УШЛИ
Городок Левин-Бжеский, Германско-русская граница (польские области)
25 января 1948 года, около двух часов ночи
Аркадий
Допилили мы до условленной точки в спокойном темпе. Что меня до посинения радовало — генеральский шофёр даже в состоянии кадавра проявил себя весьма профессионально. Не зря я его с собой пол-Европы катал. Смело можно было его отправлять с колонной. Во всяком случае, это точно лучше, чем связывать Хотару руки вождением.
Кстати, о Хотару. Я вглядывался в ночную тьму, но всё было тщетно. Приграничный пункт выглядел так, как ему и положено было по штату — собранным и суровым. Ярко светили фонари, время от времени прохаживались солдаты, а тяжёлые пулемёты на вышках поводили туда-сюда носами. И тишина…
Немецкая сторона выглядела заброшенной и разграбленной. Верно, так оно и было.
И вот опять заскрёб меня червячок сомнения — не могли же с нашей стороны не видеть того, что здесь творилось? Не могли не сообщить по цепочке выше! И? Сообщили или нет? И если сообщили, то на каком звене той цепочки это сообщение волшебным образом исчезло? И могу ли я вообще называть тех людей, за которыми сейчас наблюдаю, нашими?
Пожалуй, нет. И доверять им не надо. Знаешь же: лучше перебдеть, чем недобдеть.
Воистину! Меня другое смущает: судя по всему, германская сторона тоже то ли не получила данных о нападении на приграничные гарнизоны и полицию городков, то ли не имеет пока ресурсов разбираться ещё и с этой проблемой?
Обе ситуации вероятны.
И я бы не стал удивляться, учитывая, что подавляющее большинство населения этих мест — такие же поляки, как и по ту сторону границы. После раздела Речи Посполитой никто их с земель не сгонял — ни кайзер, ни русский император.
А может, зря пожалели?
Вот и я начинаю так думать. Не зря ли?
Устав от ожидания и бездельного сидения, я прошёлся туда-сюда вдоль колонны, ещё раз проверил пленников — усыпил обоих нахрен наглухо, чтоб проснулись только в Бресте. С беженцами моими ещё раз переговорил, настрополил их, чтоб до самого Иркутска не расслаблялись, не разбегались в разные стороны и никому не доверяли. Вспомнил вдруг про ранец, о котором я позабыл совершенно! Ничего никому говорить не стал, Хотару дам поручение, так надёжнее. Где вот только она?
Коля, завидев мои метания, подплыл поближе и тихонько предложил:
— Вас-сият-ство, мож, я того?.. Закурю?
Я непонимающе на него уставился.
— А помните, поезд-то ждали? Ждёшь-ждёшь, а как закуришь — и сразу вот он! Глядишь, и с лисой так сработает, а?
— Ну ты даёшь! — засмеялся я. — Давай попробуем твоё шаманство!
— Это я сей момент, понимаешь!
Не успел Коля пару раз затянуться своей призрачной цигаркой, как бормочущее радио, которое я медвежьим слухом различал в будке у пропускного пункта, заглохло, а вместо него разразился истошный в ночной тишине звонок. Дежурный в ответ гаркнул так, что его, должно быть, услышали бы не только мы с Колей, но и все остальные, не сиди они в автобусе:
— Дежурный по контрольно-пропускному пункту унтер-офицер Сидоров!
Дальше он долго что-то тихо слушал, а потом снова гаркнул:
— Слушаюсь!
Следом включилась какая-то квакающая штука — вроде и не сигнализация, а противно. Над воротами загорелся синий прожектор, сами они поползли в сторону, а в сотне метров от нас в воздухе проявилась Хотару и завопила:
— У меня всё получило-о-о-ось!
Я на радостях чуть её не обнял, но вовремя вспомнил, что сирени во мне опять полно (надо что-то с этим делать, ядрёна колупайка!).
— Рассказывай!
— Это долго, я потом, вернусь и расскажу! Сейчас быстро надо, пока некоторые там не очухались.
— А очухаются они?..
— Во-первых, хитрый дядя Петя сказал, чтоб нас пропустили, будто мы едем до Познани, а мы мост проскочим и не на север уйдём, а на восток.
— Ну допустим…
— А во-вторых, я, кажется, убила их начальника заставы или кто он… Ну, на начальника похож. Я без головы не очень поняла. — Хотару, глядя на моё выражение лица, говорила всё тише: — Поэтому они так сразу не соберутся… Я нечаянно…
Я длинно выдохнул, надеясь, что из ушей при этом не валит пар.
— Лад-но. Коля, двигай на своё место и вперёд потихоньку. Хотару… Стоп! Сосредоточься! — Она встала столбиком, вытаращив глаза. — У меня к тебе два напоминания. Первое: помни, что нужно постоянно ожидать диверсионных нападений!
— Ну — это нормально, почти как дома, — хихикнула она, — обычное дело.
Действительно.
— И второе. Тот рюкзак с блестяшками.
— Да!
— Если с дирижаблем вас будет встречать кто-то знакомый и надёжный…
— Дядя Петя Витгенштейн подойдёт?
— О, да! Передашь ему. Назначение: перевести в денежный эквивалент и разделить на равные части. Девушкам, которые работали в доме у этой Грэмши — по три, также младшим детям Тересы, прочим — по одной. Запомнила?
— Так точно!
— Не давай им разбредаться. И щиты с них не снимай, пока не передашь их в дирижабль!
— Поняла!
— С Богом! Лети!
Я всё-таки шагнул обнять её, и Хотару, сообразив, что сейчас нас может щёлкнуть, обхватила меня и прижалась лицом к моей куртке:
— Всё будет хорошо, Аригатаси! Береги себя!
— И ты. Береги себя и их, — я осторожно погладил её по спине.
Ужас невыносимый! Мы должны что-то придумать.
Должны, — эхом подумал я, глядя, как она догоняет автобус и садится на крышу, раскидывая над ним большой сферический щит.
Колонна втянулась в квакающие ворота. Я ждал подвоха… Но нет. Дула пулемётов продолжали недвижно глядеть на германскую сторону. Никто не остановил колонну и ничего не спросил. Звуки урчащих моторов удалялись, не разбавляемые более ничем. Затихли вдали, слившись с прочими шумами ночи.
Может, надо было с ними?.. Может, зря я остался? Но это означало ещё минимум двое суток задержки, а мне было чётко сказано: принять командование отрядом. Императорским изволением! А такими вещами пренебрегать нельзя…
КАМУШКОМ НА ЗЕМЛЮ
В небе над Нижней Австрией. Тяжёлый грузовой дирижабль «Коршун»
25 января 1948 года, около двух часов ночи
Александр Маркушкин
— Внимание! Казачки, посадка будет жёсткой! — рявкнуло из динамика сверху.
Пол, показалось, попытался уйти из-под ног — летающая дура огромного грузового дирижабля стремительно пошла на снижение. Как капитан ориентируется в полнейшей тьме, что окружала «Коршун» со всех сторон, оставалось решительно непонятно. Но — кто на что учился. Да.
С полчаса назад до отряда довели, что первоначальный план высадки забракован «ввиду технической невозможности». И теперь у них есть новый план. Собранный быстро, на коленке. План высадки вовсе не туда, куда надо, но максимально возможно близко. Однако ж, садиться придётся открыто, как на стол.
А в визуальной близости (километров около трёх по полям) в трёх различных направлениях на карте отмечены поселения навроде деревушек. Есть деревни — значит, могут засечь, хоть все бортовые огни и отключены. Могут засечь — могут встречать.
Поэтому в трюме уже выстроилась в колонну по четыре первая группа огневого контакта. Без сумок, но увешанные оружием по самое не балуйся казаки должны были занять периметр, а выгружать остальное барахло полагалось основной команде.
— Саня, ты в грузовик! — крикнул Семён.
— Сами учёные! — пробурчал Маркушкин и принялся проверять первый из трёх полноприводных монстров, что выделил отряду уже сам великий князь. Вот, опять же — как пояснить тому зелёному поручику, что когда геройский Сокол просит (просит!): «Вы уж там, ребятки, соответствуйте», — это ж как не соответствовать, не уважить? Тут за места за рулём бронированных грузовиков такая битва была…
Бегло (в который уж раз) осмотрел порученную технику. Вроде, всё штатно. Залез за руль. Машина, плюнув клубом чёрного дыма, завелась. Это хорошо, что тут вентиляция хорошая да лететь недолго, а то поугорели бы все…
Корпус дирижабля качнуло, что-то металлически лязгнуло, и аппарель трюма резко упала вниз. Красавчик капитан! Так посадить эдакую громадину — дорогого стоит! Прям у грунта остановил!
Команда огневого контакта уже попрыгала вниз. Ну и мы, благословясь!
Санин грузовик с грохотом треснулся о мёрзлую землю и выкатился на поле. Согласно новому плану высадки, ему надо было бы принять левее, давая возможность высадиться следующим грузовикам, но в свете фар дорогу преграждали какие-то кусты…
— Етитская сила! — сквозь зубы выдохнул Саня, выворачивая руль, и бронированный княжеский «Алтай» проломил тяжёлым носом новую дорогу.
— Маладца-а-а! — Хлопнул его по плечу напарник и, подхватив пулемёт, выпрыгнул из кабины.
Ничё! Скоро и наша очередь пострелять придёт! Тут бы груз сберечь.
Вот только, судя по всему, их никто не встречал. Из друзей — понятно, в другом месте ждут, а связь с ими, говорят, никак установить неможно. Но и из ворогов никто не набежал. В поле, рядом с тем леском, у которого Саня припарковал свой «Алтай», вообще никого не было. Только вдалеке какие огонёчки, кажись, поблёскивали — должно, те деревушки. Высыпавшая из громадной туши дирижабля пехота ещё минут десять выгружала ящики, сумки, и даже чего-то выкатила, с места стоянки было не разглядеть.
Да и смотреть пока было особо некогда.
Александр споро натягивал на растяжках серо-коричнево-зелёную сетку вокруг машины. Высадка высадкой, но понимание, что мы в тылу врага, иметь надо! И если паче чаяния их не заметили — прекрасно. А если нет? Так-то «Алтай» — здоровенная бронированная дура, поэтому маскировка — это первое дело. Удачно, что прям на краю леса, размывает силуэт…
Аппарели поднялись, с глухим хлопком слившись с бортом. Тёмный летучий кашалот рванул вверх.
Всё-таки капитанами коршуновских дирижаблей работали старые проверенные асы. Так ловко манипулировать огромадными летучими бочками — дорогого стоит. Главное, чтоб теперь благополучно до дома… Саня перекрестил улетающий борт. С Богом, ребятки. Ну и мы тут. Будем соответствовать.
Интересно, чего младший Коршун тут учудил? Не зря ж именно нас сюда отправили, а не его забрали! Ох, тут чего будет!
БЕЗ РУЛЯ И БЕЗ ВЕТРИЛ
Дорога на юг
25 января 1948 года, ночь
Аркадий
Самая засада оказалась в том, что наша неподражаемая школьная карта осталась у Хотару. А обычные дорожные карты с размеченным маршрутом, которыми тоже можно было бы воспользоваться — в автобусе у Феликса. Ну забыл я про них, что делать. Поэтому я выбрал простую (возможно, дурацкую, но посмотрим) тактику: просто ехать на юг, опираясь на звериное чутьё. Слава Богу, у белых медведей ориентация по сторонам света неплохо развита, во всяком случае, где север — я всегда мог с уверенностью сказать. А раз знаешь, где север, то и в остальных направлениях разберёшься. Дороги предпочитал поприличнее, чтобы не заехать ненароком в тупик и потом сто лет оттуда не выколупываться, теряя время.
И почти везде угадал! Один раз только свернул не туда, но быстро сообразил, что еду по дороге, которая скоро упрётся в ферму — и на этом всё, и повернул назад.
Спать пока не хотелось. В Нысе мы нахальным образом заправились до упора, залив и все опустевшие запасные канистры, из которых я забрал себе одну двадцатилитровую — должно было до самой Мюллеровой мельницы хватить.
Единственной моей заботой оставалось поддерживать собственные щиты — всё-таки времена неспокойные — да смотреть в оба, чтобы кто-нибудь навстречу с выключенными фарами не вылетел. В остальном — пили да пили.
Дороги здесь сохранились хорошо, единственное, что кусок шёл по практически горной местности, с вихляющими серпантинами и прочими приятностями. Но прокрался потихонечку.
С рассветом мне удалось выбраться из гор и даже из предгорий. Разгорающееся утро подсвечивало макушки похожих на волны холмов, основания которых тонули в молочном тумане. И тут я понял, что это всё мне напоминает. Крушение «Императора Константина»! Там были такие же окрестности — холмы, похожие на бескрайнее волнующееся море.
И тут я увидел то, что вызвало у меня неверящее:
— Да ну нафиг! — среди плавающих в молоке тумана спинок холмов высился полуразобранный остов дирижабля.
Это был точно он, сто процентов — «Император Константин»! — точнее, то что от него осталось. Я ехал и глазел на него, практически разинув рот. И… слишком поздно пискнула чуйка…
«ДА-ДА-А-АХ!!!»
За микроскопическое мгновение до звериное чутьё успело отметить неправильность под правым передним колесом. А сейчас я летел. И время растягивалось, словно шляпная резинка, когда её тянешь вниз. Растягивалось… Я вспомнил, как неприятно щёлкает эта самая резинка, если её тянешь-тянешь да отпустишь. И мгновенно накинул шкуру и ещё пару щитов!!!
Нет, спас меня тот, самый первый и довольно мощный щит, с которым я ехал от самой Нысы. Благодаря ему меня не разорвало на сотню маленьких медвежат. А вот ещё два не позволили мне хряпнуться о землю со всей дури. Время резко ускорилось, туман надвинулся — упал на мёрзлую пашню и покатился по ней, словно в кокон из ватных одеял укутанный. Вскочил на лапы. Оглянулся.
Ядрёна колупайка! Людьми и не пахнет. Отсюда ушли. И, похоже, заминировали и поле, и дорогу.
— Вот я славно попал!
Голос в густом тумане звучал незнакомо и от этого неприятно.
Лад-но. Чем у нас пахнут мины? Железом и взрывчаткой. Значит, будем искать. Точнее, будем нюхать и ступать там, где пахнет по-другому. Долго и нудно. Но не вечное же оно, это минное поле.
...
Рано или поздно всё заканчивается. Даже минное поле. Хотя шкуру я решил покуда не сбрасывать — она и сама по себе прочнее, чем человеческая, и лишний повод своей «зелёной» ипостаси внимание уделить. Поскольку с востока всё сильнее слышался гул накатывающегося артобстрела, щитами решил не пренебрегать — да и мины случайные тоже могут попасться. Я ж не буду сотню километров до Клостервальда каждый шаг вынюхивать? Побегу, поди.
А! Это ж главная причина шкуру не снимать — машине генеральской пришёл полный и окончательный кирдык. Умерла молодой — эвон, все колёса раскиданы, руль набекрень. Ну хоть Европу перед смертью посмотрела.
Я нервно хихикнул (что в шкуре, наверное, смотрелось убийственно).
Ладно, харэ ржать, бежим.
...
Звуки боя то удалялись, то приближались. Ещё и в небесах гудело.
Что меня радовало — похоже, нашим всё-таки удалось немного сдвинуть фронт на юг. Может, подошли наконец части, оснащённые старыми машинами, что во множестве по сибирским хранилищам стояли? Вдруг подумалось, что ведь и наше училище могли мобилизовать. Дядя Ваня как-то рассказывал, что их выпуск вместо финальной практики на Третью Польскую отправили, и им с дядей Серго и дядей Петей Витгенштейном сразу с курсантской скамьи повоевать довелось.
Может, и отец где-то здесь? Вдруг получится повидаться?
Эти мысли мгновенно смёл грохот взрыва. Фонтан мелких грязевых комьев взметнулся над деревьями. Совсем близко, за поворотом! Лес разразился криками и стрельбой. Но всё перекрыл яростный рёв. Ревела медведица!