Помню, я проснулся посреди ночи. Во сколько, не знаю, но было темно, хоть глаз выколи. В горле пересохло. Захотелось встать, выпить воды, но сон одолевал так, что я снова залез под футон и опять уснул.
Через какое-то время проснулся уже окончательно. Через маленькое оконце струился бледный солнечный свет. Часы показывали начало девятого. Я находился на чердаке старого дома усадьбы Футигами. Сначала мне не показалось это странным.
И только спускаясь по лестнице в туалет, я подумал: «Стоп!» Какое сегодня число? Должно быть третье января. Вчера, значит, было второе. Вечером второго мы должны были вернуться домой. Мать, братья и я. Ну да, конечно! Ёсио посадил меня в машину. Я тут же уснул, и как мы приехали домой, не помню. Но второе января в любом случае кончилось.
Значит, я должен был проснуться не в усадьбе Футигами, а в нашем доме. Как же я оказался в старом доме, на чердаке? Мало того, вместо обычной одежды, в которую я переоделся перед отъездом, на мне снова был красный тренировочный костюм. Это могло означать только одно…
– Куда-то пропала красная бумага для оригами, – раздался из кухни голос деда, когда я спустился с чердака. И надо сказать, я ожидал услышать нечто подобное. – Куда она подевалась? Ведь точно была. А теперь красной нет. Остальная есть, а красной нет.
– Вы что-то из нее делали? – Это была тетка Котоно. Она приложила ладонь к щеке и наклонила голову. Так же, как вчера… Или лучше сказать, в день оригинальной версии. – Вчера вечером, имею в виду.
– Да ничего я не делал. Сегодня собирался. – Я будто просматривал записанную на видео телепрограмму. Ага! Теперь он должен повернуться к Киёко. Точно, повернулся! – Не могла бы ты сходить в канцтовары? Тут за углом. Там есть бумага.
– Но ведь Новый год, господин. Все магазины три дня закрыты.
– Ах да. Точно.
– А другой цвет не подойдет?
– Да бог с ней. Займусь этим потом.
Я скользнул обратно на чердак. Нет сомнений: включилась моя особенность – открылась дыра во времени. Теперь сегодня, второе января, повторится восемь раз.
А это значит… Я сразу же представил, что будет дальше. Сначала я пойду наверх досыпать, потом около полудня – в столовую, встречу там деда, и мы с ним вмажем саке со всеми вытекающими последствиями.
Вот этого как раз мне совсем не хотелось. Я помрачнел, вспомнив рвотный кошмар, который пришлось пережить на первом круге. У меня не было ни малейшего желания проходить через эту пытку еще семь раз кряду.
Тогда что делать? Было два варианта. Я мог просидеть здесь до вечера, когда за мной придет Ёсио. Но это означало просидеть целый день с пустым желудком. Если такая перспектива не устраивает, можно больше не спать и пойти завтракать.
Подумав, я остановил свой выбор на втором варианте. Подождал до девяти, потом спустился с чердака. В кухне старого дома уже никого не было. Я вышел в коридор, который вел в главный дом.
В первоначальной версии дня в коридоре я столкнулся с Томори. Но тогда это произошло в полдень. Ее появление в коридоре было запрограммировано на это время. Естественно, что в начале десятого ее там не оказалось. Как, впрочем, и вообще никого.
Я чувствовал разочарование. Ведь если изменить версию первого дня и все оставшиеся круги пройти по скорректированному «маршруту», в финале окажется, что нашего разговора с Томори не было. Все, что мы говорили друг другу, будет стерто из ее памяти. Конечно, исключение из «анналов истории» какого-то случайного разговора – не бог весть какая потеря, но все равно жаль. Потому что, признавшись ей в своих чувствах, я сказал правду. Каким бы незначительным ни был наш разговор, пусть даже Томори быстро вычеркнула его из памяти и из моей дыры во времени, для меня он все равно останется драгоценным воспоминанием.
Однако мне совершенно не хотелось снова напиваться до рвоты. Нельзя ли каким-то образом воспроизвести только встречу и разговор с Томори, а сцену с дедом пропустить? Но из своего опыта я знал, что в дыре феномен повторения работает так, чтобы на последующих кругах события были максимально приближены к первоначальной версии. Возможно, существует некий сдерживающий фактор, не позволяющий возможной будущей реальности слишком далеко отклоняться от реальности фактической. Так или иначе, если я не хочу столкнуться с дедом, днем лучше держаться подальше от главного дома. Конечно, было бы здорово успеть переговорить с Томори и вернуться в старый дом, но если я все-таки встречу деда, дело точно кончится пьянкой, как произошло в оригинальной версии. Нет, надо действовать осторожно. И ради этого, к сожалению, придется пожертвовать коротким разговором с Томори.
Я решил пройти в главный дом и позавтракать в столовой. По времени деда там быть не могло, но меня преследовало ощущение, что он вот-вот появится. Давясь, я проглотил завтрак и вышел из столовой. Все! Теперь надо просто не приближаться к главному дому до самого вечера.
Но чем занять себя все это время? Чердак – самое подходящее место, чтобы покемарить, но сидеть здесь полсуток – удовольствие ниже среднего. Задохнуться можно. Что касается деда, то нет никаких гарантий, что он не появится в старом доме в один прекрасный момент. По «графику» первого дня сейчас дед должен спать. Затем, около полудня, ему предстоит беседа с адвокатом Мунакатой, после чего он должен появиться в столовой, где не будет никого (в оригинальной же версии он застал там меня). Велика вероятность, что есть в скучном одиночестве дед не пожелает и отправится в старый дом на поиски компании. В первый день действия дыры он втянул меня в пьянку, этот факт сам по себе доказывал, что он видел во мне человека, с которым можно говорить свободно. Если я спрячусь на чердаке и дед придет туда, бежать будет некуда.
Куда податься? В банкетный зал? В библиотеку? Там дед еще скорее меня обнаружит. Надо избежать с ним встречи сегодня. Иначе произойдут те же обильные возлияния, что на первом круге.
Прикидывая и так и сяк, я направился во внутренний дворик; там находилась пристройка, где мы переодевались в тренировочные костюмы. Изначально она предназначалась для гостей, чтобы было где прилечь и соснуть часок-другой. Я открыл дверь. Застеленная татами комната была пуста.
Удовлетворенно посмеиваясь, я открыл раздвижной шкаф, чтобы достать футон, и вдруг услышал во дворе звук шагов. Кто-то подходил к пристройке. Уж не дед ли? – подумал я и нырнул в шкаф. Не успел задвинуть дверцу, как дверь в пристройку отворилась.
Прижавшись в темноте щекой к футону, я затаил дыхание и тут услышал голоса. Мужчина и женщина. По голосу я понял: это не дед, и успокоился, но вылезать из шкафа было уже поздно. Отодвинув фусума[20] на пару сантиметров, заглянул в комнату.
– Ну не здесь же, – послышался кокетливый женский голос. Руна! – Вдруг кто-нибудь войдет.
– Кто сюда войдет в такую рань? – У меня челюсть отвисла. Это же Фудзитака!
– Только не здесь.
В шкафу стояла духота. В голове плыл розовый туман. Сквозь узкую щель много не разглядишь, однако и так было ясно, что происходит. Руна, хоть и говорила, что это место ее не устраивает, тем не менее, похоже, не имела ничего против. Они стали лапать друг друга, послышалась возня и горячее пыхтение. Я почти ничего не видел, но и без того догадывался, чем они занимаются. Раздались громкие смачные поцелуи.
– Перестань! Не здесь. Не хочу здесь.
– Да ладно тебе.
– Все. Хватит. Мы не за этим сюда пришли, а поговорить.
Фудзитака недовольно хмыкнул.
– Да не дуйся ты, – продолжала Руна. – Потерпи до дома. Впереди праздничные дни. Я к тебе приеду. Стирки, поди, набралось…
– Ладно. Ты лучше скажи: что у тебя с Ёсио? Прям дружба, если посмотреть.
– О! Кто-то у нас ревнует, я смотрю.
– Почему бы и нет. У него язык хорошо подвешен. Кого хочешь уболтает.
– Мне языкастые не нравятся. – Чмок! Звук был такой, будто от керамической плитки оторвали здоровенную присоску. Опять целуются, что ли? – Все, натягивай штаны. Будь хорошим мальчиком.
– Понятно. Слушай…
– Что такое?
– Я подумал: а что так тихо? Куда они?..
– Что? А-а… Вот ты про что. Где-то обронила одну, ну а вторая зачем… – Я их не видел – ни выражения лиц, ни жестов – и понятия не имел, о чем они говорили. – Ладно, есть вещи поважнее.
– Это какие же? Что может быть важнее… – Руна неприлично хихикнула. Видно, Фудзитака опять стал распускать руки. – …Чем это?
– А то ты не знаешь. Я про будущее Edge Up и дедово наследство.
– Разве поезд не ушел? – Настроение Фудзитаки сразу испортилось, и беззаботный тон куда-то делся, в его голосе слышались насмешливые нотки. Ну что тут скажешь? Теперь я слышал настоящего Фудзитаку. – Что мы можем сделать? Скорее всего, он уже все решил. Так что остается только вымыть шею и ждать, что он сегодня объявит.
– В том-то и дело, что он еще ничего не решил.
– Почему ты так думаешь?
– Дед еще не написал завещание.
Я был немного удивлен: откуда у Руны такая информация? На оригинальном круге (первого второго января) дед рассказал мне о завещании после обеда. А на втором круге (второго второго января) Руна уже все знала утром. Где она это услышала? Я воспринимал свою двоюродную сестру как легкомысленную вертихвостку и, похоже, недооценил.
И тут меня словно кто-то толкнул в бок. А ведь Фудзитака странную вещь сказал. Вот! «Остается только вымыть шею и ждать, что он сегодня объявит». То есть дед объявит своего преемника. Это имеется в виду? Но разве он не заявил на новогоднем ужине, что завещание будет оглашено после его смерти? Именно так и было. Тогда о чем говорит Фудзитака?
– Правда? Дед в самом деле еще не написал?
– Похоже, он не знает, кого выбрать.
– Странно. У меня ощущение, что он особо голову над этим ломать не собирается.
А для меня другое было странно: парочка говорила так, будто у них интимная связь. Судя по слащавому тону Руны, она крепко запала на Фудзитаку. Удивительное дело! Я всегда считал брата бирюком, мрачным от природы. И вдруг такое…
– Так или иначе, это наш шанс.
– Шанс? На что?
– На то, чтобы дед передумал.
– Передумал? Это как?
– А вот так, Фу-тян: мы сообщим деду, что женимся и хотим унаследовать его фамилию.
Фу-тян? Кличка как у собачки. Фу-тян. Чтобы не расхохотаться, мне пришлось уткнуться лицом в футон.
– Думаю, так будет лучше для всех. Если мы оба будем принадлежать к дому Футигами, у наших мамаш больше не будет поводов ссориться.
– Но разве дед не заявлял, что может назначить преемником Цутию? Или эту… помощницу Котоно?
– Глупости! Он называл их имена, только чтобы мамаш позлить. Мол, не будет по-вашему, и все тут. Просто захотел отомстить за старые обиды. А когда дойдет до дела, дед наверняка предпочтет чужаку кого-то из своих. Человеческая натура – она такая. Это ж понимать надо.
– Может, ты и права.
– Конечно права. Дед их просто использует – Цутию и эту… Томори. Внушает им, что они могут унаследовать Edge Up, а потом – раз! – игра окончена, все свободны. Им можно только посочувствовать. Недаром говорят: кровь гуще воды.
– Думаешь?
– Можешь не сомневаться. Так что нам лучше поторопиться и убедить деда, пока он завещание не написал. Тогда не только мы с тобой, все будут счастливы. Понимаешь?
Руна убедила Фудзитаку. Поначалу тот что-то невнятно бормотал в знак согласия, но тут вдруг с воодушевлением заявил: «О'кей! Твоя правда. Пошли скорее» и стал подталкивать Руну к двери. Если они поженятся, она будет из Фудзитаки веревки вить.
Убедившись, что они ушли, я выполз из шкафа. Я собирался проваляться здесь до вечера, но охватившее Фудзитаку волнение частично передалось мне, так что про сон я и думать забыл. Каким бы взрослым я ни казался людям, мне все-таки всего шестнадцать, и сцена, невольным свидетелем которой я стал, возбудила меня. Комната, казалось, все еще была наполнена любовным жаром. Чтобы впустить свежий воздух, я открыл окно.
За окном был внутренний дворик, по которому проходила галерея, соединявшая главное здание со старым домом. В комнату сразу хлынул холодный воздух, я тут же закрыл окно, но продолжал смотреть через стекло.
Не сводя с дворика рассеянного взгляда, я сидел на полу, обхватив колени руками, и уже чуть не начал подремывать. Вдруг в поле зрения мелькнула чья-то тень. Я быстро протер глаза и снова поглядел в окно. Дед! Оглядываясь по сторонам, он шел по галерее к старому дому. В руке у него была большая бутылка саке.
То есть все шло по «графику», определенному на первом, оригинальном, круге: дед поспал, встретился с адвокатом и собрался укрыться на чердаке, чтобы его никто не доставал с выпивкой, за исключением одного небольшого обстоятельства – меня в свое дело ему втянуть не удалось.
Дед скрылся в старом доме. Он пройдет через кухню, поднимется на чердак и какое-то время будет там. Может, тогда перейти в главный дом? Пока я раздумывал над этим, в галерее опять появились люди.
Фудзитака и Руна. Похоже, они пошли за дедом, чтобы уговорить его согласиться с идеей, которую только что обсуждали. Судя по излучавшим оптимизм, беззаботным улыбающимся лицам, они были уверены, что у них все получится.
Я решил еще немного понаблюдать за галереей. Ничто не мешало мне вернуться в главный дом и устроиться в зале или приемной. Но в то же время очень хотелось узнать, как подействует на деда задуманный парочкой план. В зависимости от того, через сколько времени они появятся обратно и какое выражение будет на их лицах, можно будет определить, насколько сработал их замысел.
Через какое-то время – сколько прошло, не знаю, часов ни в пристройке, ни у меня не было, может, минут пять или десять, в галерее кто-то показался и направился к главному дому.
Это была Руна. Одна. С беспокойством оглядываясь по сторонам, она быстро скрылась в доме. А где же Фудзитака?
Через несколько минут Руна появилась вновь. Лицо ее я разглядеть не успел, внимание привлек предмет, который она держала в руках. Ваза, а в ней цветы с лепестками, похожими на кусочки теста для гёдза. Мотыльковые орхидеи. Должно быть, те самые, что Томори купила и подарила тетке Котоно вчера (в настоящее вчера), первого января. С того времени я их больше не видел; тетка сказала, что поставит их у себя в комнате. Почему цветы оказались у Руны? Дед приказал принести? Ничего другого в голову не приходило. Но зачем они ему понадобились?
Руна зашла в старый дом, тут же вышла обратно и скрылась в новом доме. В руках у нее ничего не было.
Через несколько минут появился Фудзитака и исчез в новом доме. Тоже с пустыми руками.
Покачав головой, я встал с татами. Вышел из пристройки и направился к главному дому, пытаясь уложить в голове, что же я только что увидел. В оригинальной версии второго января, когда мы выпивали с дедом, мне показалось, что на лестнице нас кто-то подслушивает. Не иначе, Фудзитака и Руна. Хотели поговорить на чердаке с дедом, но, обнаружив, что он не один, решили отложить свой план. Но сейчас, на втором круге, меня там не было, и у них появилась возможность попробовать «обработать» деда.
Есть вопросы: как прошел их разговор? И какое отношение к попытке Руны и Фудзитаки убедить деда имеют мотыльковые орхидеи тетки Котоно? Чтобы получить на них ответы, лучше всего спросить самого деда, но стоит мне подняться на чердак, как дед примется меня уговаривать с ним выпить, поэтому я решил дождаться, пока он вернется в главный дом.
Я почему-то проголодался, и ноги сами понесли меня в столовую. Там я обнаружил Ёсио и Маи. Они сидели за столом и обедали. Больше никого в столовой не оказалось.
– О! Кютаро! – сказал Ёсио, ловко облизывая губы, к которым прилипло несколько рисинок. – Как ты после вчерашнего? Голова не болит?
Ага! Все правильно: вчера (я имею в виду настоящее вчера, то есть первое января) я ведь тоже изрядно выпил.
– Да ничего, – ответил я, наливая себя чаю и делая глоток.
– А мы тут сидим болтаем, – продолжал Ёсио, благодушно кивая Маи. У него есть замечательная черта: он с любым человеком может легко установить контакт. – Как думаете, кого дедуля в завещание вставит?
Увидев, что Маи не собирается ничего говорить, я промямлил:
– Ну… я не знаю.
– Прикольный ответ. Тебе что, неинтересно?
– Почему? Интересно, конечно.
– Как думаешь, он сейчас пишет?
– Сейчас? А разве уже не написал?
– Я слышал, что нет еще. Видно, никак решить не может, кого выбрать.
– Но… – Я был поражен. Похоже, я недооценил не только Руну с Фудзитакой. – Откуда узнал?
– Это не я. Руна сказала. Да, Маи-тян?
На лице Маи я прочитал смешение чувств – казалось, она одновременно и рада тому, что Ёсио решил приударить за ней, и вроде как стыдится этого. Ее словно охватила странная тревога, она боялась, что чрезмерное проявление эмоций может быть принято за мечты о любви, поэтому лишь пожала плечами.
Я не знал, что думать. Как мне представлялось, Фудзитака был единственный, с кем Руна поделилась сверхсекретной информацией о том, что дед еще не написал завещание. Но я ошибся. Она рассказала об этом и Ёсио, и Маи, причем этим двум, похоже, раньше, чем Фудзитаке.
Ёсио открыл было рот, чтобы что-то сказать, но его опередил донесшийся до столовой странный, ни на что не похожий звук. Сначала это был низкий, почти звериный вой, который перерос в визгливые неразборчивые подвывания, напоминающие скрип пенопласта по стеклу.
Мы выбежали в коридор, чтобы узнать, что случилось. Нам навстречу на четвереньках, почти по-собачьи, быстро приближалась скрюченная женская фигура в зеленом тренировочном костюме. Она напомнила мне опрокинутую даруму[21], которой кто-то придал ускорение, как следует наподдав ногой. Тетка Харуна! Волосы ее были всклокочены, изо рта вырывалось хриплое дыхание. Это она издавала звуки, которые мы сначала приняли за звериный вой.
– Ч-что случилось, мама?! – С лица встревоженной Маи исчезла обычная маска безразличия. Она стала похожа на ребенка, уронившего на землю мороженое. – Что?! В чем дело, в конце концов?!
– У-у-у… – Изо рта тетки Харуны вырывались нечленораздельные звуки, никак не складывавшиеся в слова. Из-за воплей она словно лишилась голоса. – А-а-а…
– Ты можешь сказать, что произошло, мама?!
Маи привыкла постоянно видеть на лице матери саркастическую улыбку. Теперь от нее не осталось и следа, это еще больше сбивало с толку. Рот и глаза тетки сделались круглыми, как луна. Маи тряхнула ее, при этом лицо у нее было такое, как будто она вот-вот разрыдается.
– Да скажи ты наконец! Что стряслось?!
На шум сбежались Цутия, Томори, наша мать, тетка Котоно и Киёко, но Харуна по-прежнему не могла ничего произнести. Вместо этого она отчаянно махала рукой себе за спину, туда, откуда явилась. То есть в сторону галереи, которая вела в старый дом.
«Там же дед!» – мелькнуло в голове, и я метнулся в галерею. За мной бросился Ёсио, за ним – все остальные.
Пролетев через кухню, я стал подниматься по лестнице. Она была такая крутая, что я сбился с дыхания. Когда до чердака оставалось всего несколько ступенек, резко остановился. В пазу одной из ступенек лежал маленький, цилиндрической формы предмет, похожий на личную печатку. Из-за своего бледно-охряного цвета он оставался почти невидимым на фоне деревянных ступенек. Я заметил его чисто случайно. Быстро подобрав цилиндрик, отворил дверь на чердак.
Дед лежал на футоне лицом вниз в такой позе, будто пытался задержать кого-то спасавшегося от него бегством, – левая рука подвернута под живот, правая – вцепилась в соломенный мат. Рядом валялась большая бутылка из-под саке. Перед тем как она опрокинулась, в ней, похоже, оставалось немного содержимого – на татами проступило темноватое пятно.
Сохранившиеся на затылке редкие седые волосы, торчавшие как пучки сахарной ваты, были будто выпачканы бордовой краской. Возле головы, закрывая лицо, валялась медная цветочная ваза. По татами разбросаны десяток выпавших из нее мотыльковых орхидей, сезон которых еще не наступил.
Я непроизвольно оглянулся, ища глазами Фудзитаку и Руну. Они стояли на лестнице самыми последними и смотрели наверх.
Должно быть, деда ударили по голове этой вазой… Наверняка так подумал не только я. Однако никто даже не дернулся. Ни мать, ни Фудзитака, ни Ёсио, ни тетка Котоно, ни Киёко, ни тетка Харуна, ни Маи, ни Руна. Даже Цутия и Томори словно застыли перед лицом случившегося. Все просто толпились в дверях, затаив дыхание.
Сколько мы так простояли? Наконец я сделал шаг и вошел в чердачную комнату. Получилось это самопроизвольно. Наверное, потому, что, когда я приезжал в отчий дом, меня всегда селили на чердаке, и мною двигало странное чувство долга. Так или иначе, никто не пытался меня остановить, и я опустился на колени возле деда.
Взял его за запястье. Почувствовал, будто прикоснулся к куску подсохшей ветчины. Пульс отсутствовал. Мертв. Это было понятно, как только я увидел деда лежащим на полу. Тем не менее, окончательно убедившись в его смерти, я испытал потрясение. Нет, не потрясение, а скорее замешательство. Это слово, пожалуй, точнее передает мои ощущения.
Я обернулся на мать и братьев, стоявших в дверях и смотревших на меня и на мертвого деда. Я понятия не имел о том, что говорят и делают в таких ситуациях. Выражение лица у меня в этот момент, по-видимому, было довольно идиотское, однако никто не смеялся. Все стояли с пустыми, без эмоций, лицами, как бы стертыми. Я же, наоборот, глядел на них и чувствовал, что во мне поднимается истерический смех. Дело в том, что все, за исключением Киёко, обрядились в разноцветные тренировочные костюмы, к которым прилагались особые теплые безрукавки. В данной ситуации их наряды выглядели в высшей степени комично, если не сказать гротескно.
Первой опомнилась Томори-сан. Она словно уловила мое бессловесное послание, повернулась на пятках и громко затопала вниз по лестнице. Видимо, побежала звонить в полицию.
Предпринятый Томори маневр словно снял с людей заклятие, и все дружно вздохнули. Потом мать и обе тетки как по сигналу разыграли трагическую сцену. «Отец! Отец! О нет! Как это случилось! Какой кошмар!» И всё в таком духе. Последовали рыдания и завывания, которые, видимо, должны были компенсировать то время, какое они пребывали в онемении.
– Эй-эй! Не делай этого! – Ёсио с трудом удержал мать, которая собиралась вцепиться в тело деда. – Не трогай!
– Ни к чему не прикасайся, – резко одернула свою мать и Руна. Ее глаза покраснели от волнения, от свойственного ей выражения безразличия и беспечности, которое иногда раздражало, не осталось и следа. Вид у Руны был такой грозный, что все остальные невольно умолкли. – Мы должны оставить все как есть на месте преступления, пока не приедет полиция. Неужели непонятно?
– Что ты такое говоришь?
Не могу сказать, кто прокричал эти слова – мать или тетка Харуна. Тесный чердак превратился в юдоль горьких стенаний и воплей отчаяния.
– Неужели вы не видите? – отчаянно пытался достучаться до присутствующих Ёсио. Даже в такую минуту на лице брата было выражение радости от того, что он может поддержать Руну. И хотя я и понимал, что сейчас не время для таких чувств, мне по-житейски было жаль Ёсио, не знавшего, что сердце Руны уже принадлежит Фудзитаке. – Посмотрите на него. Просто взгляните. Его же убили.
«Убили…» Одно это слово, произнесенное Ёсио, опять заставило всех замереть. «Убили… – говорили их испуганные глаза. – Как убили?! Почему?! Как такое совершенно невероятное событие могло произойти с нами?! Не может быть! Мы же добропорядочные граждане! И вдруг убийство! Невероятно!»
Убийство… У меня, однако, это слово вызвало шок совсем не в том смысле, как у других членов нашего семейства. Такого не могло быть. Не должно было случиться. Нет нужды говорить, что все дело в моей особенности, в дырах во времени. Сегодняшний день – необычный. Это второе второе января. Иными словами, второй круг после первоначального.
В оригинальной версии дня никаких ужасных событий и этого убийства не произошло. Это неоспоримый факт. Как же на втором круге, который в принципе должен повторять оригинальный, могло произойти такое непредвиденное событие? Это невозможно. Такого не могло быть. И тем не менее это случилось. Свидетельство тому у меня перед глазами. Дед мертв, в этом не может быть сомнений. Что же происходит?
Мысли в беспорядке крутились в моей голове, когда наши взгляды с Руной случайно встретились. Но она, похоже, этого не заметила, потому что почти не сводила с тела деда испуганных глаз.
Даже в такой момент я смог заметить, что у Руны из ушей исчезли сережки. Когда она их сняла? А ведь она их никогда не снимала, даже когда приходилось переодеваться в нелепый наряд – желтый тренировочный костюм и синюю безрукавку.
Погруженный в свои мысли, я вдруг вспомнил про предмет, зажатый в руке. Похожий на печатку бледно-охряный цилиндрик…
– Руна! – окликнул я девушку, непроизвольно протягивая ее сережку. – Вот.
Наверное, я никогда не забуду ее выражения в тот момент. Кожа на лице напряглась так, будто того и гляди порвется и исторгнет нечто скрывающееся под ней. Какая-то особенная гримаса, от которой равно можно было ожидать поток слез или вспышку ярости. Если какая-то из этих эмоций, не важно какая, вырвется на поверхность, Руна после этой вспышки вряд ли сможет когда-либо вернуться к нормальной жизни. Об этом говорила острая душевная боль, ощущавшаяся в воздухе.
– Я заглянул в пристройку и вот, нашел, – быстро соврал я, находясь под впечатлением от выражения ее лица. – На татами валялась.
Руна, должно быть, почувствовала огромное облегчение. Напряжение ее отпустило, сестра мельком взглянула на лежавшего на полу деда, и мне показалось, что она вот-вот расхохочется.
– Ага! Спасибо! – Она быстро выхватила из моей руки сережку.
Руна запаниковала, подумав, что обронила сережку на чердаке. Ведь там произошло убийство. И если бы принадлежащую ей вещь обнаружили там, где ее не должно быть, на Руну могло бы пасть подозрение.
Однако сережка лежала не в комнате, а за дверью, на лестнице. Я вдруг столкнулся с серьезным вопросом: когда Руна могла обронить свою сережку?
Вот что говорили Фудзитака и Руна в пристройке, когда я сидел в шкафу: «Я подумал: а что так тихо? Куда они?..» «Где-то обронила одну, ну а вторая зачем…» Руна имела в виду сережку. Стало понятно, о чем речь: Фудзитака, не увидев в ушах Руны сережек, к позвякиванию которых привык, спросил, куда они делись. Та ответила, что одну потеряла, а вторую сняла.
Это понятно. Но когда она обронила сережку на лестнице? Руна и Фудзитака зашли в пристройку, у них состоялся разговор. Во сколько, точно не скажу, не было часов. Я пришел в столовую позавтракать в девять, потом спрятался в шкафу и стал их подслушивать. Выходит, около десяти.
Значит, Руна была в старом доме до десяти. Чтобы не запутаться, я решил зафиксировать последовательность событий:
1) Настоящее вчера – первое января. Весь новогодний ужин Руна просидела в сережках. После одиннадцати часов я отправился на чердак отдыхать.
2) Второе января – первоначальный круг.
3) Второе января – второй круг.
Итак, 2) и 3) – это один и тот же день, просто повторенный. Руна могла потерять сережку между одиннадцатью вечера первого января и десятью утра второго. Здравый смысл подсказывает, что она обнаружила потерю на временном отрезке 2). И ее разговор в пристройке с Фудзитакой – когда он спросил, куда делись ее сережки, а она ответила, что, обронив одну, сняла вторую, – все равно бы состоялся на этом круге, независимо от того, подслушивал я его, сидя в шкафу, или нет.
Это значит… Когда я пришел к такому логическому заключению, меня посетило странное чувство. А ведь может статься, что вовсе не Руна подслушивала на лестнице нас с дедом, когда мы с ним выпивали первого второго января. Нет, может, это была и Руна, но в любом случае обронить сережку она в тот момент не могла. Потому что наша с дедом тусовка происходила уже после полудня. А Руна потеряла одну сережку и сняла оставшуюся утром того дня. Не могла же она второй раз ее потерять еще и днем. Это невозможно с точки зрения логики.
Даже если Руна вместе с Фудзитакой действительно ходили на чердак первого второго января, желая поговорить с дедом, и отказались от своего плана, потому что с дедом был я, она все равно не могла тогда потерять сережку. Это случилось гораздо раньше. То же самое произошло на втором круге: сережка пропала до того, как Руна и Фудзитака появились в пристройке.
Но в таком случае возникал еще один естественный вопрос. Руна могла обронить сережку только между одиннадцатью вечера первого января и десятью утра второго января. Что ей понадобилось в этот временной промежуток в старом доме? А именно на чердаке? Ведь в это время там мог находиться только я. Вряд ли Руна этого не знала. Получается, я ей для чего-то был нужен. Для чего? Непонятно.
Ну да ладно. Отложим это на потом. Есть более важный вопрос. Больше всего Руна боялась услышать, что я подобрал сережку на чердаке или лестнице. Это могло бросить на нее подозрения в причастности к убийству деда.
Сейчас Руна и Фудзитака – главные подозреваемые. Я своими глазами видел, как они пошли следом за дедом по галерее и скрылись в старом доме. А спустя некоторое время Руна принесла из главного дома вазу тетки Котоно. Ту самую злосчастную вазу, которой, очевидно, и ударили деда по затылку.
После того как Руна, а вскоре за ней и Фудзитака появились в галерее и вернулись в главный дом, я покинул свое укрытие в пристройке и проследовал за ними. Поэтому я не могу утверждать, что после ухода Руны и Фудзитаки больше никто в старый дом не заходил. Точно! Заходила тетка Харуна. Ведь это она обнаружила тело деда на чердаке.
То есть с уверенностью говорить о том, что Руна и Фудзитака преступники, нельзя. А может, убийца – тетка Харуна, которая первая обнаружила тело? Может, ее истерическая реакция на смерть отца – это разыгранное представление? Надо найти объяснение тому, зачем Руна потащила в старый дом вазу с орхидеями, иначе она и Фудзитака остаются главными подозреваемыми…
Пока я пытался привести в порядок мысли, приехала полиция. Эксперт-криминалист и детектив в штатском поднялись на чердак и попросили всех спуститься вниз. В сопровождении полицейского мы прошли в главный дом.
Нас собрали в приемной возле большого зала. «Все ли на месте?» – обратился детектив к Томори – видимо, она показалась ему самой благонадежной в нашей компании, члены которой расселись на диванах или стояли у стены. Томори обвела всех взглядом и кивнула.
– Прошу не покидать помещения до наших указаний, – предупредил детектив, выходя из приемной. Два полицейских в форме остались стоять у дверей. Похоже, нас взяли под стражу.
В принципе, так оно и было. С очень высокой долей вероятности преступником мог быть один из нас. И так думал не только я. Мать, тетки Котоно и Харуна, Фудзитака, Ёсио, Маи, Руна, Киёко, Цутия и Томори. Все сидели с безучастным видом, пытаясь скрыть соблазн с подозрением покоситься на соседа.
В нашей компании самые большие подозрения вызывали Руна и Фудзитака. По крайней мере, на мой взгляд. В пристройке они целовались, а теперь стояли в разных концах комнаты и смотрели в разные стороны. Человек, знакомый со всеми обстоятельствами, понимал, что это искусственное отчуждение, игра на публику.
– Прошу внимания, господа, – послышался голос, вернувший меня к реальности. Погруженный в мысли, я на какое-то время выпал из нее. И не только я, у всех были такие вялые, равнодушные лица, будто они еще не отошли ото сна.
– Я инспектор Хирацука из полицейского управления Ацуки. – По возрасту он где-то был как Фудзитака. – Итак, кто обнаружил тело?
Все взгляды устремились на тетку Харуну. С поникшим видом человека, которого обвиняют в чем-то плохом, она подняла руку. В других обстоятельствах она бы вызывающе улыбнулась: мол, да, мне известно кое-что важное, но так просто я вам это не выложу. Но сейчас был явно не тот момент.
– Тогда попрошу вас следовать за мной, – сказал детектив и, повернувшись ко всем, добавил: – Мы побеседуем с каждым в другом помещении. Это займет какое-то время, так что прошу отнестись с пониманием.
После тетки Харуны вызвали Котоно. За ней Киёко, Цутию, Томори, мать, Маи, Руну, Фудзитаку, Ёсио и самым последним – меня. Я уж подумал, что этим дело и кончится, но Харуну вызвали снова, и все опять пошло по кругу. Ну уж теперь-то точно конец, решил я и опять ошибся: допросы продолжились. И продолжались до позднего вечера.
С началом первого раунда допросов тишина, повисшая в приемной, сменилась оживленными разговорами. Возвращавшиеся после беседы с полицией тут же начинали возбужденно рассказывать, какие вопросы им задавали и что они отвечали. Состояние депрессивного шока, в которое они впали после того, как деда нашли мертвым, перешло чуть ли не в маниакальный транс. Но были и такие, кто не участвовал в этом «обмене мнениями». Цутия и Томори явно выпадали из этого ансамбля. Даже Маи вдруг сделалась такой разговорчивой, что поневоле возникал вопрос: с чего это обычно она такая молчунья? Складывалось впечатление, что события, выходящие за рамки обыденной жизни, пусть это даже убийство кого-то из родственников, способны создавать в людях атмосферу чуть ли не праздничной торжественности.
Но во всех этих взбудораженных разговорах я не услышал для себя ничего нового. Тетка Харуна искала деда, чтобы без свидетелей поговорить с ним о завещании. Руна сказала ей, что он пошел в старый дом. Харуна пошла за ним и все увидела. Что было потом, всем известно.
Похоже, единственным, кто обладал какой-то информацией – помимо Руны и Фудзитаки, разумеется, – был я сам. Но пока я решил не рассказывать полиции о том, что мне известно об этой парочке. Конечно, мне психологически претило доносить на собственного брата, но было и другое обстоятельство: если бы я даже так поступил, смысла в этом не будет никакого, поскольку текущий круг все равно будет «сброшен». В итоге я ограничился рассказом, как проснулся без чего-то девять, позавтракал, подремал немного в пристройке. Потом пошел в столовую в главном доме, где и услышал вопли тетки Харуны.
У детективов не было особых сомнений в моих показаниях, но в то же время я бы не сказал, что они проглотили их не разжевывая. Ребята оказались соображающие. Но кое-что их все-таки смутило по-настоящему, а именно: надетые на всех тренировочные костюмы и безрукавки. Дед настаивал, а почему – не знаю. Это все, что я мог сказать полицейским по данному вопросу.
Стало ясно, что семейства Оба и Канагаэ домой, как планировали, не попадут. В первоначальной версии наше семейство отправилось домой в машине Ёсио, но неожиданное происшествие внесло изменения в эту часть повестки дня. Обычно дыра действует таким образом, чтобы, насколько возможно, следовать событийной линии, зафиксированной в оригинале, однако перед лицом столь масштабной трансформации событий этот принцип не сработал. Таким образом, нам оставалось только провести в усадьбе Футигами еще одну ночь.
Начался новый раунд допросов. Оживленная болтовня, наполнявшая приемную, сменилась неестественной тишиной – похоже, все уже устали от разговоров. На лицах матери и тетки Харуны, опасавшихся, как бы другие не подумали, что в душе они радуются смерти деда, появилось такое скорбное выражение, какое только можно представить. А я, ожидая, когда меня снова вызовут на допрос, вдруг почувствовал странное беспокойство. Будто что-то забыл. Что-то важное.
В чем заключалась важность и имела ли она какое-то отношение к убийству деда, я не понимал. И никак не мог вспомнить. Эта мысль вертелась в уме, вместе с ней нарастала тревога. Причем я никак не мог избавиться от ощущения, что мои раздумья связаны с кем-то из находившихся здесь, в приемной. Я прикидывал и так и сяк, но в голову ничего не приходило.
Допрашивали Киёко. В приемной оставались мать, тетки Котоно и Харуна, Фудзитака, Ёсио, Маи, Руна, Цутия, Томори и я. Будучи убежден, что мои тревожные мысли связаны с кем-то из присутствующих (двух полицейских можно было не брать в расчет), я по одному обвел всех глазами, однако результата это не дало. Упущенная деталь казалась все более важной, с пониманием этого росло и мое беспокойство, но в голову так ничего и не приходило.
А пока стрелки на настенных часах сошлись на цифре двенадцать. Наступила полночь.