КАК ПОДЕЛИТЬ ДВУХ ВОДИТЕЛЕЙ НА ТРИ ЭКИПАЖА

Покидаем город Нысу

25 января 1948 года, слегка заполночь

Аркадий

Дальше ждать никакого смысла не было. Я велел беглецам есть и готовиться к погрузке, а сам отошёл в сторонку и позвал Хотару:

— Лети вперёд.

— Куда поедем-то? В Ополе или в Бжег? — это были два ближайших более-менее приличных польско-русских города.

— Нет. Между ними на карте видела городок Левин-Бжеский? Вот туда. В кабинете у коменданта заставы (или как он тут называется) должен быть телефон. Коды знаешь. Звони в Москву, чтоб оттуда дали срочный сигнал принять колонну беженцев.

— Колонну? Не слишком громкое слово для трёх машин?

— А ползуны ты не считаешь?

— Ты их с собой забираешь? — вытаращила она глаза.

— Конечно! К тому же там два свидетеля: ценный и особо ценный. Всё с собой. Больше того тебе скажу. Я не намерен оставлять спасённых и свидетелей ни в этом Левине-Бжеском, ни в каком-либо ещё пункте польских территорий. И технику я им тоже не оставлю.

— Не доверяешь?

— Никому! Категорически! Дедушка Генрих правильно сказал: кто там глаза закрыл на расцвет бунтарских настроений? На каких постах они сейчас сидят? И что они сделают с нашим особо ценным свидетелем?

— Варианты в голову приходят самые разные, — хмыкнула Хотару, — от скоропостижного умирания вследствие внезапно развившейся необоримой болезни до торжественного побега.

— Мне вот всё больше в побег верится. А смерть в этом случае ждёт, скорее, случайных свидетелей. Тебе, к примеру, хочется получить траурную открытку с сожалением о том, что все наши беглецы перекусили несвежими пирожками в придорожной харчевне и скончались в дороге, не дождавшись доктора?

— Сплюнь! — сердито сказала Хотару.

— Ну вот и мне — нет. Поэтому приказ должен быть однозначный: обеспечить коридор до Бреста. А там пусть наш Коршуновский дирижбандель встречает, другого варианта не вижу.

— Это ж сколько мы лишнего времени проваландаемся! — цыкнула Хотару. — А отряд прибывает уже сегодня. Нехорошо.

— Именно поэтому — вы. Вы проваландаетесь. Ты и Коля.

Она уставилась на меня:

— А ты⁈

— А я провожу вас до границы, чтобы удостовериться, что пересекли вы её нормально, и развернусь в сторону Клостервальда. Территория, на которой следует опасаться отдельных психопатических выходок и диверсионных нападений — всё-таки не так страшно, как территория полностью занятая противником. Коля, ты слышишь?

— Слышу, ваш-сият-ство, — сказал Коля, выплывая из-за сарайки. — Не нравится мне вас одного бросать.

— Ты понимаешь? — почти прошипела Хотару. — Даже он соображает, что идея не очень!

— А теперь вы послушайте и поймите! — рассердился я. — Да, Хотару — сильная, быстрая, ловкая. Но она одна не сможет быть сразу везде! Это вы понимаете? Если бы у меня был целый отряд усиления, я бы весь его с вами послал, потому что если из родни дядьки Хагена погибнет хоть кто-то — как я ему потом в глаза смотреть буду? И я пошлю! Раз живых нет, пойдут мёртвые! Вон те, в ползунах! — яростно ткнул я за ограду рукой. — Если вдруг придётся им команды раздавать, — тут пришла моя очередь уставиться Хотару в глаза, — кто это будет делать? Тебе надо будет над автобусом щит неотлучно держать. А вот Коля пронестись насквозь может и везде команду выкрикнуть! Или ты несогласна?

— Ну… Если так, то — да, ты прав…

— Слава Богу! А то я думал, до утра с командиром спорить будешь!

Хотару ахнула и порозовела. Но я сделал вид, что ничего не замечаю:

— Порядок такой: четыре ползуна, потом автобус, потом грузовик и замыкающими оставшиеся четыре ползуна.

— Ваш-сият-ство! — поднял руку Коля. — А первый ползун откель будет знать, куды ехать?

Вот тут я едва не затупил. Однако решение нашёл быстро. Вышел на дорогу, гаркнул:

— Механикам-водителям покинуть машины и построиться!

Восемь кадавров, малоотличимых от живых, выстроились у своих машин.

— Кто знает дорогу до Левина-Бжеского– шаг вперёд!

Ну, тут я даже не сомневался. Следующий вопрос:

— Кто знает дорогу до Варшавы — шаг вперёд!

К моему удовольствию, снова шагнули все.

— Отлично. Кто знает дорогу от Варшавы до Бреста — шаг вперёд!

Теперь шагнули двое.

Я со значением посмотрел на своих соратников, дескать: вот! Могу!

— Значит так. Твой экипаж идёт первым, твой — вторым… — и так далее я распределил очерёдность. — По машинам! В порядке движения перестроиться!

— Всё это очень здорово, — сказала Хотару, сплетя на груди руки и наблюдая за передвижением ползунов вдоль забора, — а ты уверен, что они будут правильно реагировать на знаки, сигналы, те же шлагбаумы? А если логика будет подсказывать, что нужно не остановиться, как этого требуют, а наоборот ломиться вперёд? А если дорога повреждена? А если…

— Всё-всё, я понял!

От ощущения триумфа мгновенно ничего не осталось. Я потёр ёжик волос на затылке:

— Твою мать, как же нас мало, всё-таки… Тогда… Ядрёна колупайка, не остаётся другого варианта — Коле придётся в первой машине ехать и поглядывать на обстановку. Если что, — я посмотрел на него, — будешь отдавать команды по обстоятельствам.

— Так точно, ваш-сият-ство!

— Грузовик остался без водителя, ядрёна колупайка! Столько километров его пёрли, чтоб бросить?

— Как вариант, конечно, посадить в грузовик Феликса, а я — за руль автобуса, — с сомнением сказала Хотару, — но тогда я буду им здорово скована…

— Погодите! — остановил наши судорожные соображения Коля. — У нас же ещё водитель есть.

— Кто? — спросили мы хором.

— Да вон он, по двору слоняется. Ему как велели хату охранять, он так и бродит.

Водитель генерала! А я и забыл про него! Это был бы выход.

— А если он не успеет среагировать и в автобус впилится? — с сомнением высказался я.

— А мы проверим! — загорелась азартом Хотару. — И вообще, можно его за ползунами впереди автобуса поставить, даже если впилится, это не так страшно будет. Ползуну так точно ничего.

— Хорошо. Пока до Левина-Бжеского будем ехать, я за его реакциями посмотрю. Только переодеть его надо. Коля, сгоняй, пошарь там в доме — пиджак подходящий да кепку или шапку.

— Айн момент!

— С этим решили. Если дела пойдут плохо, придётся часть вещей в автобус перекидать, самое важное, а остальное оставить. Хрен с ним! Что мы — барахла не купим?

— Если автобус вдруг на дороге встанет и найти другой транспорт не представится возможности, допустимо ли будет рассадить гражданских по ползунам?

Я прикинул.

— Экипажам в таком случае придётся переместиться на броню, оставив только водителей. Или лучше вовсе приказать им умереть последней смертью. Свалятся, бродить начнут — мало ли чего учудят. Вдруг без контроля в упырей превратятся?

— А если мертвяков в грузовик?

— Потянет ли он? Если только нескольких. А мертвецкие экипажи уплотнить.

Мы обсудили ещё несколько возможных в дороге внезапностей, и я сказал:

— Всё! Лети пулей, передай сообщение, убедись, что ответный звонок принят, понят и передан к исполнению по команде, после чего выдвигайся нам навстречу, буду ждать тебя в полутора-двух километрах от пограничной заставы. Далее будете двигаться автономно, останавливаться по нужде только в безлюдных местах. Еда на перекусы собрана, вода есть, на красоты любоваться будем, когда война закончится.

— Поняла. Разрешите бегом? — сверкнула глазами она.

— Давай!

Хотару исчезла, только порывом ветра в лицо дохну́ло. Я постоял пару минут, вдыхая воздух, изрядно посвежевший после ухода свободного польского войска, прошёлся по себе заклинанием очищения, чтоб взбодриться, потёр лицо — живём! И пошёл выдавать детальные задания кадаврам, сидящим в ползунах. Заодно пленникам немного исцеления зелёнкой подкинул. Иначе скопытятся же — нахрен я тогда с ними столько возился?

Потом выдал переодетому в гражданскую куртку и шапку водителю-франку очень подробную инструкцию насчёт грузовика.

Потом…

Беглецы фон Ярроу без особого восторга восприняли новость о том, что ехать дальше придётся в компании техники, набитой мёртвыми экипажами.

— Это только до Бреста, — заверил я. — Там вас встретит наш дирижабль и, возможно, сотрудник отдела безопасности. Или несколько сотрудников. Постарайтесь рассказать им всю правду, как вы её запомнили.

— А ты, Аркаша? — Вилли, кажется, испугалась.

— А мне срочно нужно вернуться к месту моей службы. Я и так уже изрядно запаздываю.

Переобнимав всех, я проследил, чтобы все двадцать беглецов поместились в автобус:

— Феликс, придётся тебе пока рулить самому. Когда перегоны поспокойнее будут, попросишь Хотару, она на пару часов тебя заменит, чтоб не останавливаться.

— Да не переживай, Аркадий! Десять часов за рулём — не настолько уж и тяжелее, чем двенадцатичасовая смена у станка. К тому же меня обещали кормить, — усмехнулся он.

Коля, как и Хотару, получивший право на управление кадаврами, уже наполовину торчал из головной машины, ожидая только отмашки.

Что ж.

— Поехали!

ТЯЖЁЛЫЙ «КОРШУН»

Где-то в небе над Европой

25 января 1948 года, вскоре после полуночи

Тяжёлый грузовой дирижабль «Коршун»

Для переброски отряда усиления Коршуновы выделили новейший грузовик из купленных для Железногорского железоперерабатывающего завода. Не самый, может, скоростной, но — «Ты видел? Нет? Здоровенный, мама моя!»

Спецы училищные за всю неделю, что отряд собирался, накрутили на него просто неимоверное количество зенитных гнёзд и даже закрепили на особой платформе самолёт поддержки — «На всякий случай! Лишним не будет!»

Но пилоты — Сергей Викентьевич (первый) и Дмитрий Петрович (второй), пересаженные на новый «Коршун» именно в силу прежнего своего воинского опыта — оба были не с восторге от того, что до сих пор не знают точных координат места посадки.

— Господин поручик, это действительное распоряжение командования — держать нас в неведении до самого момента прибытия, — сердито насел на молодого особиста Кижина Сергей Викентьевич, — или это ваша юная фантазия — поиграть во всемогущество с тайной в конверте?

Поручик Кижин хотел дёрнуться, но с другой стороны его подпёр хоть и седой совершенно, но не менее суровый Дмитрий Петрович:

— Будьте уверены, эти ваши выкрутасы непременно будут доведены и до генерал-лейтенанта Витгенштейна…

— И в первую очередь до генерал-лейтенанта Коршунова! — подхватил первый.

— Потому что идти на условный центр Австрийских земель — это, конечно, затейливая идея, — едко заметил второй.

— Но эдаким макаром мы скоро Австрию проскочим, а вам всё бы играться! — окончательно припечатал Сергей Викентьевич.

Кижин, которому только и оставалось, что как зажатому цыплёнку крутить головой, сдался и полез во внутренний карман кителя:

— Извольте, господа! Я как раз шёл к вам, чтобы передать эти координаты.

— Ка-а-ак же! — ни на секунду не поверил первый пилот, мгновенно теряя интерес к юному особисту, вскрыл конверт и развернул бумаги, показывая их одновременно и второму пилоту: — Так-так… Хорошо идём, почти чётко в дырочку!

— Ты глянь, и впрямь! Ещё пару часов и проскочили бы! А более детальная съёмка есть?

Сергей Викентьевич развернул последний лист, и оба пилота длинно присвистнули:

— Это кто ж так ловко придумал?

— Они, поди, на мелкую «Пулю» рассчитывали?

Поручик Кижин, стратегически удалившийся по коридору, вернулся, вытягивая шею и пытаясь тоже заглянуть в документацию:

— А что такое, господа?

— А то, — сурово ответил ему первый пилот, — что если мы попытаемся опуститься в заданной точке, либо строения разнесём, либо дирижабль.

— И что же делать⁈

— Думать! — хмыкнул второй пилот, но первый всё же ответил подробнее, хоть и смотрел сурово:

— Со старшим отряда посоветуемся. Полтора часа на раздумья у нас ещё есть.

— А я…

— А вы, господин поручик, уже сделали всё, что могли.

СЛУЖБА У ВАС ТУТ ПОСТАВЛЕНА, КОНЕЧНО…

Городок Левин-Бжеский

25 января 1948 года, около часу ночи

Хотару

Городок стоял почти впритык к границе — каких-то полкилометра — разве это расстояние? Поэтому Хотару не очень удивилась, услышав от дежурного по заставе офицера, что начальник находится в городе и возвращаться на ночь не планирует.

А вот он, наверное, сильно удивился, что дежурку заволокло туманом, и зеркало с ним разговаривает. Тем более, что раньше зеркала в комнате не было.

— Посты проверь, — доверительно сказала ему Хотару, растворяясь, — скоро колонна беженцев пройдёт в сопровождении захваченной техники. Так предупреди там своих, чтоб не стреляли. Какой, говоришь, у начальника адрес?..

...

Спустя три минуты она летела в Левин-Бжеский, распушив хвосты и страшно довольная. Это была шалость, которая здорово прибавила ей энергии. Давненько не удавалось пошалить! Внести это себе в расписание, что ли?

...

По указанному адресу шла попойка. Во всяком случае, слышалось множество голосов, бряцанье на расстроенном фортепиано и характерные женские взвизгивания.

Остеклённая дверь на балконе второго этажа стояла полуотворена, и Хотару проникла через неё внутрь. Судя по полным пепельницам, расставленным на столах и подлокотниках по всей комнате, сюда регулярно выходили курить, а дверь оставили приоткрытой ради того, чтобы хоть часть висящего в комнате сизого дыма вышла на улицу.

Фыркнув, Хотару шагнула в коридор и осмотрелась. Высокие стеклянные двери в конце коридора стояли распахнуты настежь. Там пели, пили, хохотали — шла обычная гулянка. За некоторыми дверьми (тремя, если говорить точнее) ритмично скрипели кровати, сопровождая сие действо весьма характерными звуками.

— Ну, господа, уж это что-то на бардак похоже, — заметила Хотару вслух и повернула в другую сторону, полагая, что служебный кабинет должен находиться подальше от царства разгула.

Поочерёдно толкая двери в комнаты, она нашла его — и кабинет, и даже дежурящего у аппарата солдатика, клюющего носом. Он вскинулся было на скрип двери — и, естественно, ничего не увидел. Хотару же повела пальцами, погружая ненужного свидетеля в целительный сон.

На стене за столом, как полагается, висел портрет Андрея Фёдоровича*. На столе в беспорядке лежали сваленные бумаги.

*Царствующего русского императора.

Хотару подняла трубку и принялась набирать нужный номер, не понимая, что царапнуло её в обстановке. И тут до неё дошло! На портрете имелось несколько затёртых мест, словно кто-то изрисовал его, превращая государя в хулительный рисунок, а затем стирал свою мазню. Или, как вариант — чужую.

Трубка откликнулась не очень бодрым ночным голосом связиста, и Хотару принялась исполнять нудную процедуру: с помощью рядов циферок доказывать, что ты не олень. Она давно скинула невидимость — смысл её держать? В этом доме все увлечены… другими делами. Потом она подвинула себе начальническое кресло (стул был занят солдатиком, а топтаться у аппарата, пока шли согласования, ей надоело). Наконец на той стороне заговорил тот голос, который ей был нужен — Пётр Петрович Витгенштейн! И она так обрадовалась, что совсем немножко отвлеклась, успела только радостно сказать:

— Дядя Петя!..

— Ты ещё кто⁈ — взревел пьяный голос.

И Хотару — должно быть, от совершенной неожиданности (кроме того, она ведь тоже давно не спала) — вместо того, чтоб уйти в невидимость, накинула морок. Тот образ, который стоял перед глазами — портрет государя императора. Эффект это возымело совершенно неожиданный. Чётким силуэтом обрисованная в проёме дверей фигура кинулась к ней с воплем:

— Убью!!! От можа до можа*!!!

*«Польска от можа до можа» — «Польша от моря до моря» (польск.) — геополитическая мечта поляков развернуть Речь Посполитую от северных до южных морей.

Хотару аж трубку выронила. И шарахнула летящего к ней с вытянутыми руками и растопыренными пальцами громилу огненным шаром между глаз. Подхватила болтающуюся трубку, в которой начальник Иркутского управления Третьего отделения, генерал-лейтенант Витгенштейн настойчиво и тревожно повторял: «Хотару!.. Хотару, ответь!..»

— Д-дядя Петя…

— Это кто там у тебя орал?

— Это… Я не знаю, у него теперь нет головы… А что такое «от можа до можа»?

— Та-а-ак… — не предвещающим ничего хорошего голосом протянул Петя. — Рассказывай!

— А можно я завтра расскажу? — жалобно попросила Хотару. — А то они там ждут уже. А приезжайте завтра в Брест, а? Поговорим.

— А что ты делаешь в Бресте?

— Я пока не в Бресте. Я только хочу. Я что звоню-то…

...

Когда Хотару с полнейшим воодушевлением неслась назад к заставе, она полагала, что всё сложилось наилучшим образом.