдно за него.

– Когда ты видел Раймонда в последний раз? – обратился я к Джону, когда они ушли.

– Два дня назад.

– И он их действительно разыскивает, да?

Джон кивнул.

– Тогда зачем ты пригласил их сюда, зная, что он станет искать их здесь?

– Это – мое заведение, Изи Роулинз. Кого хочу, того и приглашаю. И никто мне не запретит действовать по собственному разумению.

Джон исчез за дверьми, ведущими в кухню.

Я последовал за ним.

– Интересовался ли Раймонд девушкой по имени Сью?

Я подумал о молодых людях, которые недавно мне приснились.

Джон вынимал из морозильника розовый бумажный пакет с кусками мяса для тушения.

– Сью Фримен? Племянницей преподобного Роуэла?

– У нее есть ухажер по имени Альфред?

– Было дело. Но они порвали, и она вышла замуж за Теодора Микса.

– Ты видел ее в тот вечер, когда застрелили Бруно?

Джон посмотрел мне прямо в глаза.

– Почему ты спрашиваешь об этом?

– Думаю, они могли оказаться в проулке и видели, как Крыса убил Бруно. Возможно, они что-то знают.

Беседовать с Джоном лицом к лицу – занятие не из приятных. Он был несколько старше меня и походил на бизона. Крупный и сильный от природы человек. Его черное лицо напоминало суровый лик африканского идола, вырезанного из черного дерева.

– Почему ты об этом спрашиваешь, Изи? Как ты собираешься поступить со Сью?

– Доверься мне. Идет?

Джон не запротестовал, и я истолковал это как согласие.

– Итак, видел ли ты ее или Альфреда в тот вечер, когда застрелили Бруно?

Джон прошел на кухню и вывалил мясо на сковороду. Потом вернулся.

– Да, да. Видел их обоих. На улице. Они, как всегда, скандалили.

– В какое время?

– Это допрос? Ты сейчас выступаешь в роли полицейского?

– Это было примерно в то время, когда все произошло?

Еле заметный кивок Джона – как пуля, попавшая в мозг.