Каменоломня в Федюнинском поместье наверняка бездействовала. Раз находится, кому казёнку покупать, общество поить, мужики из кабака не выходят. Разве что позовут пограбить под видом правого дела. Та, что в Свиридове, требовала личного визита: насколько там всё плохо с аномалиями? Можно ли обычному человеку там находиться хотя бы с амулетом? Есть ли возможность заново запустить добычу камня?

Но это всё ждало. Камень — он не слишком живой. Хотя на японских островах находились умельцы, которые заявляли, что слушают, как растут камни. Прежде Терентьев над ними насмехался. И внутри себя, и открыто, на людях. Теперь же, после сосен да пчёл, категоричности поубавилось. Но если даже камни растут, если душу имеют и говорить могут, они всё равно могут ждать: слишком уж медленно это происходит. А деревья ждать не могут, они живые. И каждый день их десятками валят, на куски разделывают и вывозят. Его лес вырубают, и получают за это деньги. Сколько-то времени пройдёт, и останется егерь без леса. Что тогда делать будет?

С утра пораньше Иван, раздав указания, посадил за руль «Вепря» Некраса, уселся сам, взял с собою Байкала и отправился недалеко, через деревню и там ещё километров десять. К тому месту, где на плане значилась лесопилка.

Народ здесь был преимущественно из местных, Терентьевских. Ивана узнавали, первыми здоровались, уважительно кланялись. Правда, имелись и чужаки. Те здороваться и кланяться не спешили. Спрашивали у других: кто, мол. Но даже узнав, что приехал сам граф, уважение проявлять не спешили. Да что там уважение! И вежливости было не сказать, что лишку.

Отдельные кадры попадались вовсе уникальные. Тёмные лицом и душей настолько, что их сходу можно на каторгу отправлять. Их егерь запоминал особо. Стоит побеседовать, поглядеть на них вблизи. Может, и сдать в Разбойный приказ, покуда беды не случилось. Или на каменоломню в Свиридово наладить.

В конторе хозяина не нашлось. На вопрос «где» махнули в сторону леса. Иван оставил машину рядом с крыльцом и дальше отправился пешком, с Некрасом и Байкалом. Слуга шел, как положено, по левую руку и чуть позади. Пёс — у ноги, справа. А впереди висел небольшой щит. На всякий случай: больно уж не нравилось Ивану то, что он здесь видел.

Лес валили без жалости, поставив дело на широкую ногу. Уже успели выкосить немалый кусок. Терентьев прошел уже пару километров, а собственно лесорубов так и не увидел, только пеньки, да разъезженные грузовиками дороги. Такими темпами эти ухари за пару-тройку лет сведут весь лес в излучине Пестряковки. Нечисто здесь. Ой, как нечисто!

Хозяин нашелся на самой дальней делянке. Графа он увидал издалека, но навстречу торопиться не стал. Спокойно наблюдал за приближающимся егерем, и время от времени покрикивал на работников. Дождался, пока Терентьев подойдёт вплотную, и лишь тогда солидно, с достоинством поздоровался:

— Доброго дня, господин Терентьев. Какими судьбами в наших краях?

Иван с этим человеком не был знаком. По крайней мере, в последние полгода, с момента попадания в этот мир, они не пересекались.

— Обычными. Провожу инвентаризацию владений. Захотелось мне лично увидеть бумагу, согласно которой была разрешена порубка деревьев.

— А у меня она как раз с собой.

Хозяин лесопилки полез за пазуху и вынул пакет. Из пакета — сложенный вчетверо лист бумаги. На листе, если глядеть на просвет, скалил пасть волк, символ княжества.

— Всё чин по чину, официальная бумага. Во всех Приказах прошла, все печати да подписи собрала.

Иван вгляделся в документ, вслушался в собеседника. Тот глядел уважительно, не хамил, не буянил. Но внутри посмеивался над графом: мол, кишка тонка против меня. А на бумаге всё было чин по чину: разрешение лес валить без ограничений. Только егерь готов был головой клясться, что рука старого помещика Терентьева этой бумаги не касалась. А что до подписей, то мало ли умельцев! Чужой автограф в два счёта нарисуют, лучше настоящего. И неустойка прописана такая, что можно всё графство на корню скупить.

— А что, в Приказы вместе с отцом ездил?

— Нет, в то время болел он сильно, ходить не мог. Доверенность мне выписал, чтобы я его везде, где надо, представлял. Вот, извольте поглядеть.

— А деньги ему в руки отдавал?

— Нет. Секретарю вручил. Вот и расписочка имеется о получении платы за двадцать лет.

Было видно, что егерь не первый, кто вопросы эти задаёт. И что хозяин лесопилки уже многим документики предъявлял.

По бумагам всё выходило гладко. Только бумаги эти врали. Терентьев чувствовал это всем своим существом, но сходу не понимал, как зацепить лгуна. Требовалось придумать такой вопрос, чтобы он вынужден был отвечать прямо.

— Кто присутствовал при подписании договора?

— Нотариус, как полагается. Вот, извольте видеть, и подпись его имеется. О том, что сделка заключена сторонами в полном соответствии с законами княжества.

Иван глянул: подпись нотариуса и впрямь была. И печать поверх подписи. На печати отчётливо можно было прочесть: Уклейкин Аполлон Серафимович. И адрес в Селезнёво. На доверенности Уклейкин тоже отметился. Надо бы навестить чернильную душонку.

* * *

В доме Аглая, как обычно, хлопотала по хозяйству. Иван выловил её, когда бабка, утерев пот со лба, отшагнула от печи и села передохнуть.

— Скажи, а секретарь отцов, он где сейчас?

— Семён-то? — переспросила домоправительница. — Так в Селезнёво где-то. Как родителей твоих схоронили, так и съехал.

— Поня-атно, — протянулегерь. — А он, случаем, адресочка не оставил?

— Нет. И вещички все собрал. До ниточки всё выгреб, до последнего клочка бумаги.

— А что за человек был? Хороший или так себе?

Аглая задумалась.

— С виду-то, вроде, и неплох, — ответила она, наконец. — Вежливый, обходительный, к вину не притрагивался. А вот денежки любил, да. Ну так ведь кто ж их не любит! Но жалование у него было неплохое, и не бедствовал Семён Архипыч, напротив даже. Под конец службы машину дорогую купил. Говорил, что скопил на мечту.

— Понятно. А фамилия у него какая была?

— Почему ж была? И сейчас есть. Перфильев он.

— Перфильев… так-так…

Что-то смутное промелькнуло в памяти. Тот человечек из Поместного приказа, что так неудачно попытался заполнить бумаги на графство, у него фамилия была похожа. Надо ехать, искать этого Перфильева… пока он ещё жив. А то пошлёт лесопильщик в Селезнёво парочку своих варнаков, а потом ни секретаря, ни нотариуса не сыскать будет.

— А что это ты Сёмку вспомнил? — поинтересовалась Аглая. — Никак натворил чего?

— Да вот не знаю ещё. Человечек один лесопилку в поместье моём поставил. И бумага у него имеется, будто бы отец ему весь лес запродал: руби-не хочу. Только не верю я, что такое могло случиться. Мутный этот лесопильщик. И дело мутное. А лес рубят — только щепки летят. С прошлой весны столько повалили, что пешком от конторы до делянки чуть не час идти.

Тут подал голос дед Иван:

— А рубить начали только энтой осенью. Вот как ты в Академию свою отъехал, так и начали. А до тех пор тишина была.

— Вот оно как…

Иван задумался. С одной стороны, если имеется договор на двадцать лет, начинать работы можно в любой момент. С другой, лес валить стали сразу после того, как он прибил зарождающуюся Аномалию. А что есть у него в лесу? А тот самый голубец, с которым душой поделился. Чей он, чья память — неизвестно. Но выходит ещё подозрительней. Попытались Аномалией достать — не вышло. Теперь зашли с другой стороны. Конечно, Терентьев и без того стал бы разбираться. Не хочется отдавать лес ушлому торгашу. Но теперь появился дополнительный стимул.

Егерь поднялся и направился к дверям.

— А как же обед? — всплеснула руками бабка Аглая.

— Не до обеда сейчас, — серьёзно ответил Иван. — А ты, дед, имей в виду: ближайшую неделю в кабаке чтобы о лесе даже не пискнул. А проболтаешься — в исподнем на мороз выгоню. Ни к чему мне шпион в собственном доме.

* * *

Терентьев послал Некраса проведать насчёт нотариуса. Ну и постеречь его на случай нехороших гостей. Сам же сходу отправился в Поместный приказ. Бывший секретарь обнаружился на своём рабочем месте. На этот раз он проявил к егерю намного больше учтивости. Где-то на грани подобострастия.

— Я хотел бы с тобой, Семён Архипович, приватно пообщаться, — без лишних прелюдий заявил Терентьев.

Перфильев, что-то почуяв, попытался ускользнуть:

— У меня сейчас рабочее время. Может, ближе к вечеру?

— Ничего-ничего, прежде это вашему брату не мешало. Или ты желаешь обсуждать личные дела при своих, с позволения сказать, коллегах? Они-то знают, как использовать сказанное против сказителя.

Перфильев поморщился, но деваться было некуда. Его доброжелатели уже подняли головы, оторвавшись от бумаг, и принялись прислушиваться к происходящему.

— Идемте, — бросил он, поднимаясь из-за стола.

Привёл Терентьева в какой-то закуток, буркнул:

— Говорите. Только побыстрей, всё же я на службе.

— Мне стоит представиться? — поинтересовался егерь.

— Да уж не надо, — вновь поморщился чиновник. — Вы в прошлое своё посещение наделали достаточно шума, чтобы все приказные знали вас что в лицо, что по имени.

— Тем лучше. Вы ведь ещё недавно, года не прошло, служили секретарём у моего батюшки. Так?

— Так, — осторожно согласился Перфильев.

— И вы от его имени заключали договор о продаже Терентьевского леса.

— Да, заключал.

— И отец в этот момент был согласен со всеми положениями договора?

— С каждым из них.

— А он был в этот момент в трезвом рассудке?

— Э-э-э… да.

Секретарь чуть запнулся, отвечая. Опытному дознатчику этого хватило бы для зацепки, но Иван и без того чувствовал: лжет.

— Он лично подписывал договор и доверенность?

— Разумеется!

Перфильев давно понял, к чему идёт разговор, и сознаваться не собирался. Решил врать напропалую, авось отбрешется. Даже особая уверенность в голосе появилась, даже нотки оскорблённого достоинства.

Терентьев покачал головой:

— Ну что сказать, Семён Архипыч, собирайся.

— Куда? — не понял тот.

— Как это куда? В Разбойный приказ. Приедет из Волкова дознаватель Колюкин с княжьим артефактом правды, и вытянет из тебя всё до донышка. Кто тебе убийство четы Терентьевых заказывал, сколько денег за подлог заплатили, как ты подпись отцову на бумагах подделывал…

— Нет! — закричал побледневший чиновник. — Не убивал, Спасителем клянусь! И подпись не наводил, это всё Уклейкин! Он, сукин сын, рядом сидел, бумаги писал. А когда Силантий Трифонович подпись поставить не смог, сам за него расписался. Я только печать хозяйскую из кабинета принёс и к бумагам приложил.

— Тише, тише, — укорил его Иван, — люди набегут. Скажи лучше: лесопильщик тоже рядом был?

— Нет, он с хозяином не встречался. Чтобы при допросе, если таковой случится, свалить всё на нотариуса.

— Деньги где — те, что за двадцать лет аренды.

— Так мне на руки их никто и не дал. Я лишь по доверенности подпись свою на расписке поставил да печать Терентьевскую оттиснул. А то, что дали…

— Знаю, машину купил. Хороша хоть машина? Стоила она того, чтобы на такой подлог идти?

— Хорошая, ваше сиятельство! «Вепрь», Кабановской работы. Мне на неё четверть цены скинули.

— Ишь ты, титулование вспомнил, — презрительно усмехнулся Иван. — Иди и пиши. Всё, как есть пиши, в подробностях. Как в сговор с Кабановскими людьми вошел, как отца обманывал, как ему, беспамятному, договор подсовывал — всё пиши. Про нотариуса, про лесопильщика добавь. В двух экземплярах мне отдашь к вечеру. И будь готов свидетелем в суд пойти. Не хочешь свидетелем — пойдёшь соучастником, а у меня появится ещё один трофейный «Вепрь».

Бывший секретарь, а ныне старший регистратор и без пяти минут начальник отдела регистрации бумаг изо всех сил выразил готовность сотрудничать. Едва не бегом побежал на своё место и, положив перед собой чистый лист, принялся торопливо строчить чистосердечное признание.

Перфильев, по мнению Ивана, напугался достаточно, чтобы не попытаться сбежать. В Приказе, принародно, убивать его никто не станет, а сам он выйти побоится. Вот нотариус, судя по всему, орешек покрепче, да и замазан в тёмных делишках куда как сильней. За ним, скорее всего, и придут в первую очередь. И справится ли Некрас, неизвестно. Терентьев вызвал таксомотор и отправился на окраину Селезнёво.

Дом, вполне солидный, кирпичный, двухэтажный, ухоженный, обнесённый высоким забором, казался неуместным среди окружавших его лачуг. Видимо, хозяину место обитания диктовали род занятий и категория клиентов. «Вепрь» с Некрасом стоял у ворот. Наверняка имелась в доме и калиточка на заднем дворе, но не разорваться же слуге!

Иван постучал в ворота. Пришел человек. Увидел перед собой графа и даже не стал спрашивать, назначено или нет. Развернулся и повёл гостя в дом, в рабочий кабинет нотариуса. Некрасу даже намекать не требовалось. Он улучил момент и тихо проскользил к чёрному ходу.

— У хозяина клиенты, — объяснил слуга Терентьеву. — Вам придётся подождать.

— Что ж, подожду, — покладисто согласился гость.

— Аполлон Серафимович позовет, когда освободится. Он знает о вашем визите.

Вот как? Иван удивился, хотя виду постарался не показывать. Что ещё за система раннего предупреждения? Не дай Спаситель, видеонаблюдение на магическом приводе изобрели. Без него куда как проще. Хотя к чему плодить сущности? Скорее всего, кто-то из доверенных слуг зашел и сказал.

За дверью кабинета тем временем начался шум, явно непредусмотренный протоколом. Крики, удары. Сопровождающий не моргнул и глазом, зато егерь, имевший некие основания опасаться за жизнь и здоровье господина Уклейкина, наплевал на приватность и, проигнорировав возмущение слуги, вошел.

В кабинете находилось трое. Один, тщедушный старикашка и двое мужчин помоложе и покрепче. Старик, судя по нарукавникам, и был искомым нотариусом. В этот момент его душил один из посетителей. Другой с воздушником в руке контролировал территорию.

В логове господина Уклейкина благоразумно были устроены два входа, скрытые под портьерами. Поэтому появление Ивана в первый момент никто не заметил. А во второй момент душитель завопил от боли в руке, пробитой пулькой воздушника. Его напарник пальнул наугад пару раз, потом решил, что живым нотариус не нужен и попытался его пристрелить.

Воздушник и сам по себе стреляет негромко, а портьера, за которой стоял Терентьев полностью глушила звуки выстрела. Получалось, будто бы в руке бандита сама собой возникла дырка, из которой потекла кровь, пачкая дорогой костюм, дорогой паркет и угрожая залить бумаги на столе. Оружие грохнулось на пол.

Звук вышел довольно громким. С другой стороны в ту же секунду распахнулась дверь, и портьера обрисовала контуры тела. Клиенты нотариуса, хоть и слегка раненые, здоровыми руками молниеносно добыли по воздушнику и в кратчайший срок изрешетили вошедшего. Он рухнул, обрывая портьеру и открывая взгляду Некраса с воздушником в руке. Тем временем Иван тоже не бездействовал. Два беззвучных выстрела, и ещё два воздушника загремели по паркету. Больше дееспособных врагов не наблюдалось.

— Некрас, не стреляй, я выйду, — обозначился Терентьев.

— Выходи, — согласился тот, держа под прицелом убийц.

Иван вышел.

— Добрый день, Аполлон Серафимович, — вежливо поздоровался он.

— Разве ж это добрый? — сипло возмутился старичок, поднимаясь с пола и растирая ладонью пострадавшее горло.

— Конечно, добрый. Вы ведь остались в живых, а без моего вмешательства могли уже отправиться на перерождение. Кстати, не подскажете, кто послал к вам этих замечательных людей?

Один из посланцев тем временем покачнулся и повалился на пол.

— Кровью истёк, — равнодушно констатировал егерь.

— Эй, мужик, перевяжи меня, — испугался последний, оставшийся в живых. — Хорошо заплачу.

— Разумеется, заплатишь, — кивнул Терентьев. — Некрас, покажи третьего.

Слуга выпутал из портьеры тело.

— О, а этого я помню. Он у лесорубов обретался. Такого не жаль, душа у него ещё при жизни сгнила.

— Вы разбираетесь в душах? — заинтересовался нотариус.

— Немного, — признался Иван. — Но мой вопрос теперь неактуален. Зато я знаю, чего эти люди хотели от вас.

— И чего же? — вежливо поинтересовался господин Уклейкин, мало-помалу отходя от перенесённого стресса.

Егерь убрал воздушник в кобуру и шагнул к столу:

— Вот как раз об этом я и пришел с вами побеседовать. Но, как видите, едва не опоздал. Тем интереснее пройдёт наша с вами беседа.