Я проснулся в холодном поту. Бруно полулежал с открытыми глазами, прислонившись к двери мясной лавки. Он просил меня о помощи, а я ничем не мог ему помочь. Не мог покинуть укрытие за дверью. Он прерывисто дышал и произносил мое имя. Его смерть, как ни одна другая, произвела на меня неизгладимое впечатление. И тем не менее я не мог приблизиться к нему, а значит, и столкнуться с Крысой. Не мог.

Я высадил Физер возле школы на Бернсайде и поехал дальше. Сон не шел у меня из головы, да и предстоящая работа тоже не радовала, поэтому я решил заняться кое-какими собственными делами. А если удастся достать некоторую сумму денег, не придется искать человека, которому принадлежит найденный мною зуб.

Недалеко от Креншоу и Санта-Барбары я увидел здание из бетонных блоков с огромным рекламным щитом на крыше двенадцати футов высоты, сорока футов ширины и, по-видимому, предназначенный для более крупного сооружения. На желтом фоне красными буквами было написано: «Недвижимость эсквайер инкорпоретед».

Офис фирмы размещался в одной-единственной комнате с голым бетонным полом. Вся меблировка состояла из четырех металлических столбов, расставленных симметрично – по одному у середины каждой стены. Рени Стюарт сидела напротив двери. Ее сестра Кловис Макдональд – в дальнем конце комнаты.

– Что вам угодно? – спросила Рени так, словно никогда в жизни не видела меня.

Ее золотистые волосы были уложены локонами, кожа совершенно черная, а губы и нос, как ни странно, совсем как у белых. Худенькая Рени выглядела несчастной. Ее красные ногти имели неопрятный вид, темно-синее платье настолько прозрачное, что, если смотреть издали, можно было подумать, что она голая.

– Я хочу поговорить с Кловис.

Кловис прекрасно все слышала, но Рени вдруг вскочила.

– Я узнаю, свободна ли она.

Зад у Рени был абсолютно плоский, но она так им вертела, будто и впрямь было чем похвастать. Вихляющей походкой она подошла к столу Кловис и уперлась в него обеими руками так, словно, того и гляди, рухнет ниц от изнеможения.

– К тебе посетитель, – донеслось до моих ушей. И она жестом указала на меня.

Потом вернулась к своему столу, села и небрежно взглянула на меня снизу вверх.

– Можете пройти. – С этими словами она сняла трубку и стала набирать номер.

Кловис не поднялась поздороваться со мной. Даже не протянула руку.

– Здравствуйте, мистер Роулинз.

– Здравствуйте, Кло, – в свою очередь, поприветствовал я. – Вы планируете поставить здесь перегородку?

– Что?

– По крайней мере, Рени ведет себя так, будто не видит вас. Я решил, что вы заранее отрабатываете способ общения, когда все будет разделено перегородками.

Кловис не присуще чувство юмора – суровая жизнь не располагает к веселью. Невысокая полная женщина, с кожей цвета начищенной до блеска бронзы, уставилась на меня, как боксер, который только что нанес противнику удар в челюсть и ждет, когда тот рухнет к его ногам. Ее густые, как у мужчин, брови сходились на переносице, будто она зла на весь мир.

– Чем могу быть вам полезна, мистер Роулинз?

– Я пришел узнать, когда мы сможем переехать на Фридом-Плаза? Вы знаете, что у меня негусто с деньгами.

Кловис уставилась на меня так, словно я – не член этого инвестиционного консорциума, а бездомный бродяга.

Она приехала из Далласа, штат Техас, и после насильственной смерти Джерри Редда по кличке Зажимщик поселилась в Лос-Анджелесе. Мне никогда не доводилось бывать в этом штате. Похоже, Джерри пытался силой навязать свои симпатии к младшей сестре Кловис – Антуанетте. Однако Кловис убедила его отказаться от этой затеи с помощью двадцатидюймовой трубы, которую принесла с собой в сумке. Через три дня Джерри скончался, и, хотя судья квалифицировал ее действия как самозащиту, родня Редда жаждала смерти. Через двадцать пять минут после объявления решения судьи Кловис уже катила на автобусе в Лос-Анджелес. Это произошло в 1955 году.

Она приехала в Лос-Анджелес с шестьюдесятью пятью долларами в кармане, сняла комнату на Сто третьей улице и устроилась официанткой в закусочной без названия, которую облюбовали мы с Мофассом, моим жадным до денег агентом по недвижимости. Кловис всегда была подчеркнуто любезна с нами, но особенно лебезила перед Мофассом, ведь он был босс, во всяком случае, так она считала. Мне нравилось делать вид, что домовладелец – Мофасс, а я всего лишь состою у него на службе. Таким образом, я получал денежки, а жалобами досаждали ему. И люди относились ко мне по-доброму, потому что я им просто нравился. Никто не пытался меня умаслить, то ли дело Мофасс. Кловис, бывало, с таким усердием намазывала ему хлеб маслом.

У него уже тогда были проблемы со здоровьем, он разбух до целых двухсот тридцати фунтов и страдал одышкой. В конце концов ему пришлось-таки расстаться с сигаретами, хотя эмфизема уже опутала густой сетью его легкие. Даже тогда он дышал с присвистом, похожим на звуки, издаваемые дрессированными дельфинами в Тихоокеанском парке.

Однажды Мофасс пожаловался, что домашней едой может насладиться разве что у Кло. В то время он снимал комнату на Спрюс, в противоположной от Кло стороне города. Она заявила, что ей доставит удовольствие иногда привозить ему на дом еду собственного приготовления.

– Солидные люди вроде вас не должны питаться консервами, а только домашней едой. Прямо с пылу с жару, – пояснила она, наклонившись над столом так низко, что в щелку между грудей виднелся ее живот.

Частое дыхание Мофасса сделалось прерывистым, я подумал, что он сейчас отдаст концы. Не прошло и трех месяцев, как они стали жить вместе, а еще через полгода с небольшим на свет появилась фирма «Недвижимость эсквайер», и Кловис развернула активный бизнес в Южном Лос-Анджелесе.

Казалось, она создана для занятия недвижимостью. Она уговорила группу рабочих среднего достатка инвестировать свои деньги в жилые дома. Приобретенной собственностью управляли они с Мофассом. Потом она занялась сделками с более состоятельными белыми домовладельцами, внушая белым клиентам, что более выгодно разместить их инвестиции в черных кварталах, поскольку у нее там глубокие корни и тамошние жители полностью ей доверяют.

За три года «Фридом траст» – группа негритянских инвесторов, интересы котороых представляла фирма «Недвижимость эсквайер», – приобрела двенадцать зданий, а еще двадцать – независимые белые хозяева при посредничестве Кловис.

«Эсквайер» в какой-то степени все еще представляла и мои интересы, но Кловис это явно не доставляло удовольствия. Даже узнав, что собственность принадлежит мне, а не Мофассу, она продолжала относиться ко мне не иначе как к человеку, состоящему на службе у Мофасса.

– На Фридом-Плаза переезжать нельзя, – сообщила она.

– Простите, не понял.

– Нашу лицензию заморозили. Запретили там что-либо делать.

– А юристы на что?

Кловис скривила губы в кислой улыбке.

– Адвокат тут ничего сделать не сможет. У властей имеется постановление на этот счет. Мэрия решила построить на этом месте очистительную систему. – Говоря это, Кловис перебирала бумаги, всем своим видом желая дать понять, что слишком занята, чтобы тратить время на обсуждение уже решенных вопросов.

– Но ведь мы в свое время получили соответствующую лицензию, и отменять ее не имеют права. Не так ли?

«Фридом траст», когда Кловис затеяла его, показался мне делом стоящим. Все, к чему она прикасалась, превращалось в деньги. Я подкинул ей идею, вызвавшую у нее снисходительную улыбку.

Я владел солидной собственностью в Комптоне, и у меня была возможность приумножить ее. На средства «Фридом траста» Кловис купила облюбованный мною участок, а потом мы сообща разработали план строительства торгового центра под названием «Фридом-Плаза» с магазинами самообслуживания, хозтоваров и электроники. Кроме того, дюжину мелких лавок, принадлежащих чернокожим.

Мы подготовили техническую документацию, получили все необходимые разрешения. Я основательно влез в долги, чтобы оплатить свою долю проекта, ибо знал: чтобы заработать что-то, необходимо потратиться. Все казалось прекрасным до сегодняшнего утра. Дело продвигалось медленно, и это очень меня огорчало. Но мне и в голову не могло прийти, что лицензию аннулируют.

– Что будет с нашей собственностью, если они настоят на своем?

– Городские власти запретят наше строительство и возместят нам стоимость земли по ценам, существующим в данный момент.

– Но мы основательно потратились на разработку технической документации, налоги и поборы, – резонно заметил я. – Стоимость земли не покроет и половины израсходованных средств.

– Никто нас не заставлял рисковать, мистер Роулинз, – отрезала Кловис, словно речь шла о десятидолларовой ставке у Джорджетты. – Мы обязаны были раскошелиться на техническую документацию, на гонорар адвокату и административные расходы.

– Административные расходы? Вы считаете, что я должен платить вам за то, что по вашей вине пропали мои деньги?

– Вы владеете недвижимостью, мистер Роулинз. Если продадите парочку домов, сможете не только возместить долг фирме, но еще и останетесь с наличными.

– Что-о?! – Я подался вперед и в тот же момент услышал, как у меня за спиной отворилась дверь, а потом и тяжелую поступь нескольких мужчин. Мне не надо было оборачиваться, я и без того знал, что это были Тирон, Клавелл, Гровер и Фиттс – младшие братья Кловис. И догадался, что Рени звонила именно им. Они являлись на помощь по первому зову Кловис. Все четверо.

– Вы слышали, что я сказала, мистер Роулинз.

У меня зазвенело в ушах. Духота, царившая в комнате, обернулась ненавистью к ее обитателям.

– Я буду говорить об этом с Мофассом.

– Мофасс тут ни при чем, мистер Роулинз. Этой фирмой руковожу я. Со мной и будете разговаривать.

Я резко вскочил, опрокинув стул. Повернулся и, минуя четверку здоровых мужиков, направился к двери.

Горячий воздух Санта-Аны ударил мне в лицо, будто я наткнулся на стенку. Струйки пота стекали по ногам. Я подошел к багажнику своего «понтиака» 1956 года выпуска, где лежал обрез Тупоголового. Вогнал в стволы еще по два патрона. Двумя выстрелами можно ранить всех, кто находится в комнате. После этого они заговорят по-другому. Я решил прихватить с собой коробку с патронами на случай, если придется перезарядить ружье. Но когда доставал ее из-за запасного колеса, обнаружил завалившуюся туда пищащую резиновую куколку Физер, которую она искала две недели. Бедняжка даже плакала о ней по ночам, мол, куколке страшно одной, и никто ее не покормит. Я представил, как обрадуется моей находке Физер, и мгновенно забыл о своем гневе.

– Роулинз. – Самодовольный голос принадлежал Фиттсу. Он стоял у капота машины.

Я выглянул из-за открытой дверцы багажника и любезно отозвался:

– Да?

– Просто хочу предупредить – отстань от моей сестры. И это не простая угроза, мать твою.

Фиттс был молод и достаточно силен. Но как ни старался нагнать на себя зверский вид, в моих глазах выглядел всего лишь ребенком.

Я положил ружье на место и захлопнул багажник.

– Тебе нет нужды беспокоиться обо мне. Если и беспокоиться кому-то, так это мне.

Фиттс не нашелся с ответом.

Я обошел мужчину с лицом ребенка и сел на водительское место. Фиттс пристально смотрел на меня через открытое окно дверцы. Лицо его выражало смущение. Он проследил за тем, как я выезжаю. Тем временем вышли его братья. Вместе они напоминали стаю волков или собак.

Я просто устал, размышляя об этом парне. Он не имеет ни малейшего представления о том, что происходит в мире. Он молод и силен, у него есть братья, с которыми он может вот так просто целыми днями слоняться без дела. И у него есть сестра, которая заботится о нем.

Я бы мог прикончить его. Запросто. Однажды кто-нибудь его непременно пришьет. Как Крыса пришил Бруно.

Я готов был убить и Кловис, но для этого не было оснований. Сам виноват. Она не виновата. Я прикоснулся к дверному молотку белого человека, и меня схватили за руку, вот и все. В детстве меня учили никогда не садиться в чужие сани. Я, осел, не усвоил этого урока. Теперь приходится расплачиваться за собственную глупость.

В глубине души я сознавал, что в этом мире невозможно стать честным бизнесменом. Мой удел – работать, работать с утра до вечера. Именно так я и работаю с самого детства. Чего только не делал за свою жизнь! Подметал улицы, был садовником, посыльным в универмаге. Брался за любую черную работу. Мне хотелось добиться успеха любым способом. Даже насильственным.

К счастью, склонность к насилию во мне не укоренилась. Всякий раз, вспоминая об этом, так и вижу мысленным взором Бруно и Крысу. А я вновь удивляюсь тому, как легко к нам приходит смерть.

В Техасе и Луизиане стрельба, поножовщина, драки в порядке вещей. Там безоружный человек может задушить вас голыми руками. Женщины умирают при родах, мужчины тонут, вылавливая бревна или выполняя непозволительную для людей работу. На каждом шагу сифилис, пневмония и туберкулез.

А потом грянула Вторая мировая война. Люди гибли миллионами. И в собственных домах, и на пустынных заснеженных просторах. В Европе построили гигантские фабрики смерти. В Европе заставляли копать могилу самому себе перед тем, как пустить тебе пулю в затылок.

В отдельные дни, находясь в Европе, я видел больше мертвых, чем живых. В одном польском городе наткнулся на ров размером шесть на шесть, который был почти целиком заполнен трупами младенцев, не проживших на свете и года.

Но все это время я лелеял надежду. Надежду на то, что придет время, когда я обрету место, где смерть больше не будет преследовать меня. Я не думал, конечно, что люди когда-нибудь перестанут умирать. Смерть неизбежна. Но не такая бессмысленная смерть, когда люди гробят друг друга от скуки или из-за придуманных ими детских игр.

Когда погиб Бруно, я осознал, что всегда жил в обстановке насилия и безумия, сталкивался с этим на каждом шагу. Читал на невинном лице Фиттса и в болезненном взгляде Тупоголового. И даже ощущал в себе самом. Мой гнев искал выхода, и, чтобы сдержаться, я крепче сжимал кулаки.

Но он нарастал со страшной силой.