УБОРКА ПЛОЩАДИ

Полагаю, теперь уже бывшая «территория польской вольницы», город Ныса

24 января 1948 года, около часа пополудни

Аркадий

Закинув тамплиера для сохранности в ближайший ползун (велев кадаврам на всякий случай караулить его, чтоб не сбёг и не повредился), я принялся методично осматривать человеческую мешанину на предмет поднятия. И ничего, что они местами посечённые или без некоторых частей. И не с таким ещё материалом работать приходилось. Для поднятых сразу нашлось задание: те же кучи разбирать и тела в ряды выкладывать. А я уж буду смотреть — которые для поднятия подходящи, а которые уже всё, без вариантов. Заодно велел фотоаппараты и синемакамеру искать. Не хочу вражинам материал о себе оставлять, понимаете.

Вскоре у меня было уже четыре десятка кадавров, и дело на площади начало принимать вид бодрой муравьиной суеты.

В каше, оставшейся от раскуроченной трибуны, Хотару нашла полуживого дядьку в пиджаке с золотыми пуговицами и золотыми косами. В смысле — у пиджака были косы, не у дядьки. Крутила она его почти как куклу. Дядьку, а не пиджак.

Тьфу! Кажись, пора снова к зелёнке обратиться, а то в башке эвон какие спирали закручиваются!

Хотару тем временем встряхнула находку и спросила меня:

— Подживлю?

— Давай я. У меня бурбулятор немножко зелени наперегонял. А то опять ум за разум заезжает.

— Ну давай! — щедро согласилась она и развернула пациента поудобнее.

Правда, придя в себя, он решил, что с глузду съехал — мертвяки вокруг шарятся, девушка летает… Но мы его быстро убедили в действительности происходящего.

Оказалось, что нашли мы подвоеводу Глогувека (это не его имя, а название городишка, в котором он подвоеводил). В общих чертах его рассказ вполне совпадал с тем, что мы уже слышали от подвоеводы Глухолаз (или Глухолазов, будь они неладны?). И про сильно загодя появление лысого господина Т., и про подготовку к будущей войне, мундиры, оружие и прочее. И про то, что с первого же дня нападения коалиции на Германию в польских областях начались подогреваемые шляхтой волнения, выступления на площадях, агитация за «новый цивилизационный союз». И вербовали они простонародье по-быстрому — иначе бы откуда взяться такому количеству рядовых? Шляхтичи-то все поголовно записались сразу в офицеры. Ну и про переход границы отрядами в глухих местах в день переброски пограничных войск на фронт, естественно.

— Очень, очень хорошо рассказываешь! — похвалил подвоеводу я. — Лежи пока, припоминай ещё подробности. Чем больше вспомнишь, тем выше шанс наговорить на жизнь.

Золочёный пан немного скис. И ещё более скис, когда увидел, кто его будет охранять — поместил я его в ползуна. В другой, естественно, не в тот, в котором содержался тамплиер. Мне ж не интересно, чтоб они меж собой о показаниях сговорились или ещё о чём. Не ползуны, сами понимаете, а заговорщики.

Однозначно надо с зелёнкой поработать.

А ещё надо поспать. Сколько я за последние трое суток спал-то? Два часа? Ещё не так заговариваться начнёшь.

Кадавры нашли съёмочные аппараты, и я все их вручил Хотару. И отдельно тот, который отдал, трясясь, живой фотограф. Он получил оговорённую оплату (в виде золотой цепочки из закромов Хотару) и умчался с такой скоростью, что остановится, я думаю, только когда ноги перестанут его нести.

Остальные снимающие оказались ряжены в польскую форму, и были обнаружены безвозвратно мёртвыми. Один, впрочем, выглядел почти целым (некоторая перекошенность не в счёт), и я надеялся испытать его в качестве фотографа, как только найду новый аппарат, который мне не нужно будет сдавать особистам. По-моему, идея была вполне здравая. Ну не разучаются же кадавры-стрелки стрелять, правильно? Было бы удобно иметь своего личного кадавра-фотографа. Приодеть его только поприличнее, а то с таким попугаем рядом стыдно в люди выйти…

Среди грузовиков нашлось три исправных… точнее, относительно способных ехать. Во всяком случае, городок тут маленький, я надеялся, что до окраины они дотянут. Зачем? Ну не бросать же человеческие ошмётья посреди города.

Я велел кадаврам грузить неподходящие для поднятия останки в эти машины, а Хотару по мере наполнения отгоняла их за город. Третий был заполнен наполовину. Я представил, каково будет простым горожанам, и так натерпевшимся всякого за последние дни, выгружать и закапывать всё это. И без того я чувствовал стекающийся со всех сторон ужас — полагаю, во множестве окон домов, окружающих площадь ратуши, за задёрнутыми шторами, подглядывая в узкие щёлки, таятся люди. Они видят происходящее, и волосы на их головах шевелятся. Не будем причинять им бо́льшие страдания.

Потому я сказал Хотару:

— Знаешь что, сожги-ка их.

— Вместе с машинами? — деловито спросила она, забираясь в кабину.

— Да. Не будешь же ты это всё выгребать?

Она посмотрела на кадавров, завершающих расчистку площади:

— А с этими что собираешься делать?

— У меня есть мысль, — честно сказал я. — И я её пока думаю.

— Представляю, как тебе тяжело.

— Ага. — Честно, у меня даже на шутки душевных сил не осталось. — Как закончишь, возвращайся к дому, где фон Ярроу ждут.

— Ты поведёшь туда всех мертвяков?

— Ну не бросать же их. И ползуны…

— Я быстро, — коротко кивнула Хотару. Грузовик, урча мотором, покинул площадь.

Я тяжко вздохнул. Надо.

— Слушать мою команду! Взять оружие и в колонну по четыре СТР-Р-Р-РОЙ-СЯ!

Тут я вспомнил, что где-то здесь недалеко брошена генеральская легковушка. Эх, надо было бы забрать её. Если она жива, конечно.

И тут же увидел её, стоящую у самого крыльца ратуши. Обалдеть!

Это, верно, Хотару постаралась.

Точно!

Потянулся по паутинкам к экипажам ползунов: «Следовать позади колонны кадавров, аккуратно и неторопливо, в том же порядке, что шли на параде!»

Сел за руль. В глазах было мутновато. Ладно, двинули.

В боковом зеркале я увидел три жирных поднимающихся за крышами домов столба дыма. Хотару зажигает. Молодец.

ВЕЧЕРНЕЕ РЕШЕНИЕ

Всё тот же город Ныса

24 января 1948 года, поздний вечер

Аркадий

В себя я пришёл рывком. Также рывком сел на кровати, понимая, что не узнаю ни кровать, ни комнату, ни место вообще.

— Тихо, спокойно… — остановил меня от мгновенного накидывания шкуры голос Хотару. — Мы в доме, который ты выбрал сам для временного размещения беженцев фон Ярроу и тех трёх девочек.

— Ага. Ф-фух! — я откинулся на подушки, растирая лицо. — Помню, как с площади на машине выехал.

— Ты на ней сюда и доехал. Должно быть, на чистых механических рефлексах. Зарулил во двор, остановил машину и упал на руль. Я как раз прилетела. Машина пищит, Аркаша бесчувственно на руле лежит, из-за забора целый строй мертвяков в ограду таращится, а вокруг испуганная толпа фон Ярроу подпрыгивает. Ты ж большой, тащить тебя из-за руля скрюченным неудобно. Хорошо, Коля помог.

— И сколько я был в отключке?

— Часов девять. Или десять. Даже магам надо спать, следует это признать. Более того скажу тебе, Аригатаси: даже мы, волшебные лисы, не пренебрегаем сном.

— А по тебе не скажешь.

— Я просто чутко сплю. И ставлю «тревожные колокольчики», если мне нужно что-то отследить.

— М-мрх! Пожрать есть что? — я, конечно, чувствовал множество разных запахов в воздухе, но при таком количестве едоков от пищи мог остаться действительно что только запах.

— Конечно! Пошли!

Я вышел в тихую, но не безлюдную кухню — все лавки и составленные рядами табуреты были заняты спящими (парнями и мужчинами). Надо полагать, дамам и детям уступили места получше — в спальнях, которых тут, кажется, две.

Хотару принялась тихо брякать плошками, и на этот волшебный звук со всех сторон начали подниматься помятые взъерошенные головы:

— О, Аркаша! Как ты?

— Спасибо, дедушка Генрих, гораздо лучше, чем днём.

— Я рад, страшно рад! Признаться, ты здорово напугал нас всех.

К столу подсел потирающий шею Феликс:

— А что ты собираешься делать с этим мёртвым отрядом?

Я выглянул в окно. Фонари не горели, но в лунном свете можно было разглядеть тёмную массу, приникшую к невысокому забору.

— Пока не придумал. Может, пущу гулять вдоль границы, чтобы никаким больше дурням не вздумалось завоёвывать «исконно польские земли», — передразнил я пана Богдана, — пока большие дяди заняты большой войной.

— Сурово. А если они нападут на… на заблудившихся детей, например?

— И что делать? Передать их полиции на русской территории для усиления надзора?

— А ты так доверяешь всем полицейским, например, в Ополе? — многозначительно прищурившись, сказал дедушка Генрих. — Кто-то же закрывал глаза на все эти собрания, на которых собирались ненавистники Русской империи? Наверняка они до сих пор сидят на своих должностях!

Тут он меня здорово обескуражил.

— И что с ними делать? Просто так велеть им сдохнуть меня жаба давит.

— Не надо просто так, — сказал, проявляясь синим свечением, Коля. — Им надо задание дать. Как всем остальным. И послать.

— В таком феерически пёстром виде?

Я снова посмотрел в окно. Да, было темно, но я очень живо представлял себе, что хотя вольные поляки изрядно измарались и изорвались, они всё так же оставались натуральными попугаями.

— Да и пусть! — хмыкнул Коля. — Нет, ежли вы хотите, можно у местных одёжу спросить. Они вам всё что угодно вынесут, лишь бы вы увели от них наконец неупокоенных мертвяков. Но зачем? Рази ж это общевойсковая русская форма? Нет. Форма польских батальонов? Опять нет. Это неизвестно кто! Доку́менты у них только изъять надо. А рассказать о себе они уже никому ничего не смогут.

А ведь верно!

Я вышел на двор и подошёл к забору. Войско моё буровило меня глазами. Я тряхнул пустой корзиной, позаимствованной на кухне:

— Слушать сюда! Снять все жетоны, знаки различия, именные и родовые перстни и любые другие предметы, по которым можно установить вашу личность и сложить сюда. Также сложить в эту корзину любые документы, какие у вас есть! — и пошёл вдоль строя.

Насобирал изрядно!

— Слушать мою команду!..

Общую часть пересказывать не буду — одно да потому. Отправил их на юго-восток, по дорогам общего пользования, держась просёлков и малолюдных мест. Дойдут ли до Линца — большой вопрос. Но до городишка Йиглава, что недалече от Брна, я надеюсь, дошкандыбают. Там ещё на прошлой неделе, как заверяет Хотару, бои с коалицией шли. Вот пусть тихой сапой заходят в города, убивают солдат и офицеров коалиции, переодеваются в их форму, захватывают оружие — и дальше продолжают то же. Убить как можно больше солдат и офицеров Европейской коалиции свободной цивилизации. Таков путь. А на ползунов у меня отдельный план созрел. Я, правда, в него даже Хотару пока не посвятил. Услышит, ругаться будет…

— Кстати, а какое сегодня число? — спросил я, глядя вслед уходящей польской колонне. — Что-то я с этими метаниями по карте совсем запутался.

— С утра было двадцать четвёртое января, — сказал дедушка Генрих.

— Да ядрёна колупайка!

— Что такое?

— Нет, ничего критичного.

Но высадку русского дирижабля в Клостервальде я, к сожалению, пропускаю.

ВТОРЫЕ СУТКИ

Где-то в небе над Европой

24 января 1948 года, поздний вечер

Поручик Кижин

Вторые сутки пошли, как полз по небу из Иркутска тяжёлый транспортный (а в недалёком прошлом военно-транспортный) дирижабль компании КТК (Коршунов-Тарутин-Коршунов), и молодой поручик Кижин начал подозревать назначение на свою текущую должность чьим-то заговором, а может даже изощрённым издевательством.

И то, что все присутствующие на этом дирижабле были против самого Кижина в молчаливом сговоре, казалось ему версией практически доказанной.

Вот сейчас, к примеру, пригласил он на беседу в каюту, выделенную под кабинет, Алексанра Маркушкина и принялся выспрашивать:

— Уважаемый, а как вы считаете, сведениям о Коршуновых можно доверять?

Саня на молодого посмотрел, как на юродивого, повёл литыми плечами.

— Знаете ли, ваш-бродь, у меня в Карлуке друган живёт, тёзка. У него для таких случаев поговорка есть: «зайчик зашёл издалека».

— Что, простите? — моргнул поручик.

— Да, говорю, у другана-то моего, у Сани, такие присказки часто мордобоем заканчиваются. А тут… — Саня в размышлении почесал бороду: — Тут никак не побьёшь, это мы с пониманием. Оно понятно, у особистов служба такая. Кто на что учился, праильно я говорю? Кто трындеть, кто — кули ворочать…

— Я вас убедительно попрошу не уходить от ответа!

— Да вы, ваш-бродь, шутник! Как уйти-то с дирижбанделя! Куды бечь?

Поручику хотелось закатить глаза и ещё — треснуть кулаком по столешнице. Но, во-первых, он боялся, что складная столешница маленькой пассажирской каюты не выдержит эдакого обращения, а во-вторых, отчего-то было обидно, что у этого Александра кулаки втрое больше, и он ими покуда не стучит, смотрит вот с ехидцей, а морду старается сделать глупую. Видали мы, как таких раскалывают! Поручик решил попробовать в более доверительном ключе:

— Может, чаю?

— Чаю — это мы завсегда с удовольствием! — согласился Саня. — Стаканов семь, — посмотрел в изумлённое лицо поручика и слегка отступился: — ну или шесть.

— Э-э-э… Но у меня только две кружки, — растерянно сложил брови домиком поручик. Налить вам в две?

— Да шучу я, — усмехнулся Саня, — одна мне, одна вам. Как чай в однова-то пить?

— Ну вот! — обрадовался Кижин. — У меня и баранки есть! Кладите сахар! Так что, вы говорите, Коршуновы?

Саня шумно отхлебнул, поглядывая на молодого особиста поверх кружки, прикусил баранку. Паршивая служба у пацана. И кто ему такую хренотень в задание поставил? Или специально, чтоб болезного на прочность проверить? Ладно уж, ответим, чего ж не ответить-то…

— Так ить, ваш-бродь, к Коршуновым-то с обычными мерками подходить никак нельзя. Они ж — весь род их, здоровья им и многая лета — все поголовно с прибабахом, кого ни возьми.

— И в чём же этот, как вы сказали, «прибабах» заключается? — Подпоручик был забавный. Тоненькая шейка, торчала из ворота чистенького мундира. Круглые очочки в металлической оправе блестели живейшим любопытством. Ох, заинька, ох, серенький…

— Тут ведь как? — неторопливо начал Саня, откусывая баранку. А этот малахольный даже планшетку достал, записывать собрался… — Обычно казаки если во что ввяжутся, то, как батюшка говорил, «с переменным успехом». Кто и получит чего — бывает. Но чаще, всё же, хорошо, если при своих остаются. А не ровён час — кто без руки, кто без ноги…

— Так-так? — пробормотал Кижин, конспектируя.

— А Коршуны — они другие.

— Какие?

Саня порадовался, что шашку в своей каюте оставил, и обстоятельно пояснил:

— Коршуны — они завсегда с прибылью. Вы, ваш-бродь, не думайте, это не зависть… — Саня задумался. — Хотя и зависть, наверное, тож присутствует. Но! Главное-то что?

— Что? — поручик вскинул на собеседника глаза и натолкнулся на прямой и строгий даже взгляд:

— А то, что они всё своё в бою, кровью и потом взяли! И про обчество не забывают. Вот отряд этот — он же как? Он же собран на денюжку Коршуновых. Оно, опять же, не побрезговал, сам герцог, — казак поднял палец вверх, — вышел к народу и пояснил: куда, зачем и для чего… И дирижбандель, опять же, их. Не, я им не завидую. Потому как делятся они воинской удачей своей с казачеством. Щедро делятся. Какой мерой отсыпал им Господь, такой и делятся. А может… — Саня снова почесал бороду, — тут мне мысля пришла, ваш-бродь. Может, и не прекращается удача-то, потому как делятся?

Он помолчал.

— Пойду я. Высадка скоро. Вы ж того, извиняйте, ежели что не так сказал. И это. Не в обидку, на высадке поперёк не лезьте, ага?

— Ага… — растерянно кивнул поручик. Таких опросов он провёл во время полёта несколько десятков. А толку с того было… немного. «С гулькин х… хм… нос», как рассмеялся на его жалобу старый хорунжий, место которого он сейчас, собственно занимал. Карлукский представитель Третьего отделения с боем выбил себе право лететь на коршуновском дирижабле и гордо щеголял синяком на скуле.

— Надоело мне тут шпиёнов ловить! Сами справитесь, не маленькие! — заявил он на посадке в Иркутске. Отодвинул провожающих и потащил в трюм дирижабля здоровенную клетчатую сумку. Чегой там в той сумке было, осталось тайной.