Дорога на север была монотонной и скучной. Бесконечные вереницы одноэтажных домов изредка перемежались зданиями учреждений и пальмовыми деревьями. Воздух пропитан густым туманом, почему все вокруг кажется подернутым серой дымкой, и только у самой кромки горизонт окрашен в янтарный цвет. Вдыхая глубоко, я чувствовал острую боль в легких. Мне предстояло позаботиться еще об одном, прежде чем я займусь делом Сола Линкса.

Для Лос-Анджелеса характерна разновидность местности и отсутствие каких-либо специфических особенностей. Здесь всем найдется место. Правда, полиция может арестовать вас за неосторожный переход улицы или за то, что вы утратили контроль над собой и в подпитии начали куражиться. Но если вам надо спрятаться от властей и законов, лучшего места, чем Лос-Анджелес, не найти. В планировке города никакой логики. А народу – тьма-тьмущая. Сезонные сельхозрабочие, девушки, мечтающие об артистической карьере, мексиканцы и страховые агенты – все устремлялись сюда в надежде вкусить вожделенных плодов денежного древа и через несколько лет вернуться домой богатым человеком. Но деньги ускользали у них между пальцев, а легкая жизнь тянула на дно.

В Лос-Анджелесе я подъехал к старой автобусной станции, припарковался на противоположной стороне улицы и заглушил мотор. В машине было жарко, хотя и терпимо.

«Солнце способно испепелить меня», – радостно подумал я и даже закурил сигарету, чтобы взбодриться.

Выкурив «Кэмел», я откинулся за рулем и на мгновение закрыл глаза.

Независимо от того, куда стремился увлечь меня мой разум, душа возвращалась назад, в проулок за баром Джона.

Бруно, свалившийся у двери мясной лавки, затих. Из груди продолжала сочиться кровь, в горле у него булькало. Из одной ноздри то надувался, то опадал кровавый пузырь. Кровь текла по проулку к моим босым ногам. Я не хотел выпачкать ноги, запятнать себя кровью убитого.

Потом опять появился Крыса. Он шагнул прямо в кровавую лужу и наклонился, чтобы лучше разглядеть Бруно. Мгновение прислушивался к прерывистому дыханию, потом вытащил из-за пояса пистолет и нацелил его в глаз Бруно. Таким же манером несколько лет назад он убил Джоппи Шега.

Прогремел выстрел, и я, вздрогнув, проснулся. На другой стороне улицы распахнулись стеклянные двери автовокзала, и оттуда вышел Раймонд Александер – Крыса, одетый точно так же, как в тот злополучный день, когда убил Бруно Ингрема, в тот же серебристый костюм и серые полуботинки. Та же темно-дымчатая рубашка и шляпа с узкими полями. На большинство людей тюрьма накладывает неизгладимый отпечаток, они выходят оттуда совсем другими. Но Крыса не из их числа. Он сохранил бы безукоризненный вкус и выглядел модно даже после пятидесятилетней отсидки.

Единственная перемена в его внешности, насколько я мог заметить на расстоянии, состояла в том, что теперь у него были тоненькие, словно нарисованные карандашом, усики. Однако иногда Крыса их сбривал.

– Эй! – Я помахал из окна машины.

В руках у него была потрепанная зеленая сумка. Почти пустая. В тюрьме не дают подарков, во всяком случае, таких, которые хотелось бы взять с собой.

Невероятно возбужденный, он вскочил на переднее сиденье.

– Изи, дай мне твой пистолет.

– Что?

– Пара мужиков в автобусе, мать их, стали задираться. Они насмехались надо мной, Изи.

Я мог бы образумить любого другого человека, даже самого отпетого убийцу. Я мог бы сказать, что на вокзале полно полицейских, и они снова засадят его в тюрьму. Но Крысу не образумишь. Он, как язычник, должен был отметить свое освобождение кровопусканием.

– Прости, старик, – сказал я, подумав об обрезе в моем багажнике. – Я с собой ничего не взял.

– Ты разгуливаешь без пушки?

– А зачем она мне нужна?

– Если тебе понадобится кого-то пришить, вот зачем.

Я умолк и стал заводить мотор.

Прежде чем я возобновил беседу, несколько минут мы ехали молча.

– Как идут дела, Раймонд? – спросил я для начала.

– А как ты думаешь? Они запихнули меня в камеру, как хряка с оравой других поросят. Заставили носить форменную одежду. Есть всякое дерьмо. И каждый сукин сын там считал, что может соваться ко мне, потому что я небольшого роста.

Я представил себе тяжелые последствия подобных заблуждений его сокамерников. Крыса был невелик ростом. Я мог бы схватить его и отбросить на несколько метров от себя. Но он – убийца. Если ему выпадал шанс выколоть вам глаз или перерезать сухожилие, он, не задумываясь, делал это.

Он рассказал мне однажды, что шериф на востоке штата Техас задержал его за бродяжничество.

– Ты слышал когда-нибудь такую чушь! – воскликнул Крыса. – Бродяжничество! Я объяснил ему, что ищу работу!

Но шериф скрутил ему руки за спиной, надел наручники и отвел в каталажку. Вечером, когда в участке никого не было, шериф пришел к нему в камеру.

– Он собирался прибить меня, – продолжал Крыса. – Сбивал с ног, поднимал и бил снова. Я понимал, что должен что-то придумать, поэтому, когда он саданул меня первый раз, я сделал вид, что потерял сознание. – Крыса закатил глаза, как при обмороке, и упал ничком прямо на улице.

Я подхватил его, желая поднять, но он укусил меня! Укусил как раз в большую мышцу плеча.

Крыса обвил руками мою шею и захихикал в самое ухо.

– Ха-ха-ха. То же самое я проделал с ним, старина. Он наклонился и слегка схватил меня. Но у меня выработан рефлекс. Я не стал кусать его за руку. Ни-ни. – Крыса показал свои здоровые зубы. – Я вонзил зубы ему в горло.

Он перегрыз горло шерифу и забрал у него ключи. Я мысленно представил себе, как он подходит к раковине и смывает кровь с лица и одежды. Об этом он мне ничего не рассказывал, но я знаю Крысу лучше, чем мог бы знать брата, которого у меня не было. Он был для меня больше чем друг – он был моим спасителем. А меня приходилось спасать не один раз.

И он был темной личностью, более темной просто невозможно себе представить.

– Я собираюсь кое-кого убить, Изи, – заявил он.

– Кого же?

– Пока не знаю. Но мне известно, что кто-то донес на меня копам, кто-то, кто был в баре у Джона, когда я пришил Бруно. Он поплатится за эту подлость.

В тот день после убийства Бруно Ингрема полицейские поджидали Раймонда у него дома. Вот почему сейчас на нем была та же самая одежда. Им было известно, кто убил, и они устроили засаду в его доме. У него обнаружили и пистолет убийцы. Ясно, что его подставили. Кстати, если бы он узнал, что я стоял в дверях и все видел, то, скорее всего, жертвой стал бы я.

– Кого же ты собираешься убивать, если не знаешь точно, кто это сделал? Ты же не знаешь, верно?

– Не знаю. Но я помню, кто был в баре. Ты и Джон, и трое других: Малкольм Ривз, Клинтон Дэвис и Мелвин Квик. – Он, словно в трансе, перечислил фамилии.

– Но каким образом ты узнаешь, кто именно это сделал?

– Если не узнаю, порешу всех троих. Так или иначе, я доберусь до того, кто это сделал.

* * *

Бывшая жена Крысы Этта-Маэ жила в городе Комптон в небольшом белом домике, окруженном лимонной рощицей. Этот одноэтажный домик стоял на высоком фундаменте, выложенном в форме шахматной доски зелеными сланцевыми плитами. Просторный неухоженный двор зарос высокой травой, над которой возвышалась верхушка проржавевшей горки, напоминавшей Этте о детских годах их сына Лемарка. Посередине двора росла дикая яблоня, покрывшаяся голубовато-белым грибком. Вокруг гибнущего дерева был разбит огород, на котором зрели баклажаны, ломкая фасоль и мясистые помидоры. Этта любила, чтобы в доме было красиво и уютно, но не гнушалась и черной работой. Еще подростком, когда ей едва исполнилось шестнадцать лет, она ухаживала за прикованной к постели бабушкой так долго, что несчастная старушка возненавидела ее.

Этта-Маэ находилась во дворе, когда мы подъехали к ее одинокому домику.

Я всегда был рад случаю повидаться с ней. Роден наверняка пригласил бы ее позировать, если бы сам был негром и жил в южных штатах. Она была по-мужски крупная и сильная и в то же время женственная – необычайно женственная. Лицо ее, хотя и не красивое, было очаровательным. Ее внешность и осанку вполне можно назвать благородными.

Сейчас на ней было простое домашнее ситцевое платье.

– Изи, – приветливо сказала она, когда мы с Крысой подошли к забору, но я чувствовал, что все ее внимание сосредоточено на нем.

– Эй, Этта. Дом выглядит отлично. Ты что, покрасила его?

– Я начну возвращать тебе долг, как только получу закладные за дом, – сообщила она, обращаясь ко мне.

Я кивнул. Меня это мало волновало. Одна из причин моего банкротства заключалась в том, что я раздавал деньги друзьям, у которых их было меньше, чем у меня. Это своеобразная страховка для бедняка: давай, когда ты при бедняках, и надейся, что они этого не забудут и вернут тебе долг, когда сам окажешься в нужде.

– Эй, Этта! – опять окликнул ее Крыса. Его ухмылка походила на сдерживаемую улыбку.

– Что?

Если бы они только знали, что сейчас я готов провалиться сквозь землю. Крыса, распрямляя плечи, тщился казаться более стройным, расплывался в улыбке. И тут я впервые заметил, что Раймонд стареет. Это было заметно по паутине морщинок вокруг глаз, которые особенно отчетливо выделялись, когда он ухмылялся.

В отличие от него Этта не проявляла своих чувств. Но ее молчаливость и торжественность свидетельствовали лишь о том, что она всю жизнь думала только об этом человеке. Он глубоко запал ей в сердце. Крыса однажды поведал мне, что его привлекало в Этте. Как он тогда выразился: «Она – страстная женщина». Я видел сейчас, как в ней бурлит эта страсть.

Трудно представить, что произошло бы, если бы дверь дома вдруг не отворилась.

– Ламарк. – Этта не отрывала взгляда от Крысы.

Он хохотнул и воскликнул:

– Ламарк!

Я обернулся и увидел, как по лестнице спускается скромный юноша в зеленой фермерской одежде. Он унаследовал от матери широкую кость и цвет кожи. Юноша выглядел угрюмым, молча поклонился, когда подошел к нам. Но Раймонд, словно не замечая скованности Ламарка, порывисто обнял его за шею и громко произнес:

– Я скучал по тебе, сын. Тосковал.

Не выпуская парня из объятий, он повернул его лицом ко мне и объявил:

– Это мой сын.

И в этом нетрудно было убедиться, видя их рядом. В глазах Ламарка светилась нежность, свойственная детям. Крыса был лишен возможности видеть, как растет сын.

Этта дотронулась до моей руки:

– Останься на ужин, детка.

– Нет, Этта. У меня дела. Да и вообще, вам лучше побыть втроем.

Она не стала меня уговаривать. Я пожал руку Ламарку. Ему исполнилось двенадцать, и он хотел, чтобы с ним обращались как со взрослым.

Я уже почти подошел к своей машине, когда Крыса завопил:

– Изи!

И побежал ко мне. На его лице сияла широкая улыбка.

– Спасибо, старина. Знаешь, я ожесточился там. Там пытаются принизить нашего брата.

Я улыбнулся.

– Ничего, старина. Мы же друзья, верно?

– Да, конечно. – Серые тусклые глаза Крысы стали холодными, хотя он и продолжал улыбаться.

«У Джона» – гласила вывеска.

– Эй, привет, – бросил я.

– Изи.

Я знал Джона уже больше двадцати пяти лет, еще с Техаса от «говори потише» до законного владения баром в Лос-Анджелесе.

– Крысы нет.

– Да?

– Он разыскивает людей, которые были здесь в тот вечер. Думает, один из них указал на него. Тут находились трое.

– Мелвин, Квик, – начал было я, но он прервал меня:

– Я знаю, кто тут был, Изи.

– Ну, может быть, ты шепнешь им, чтобы залегли где-нибудь на время.

– Ага.

– А я тем временем попытаюсь утрясти все это.

– Лучше, если кто-то что-то предпримет. Я не хочу попасть в беду из-за Крысы.

Мы оба знали, что Крыса не успокоится просто потому, что те трое от него спрячутся.