КОГДА НЕВОЗМОЖНО ОТКАЗАТЬСЯ

Верхняя Австрия, город Линц

23 января 1948 года, утро

Аркадий

Отец Ансельм тяжело вздохнул:

— Я не хотел говорить… На прошлой неделе шестеро братьев, служивших в нашем храме, были включены в трудовые списки.

— Их увезли в рабство? — задал я, наверное, глупый вопрос. Но священник ответил:

— Да. Новый городской голова… из франков… потребовал, чтобы мы снабдили их гражданской одеждой, соответствующей новому статусу. Поэтому… Как это ни горько, поэтому у нас есть шесть комплектов облачений, и среди них, мне кажется, будет даже подходящий вам по размеру. Идёмте.

В этих словах было столько боли и горечи, что я просто не мог отказаться. И прошёл за пожилым священником в тесное подсобное помещение, размещённое в полуподвале. На перекладине, закреплённой в нише и заменяющей шкаф, на вешалках разместилось несколько комплектов.

— Вот, — отец Ансельм снял первый, самый длинный и широкий в плечах, — примерьте. Тут есть и туфли, если вам подойдут… А я, с вашего позволения, пойду готовиться к службе. Нас осталось слишком мало…

— Да, конечно, — неловко пробормотал я.

— Вы присоединитесь к нам?

Вот тут я потерялся. В каждой патриархии служили немного по-разному, но этот священник же думает, что я — священник тоже??? А если он пригласит меня помогать — что делать, я же ни в зуб ногой! Да и имею ли я право?

— Простите, — сейчас мне было перед ним крандец как неудобно, — у меня ещё одно срочное поручение личного характера… Это вопрос жизни и смерти…

Отец Ансельм кивнул:

— В таком случае, исполняйте свой долг, Аркадий. И возвращайтесь, как только сможете. За машину не переживайте, всё будет в сохранности.

— Спасибо.

Он ушёл, а я примерил сутану, которая удачно подошла мне по размеру и не грозилась расползтись при каждом неловком движении. Заправил за стоячий воротник колоратку*.

*Колоратка — белая жёсткая вставка-подворотничок, непременный атрибут традиционного священнического одеяния в западной христианской церкви**.

**В нашем мире, как уже ясно из повествования, разделения на католичество и православие не произошло. Существуют особенности богослужения по регионам, которые имеют своих патриархов, но все эти церкви остаются единой христианской.

Там же на вешалке висели подходящие по размерам суконные пальто очень сдержанного кроя и широкополые шляпы. Я нарядился. Оглядел себя. Жаль, зеркала нет.

Пробормотал сам себе:

— А ботинки профессора Мюллера к этому виду подходят плохо.

— Давай их сюда, — сказала Хотару из невидимости так неожиданно, что я аж подпрыгнул, — а сам вон те штиблеты померь, тебе же батюшка сказал.

— Европейских священников не принято батюшками называть, — проворчал я, расшнуровывая горные ботинки. — И вообще, что он про мою обувь подумал…

— Подумал, что вы там в Зибенхиртене такие бедные, что носите то, что вам пожертвуют.

— Ну… логично.

— Подошли?

Я покачался с пяток на носки:

— Вполне.

— Вот и пошли. Восемь часов уже пробило.

РЕТРОСПЕКЦИЯ

Город был вовсе не похож на прежний Линц. Где бодрые австрияки, распивающие с утра кофе и почитывающие газеты на открытых верандах кофеен? Где дамочки с крошечными собачками? Правда, вон там на балконе сидят две, со столь надменными лошадиными лицами, что сразу понятно — леди из Королевства англского.

Грустно мне было на это смотреть, очень грустно.

Зато теперь, отталкиваясь от двух башен церкви святого Михаила, я довольно быстро сориентировался и нашёл нужный дом и нужную дверь.

— Номер тот, всё совпадает, — прошептал я, успокаивая отчаянное сердцебиение, — а если их нет, сделаем вид, что собираем милостыню, — для этого случая я прихватил в кладовке храма старую кружку для пожертвований со смятой ручкой. Для видимости пойдёт.

Звонок на магическом кристалле (который я лично привёз как презент семье на зимние праздники), естественно, не работал, и мне не осталось ничего, кроме как стучать. Дворецкий отчего-то не торопился, пришлось постучать ещё раз. Послышались тихие шаги.

Дверь распахнулась, и я с глубочайшим потрясением увидел бабушку Вильгельмину в наряде горничной!

— Чем могу помочь, святой отец? — тихо спросила она.

Я молчал, как пень, не в силах проглотить комок в горле.

— Как вы понимаете, сейчас у нас нет возможности оказать церкви денежное вспомоществование, — она слегка покачала головой, — но я могу пригласить вас разделить с нами наш скромный завтрак.

Я также молча кивнул головой, едва слышно выдавив:

— Да…

Бабушка Вильгельмина оглянулась на лестницу:

— Идёмте за мной. Только тихо, прошу вас.

— Хорошо, — прошептал я и проследовал за ней в дверцу для слуг, прятавшуюся сразу под лестницей.

— Офицеры ещё не все ушли, — негромко проговорила она, идя впереди, — и они могут рассердиться, если увидят, что я делюсь едой со служителем церкви. Вы же знаете, вам запрещено помогать.

Вот так, значит? Интересно-интересно…

В это время над головами у нас затопало, и привычный к командованию голос рявкнул:

— Кухарка!!!

— Подождите здесь! — испуганно шепнула бабушка и побежала к дверям.

Это её теперь зовут вот так? Кухарка?..

Дверь под лестницу осталась приоткрытой, и я совершенно отчётливо слышал дальнейший диалог:

— Слушаю, сударь.

— Вернусь поздно и с друзьями. Получи на складе хорошей ветчины и сыра для застолья, вот тебе записка.

— Хорошо, сударь.

Не утруждая себя прощаниями, офицер (франк из Парижа, судя по выговору) хлопнул дверью и наступила тишина. Бабушка Вильгельмина вернулась в коридор для слуг, пряча записку в карман фартука.

— И сколько офицеров у вас на постое? — спросил я её, справившись с голосом.

Тут она резко вскинула голову, взглянула наконец мне в лицо и чуть не упала.

— Тише-тише, — подхватил я её под руку, — мне нужно знать, что тут у вас происходит. Пойдёмте, вы сварите кофе и всё мне расскажете.

* * *

— Кофе! — горько усмехнулась бабушка Вильгельмина, поставив на огонь чайник. — Кофе теперь только для господ. Хорошо, что в Сибири я пристрастилась к чаю, и у меня была с собой большая банка. Теперь тянем как можем. Никто из этих чай не пьёт. Их у нас живёт пятеро, и каждый со своей придурью.

— Вы не успели на эвакуационный борт?

— Ты не представляешь, что творилось в небе, Аркаша! Эти маленькие железные штучки…

— Самолёты?

— Да. Их были целые тучи. Мы ждали очереди на посадку в воздушном порту. Но когда на наших глазах было сбито четыре дирижабля подряд… Они взрывались и горели! — она скорбно покачала головой. — А тех несчастных, кто смог выжить при падении, преследовали и расстреливали с воздуха… Генрих сказал, что мы не можем рисковать детьми.

— А кто с вами?.. — я не мог заставить себя произнести слово «был».

— Все четверо. Филипп, Леони, Мориц и Вильгельмина, конечно. И трое детей Тересы, мы хотели забрать их тоже, потому что… До нас дошли страшные слухи, что детей изымают из семей и куда-то увозят безвозвратно… — она заплакала, утираясь маленьким платочком: — Лучше бы они в этом году приехали к нам!.. Зачем… Зачем…

Сердце у меня оборвалось.

— Что случилось с Вильгельминой? Где она? И где младшие⁈

— Спокойно, — сказала Хотару, мягко проявляясь из невидимости и беря бабушку Вильгельмину за руку. — Сейчас вы должны нам рассказать всё спокойно и по порядку. И мы решим, чем в этой ситуации можно помочь.

* * *

Две недели назад

Они вернулись домой из воздушного порта, когда части Коалиции уже входили в город. Военные машины с выпрыгивающими из них солдатами следовали за ними буквально по пятам.

Дедушка Генрих едва успел увести младших детей через кухню — братьев и сестру Ангелины и младших детей Тересы. Все знали, что будет обыск. Единственная надежда осталась — спрятать их в погребе, в выдвижных ящиках для картошки.

Горничные, наверное, убежали по домам, и с тех пор их больше никто не видел. А дворецкий Петер остался. Он ведь давно овдовел, а дети у него живут в Вене, ему и некуда было уходить. Он как раз и открыл дверь, когда в дом начали ломиться, угрожая закидать всех гранатами.

Их было пятеро — офицер и четверо солдат. Первое, что они сделали — спросили у Петера: сколько ему лет? Тот ответил, что шестьдесят пять, и тогда офицер сказал:

— В расход.

И дворецкого вывели и расстреляли прямо у парадного крыльца.

Поэтому, когда офицер спросил у замершей на лестнице госпожи Вильгельмины:

— А тебе сколько лет? — она не моргнув глазом ответила:

— Пятьдесят три.

— Сойдёшь за кухарку! — распорядился офицер.

Так госпожа Вильгельмина в одну секунду сделалась прислугой в собственном особняке. Офицер кричал. Он требовал, чтобы все выметались из своих комнат и собрались внизу, в прихожей. Быстро-быстро!

Они столпились у входа.

— Дети в доме есть? Отвечать правду⁈ — потребовал франк.

Понимая, что ничем хорошим этот вопрос не закончится, бабушка сразу ответила:

— Нет.

И другие родственники хором подтвердили за ней. А младшая Вильгельмина, которая вместе со своей двоюродной сестрой Магдаленой оказалась среди взрослых, сказала:

— Мы самые младшие в этой семье.

Она всегда была смелой, маленькая Вилли.

А бабушка едва не упала в обморок, когда услышала:

— Такие хорошенькие девицы. Жаль, что за связь со скотом полагается расстрел.

После этой фразы повисла мёртвая тишина. И тут бабушка поняла, что дед прячет малышей — звук тяжёлых выдвижных ящиков из-под пола ни с чем не спутаешь…

...

Бабушка Вильгельмина сняла с огня закипевший чайник, забыв, что хотела с ним делать.

— Я начала говорить. Спрашивать какую-то глупость. Что-то вроде: «Господин офицер, скажите, до которого часа теперь можно будет выходить из дома?» И ещё всякую чушь. Мне сразу велели заткнуться. Тогда Тереса начала кашлять, чтобы заглушить звуки из подвала, и вслед за ней Леони тоже. Офицер велел им прекратить и начал страшно ругаться, но они не останавливались. И тогда он сказал: «Эти больные, увести!» Но Тереса начала рваться из рук солдат и кричать. Она хотела, чтоб дети успели спрятаться, и специально устраивала шум… Её тоже расстреляли у ворот дома, а тело бросили в проезжающий грузовик. В открытые двери было видно, что он уже доверху полон. А Леони увезли в сером фургоне с чёрным крестом, никто не знает куда.

— И вам поверили на слово? Насчёт детей? — Хотару забрала у бабушки Вильгельмины кипяток, достала из своего хранилища пузатый заварник, расписанный хризантемами, коробочку с чаем и сама заварила его.

— Нет. Они перерыли весь дом и даже подвал. Но дед успел спрятать ребятишек в ларе для картошки, а сам сидел за вешалкой в крошечной кладовке для уличной уборки, засунув ноги в старые сапоги Петера, упокой Господь его душу, и накрывшись полой его плаща. Теперь днём, когда все офицеры уходят, я отодвигаю большую корзину с луковой шелухой, которой я перегородила входную дверь в подвал, и все выходят на кухню. А вечером прячутся обратно.

— Так они здесь⁈ — воскликнул я.

— Да, внизу. Ты же видел дедушку, Аркаша. После всего случившегося он совсем поседел и сгорбился. При всём желании пятьдесят ему никак не дашь. Сейчас я пока не стала им говорить, что можно выходить. Лучше, чтоб они вас не видели.

Конспираторша тоже мне.

Перенесёшь такое, начнёшь бояться.

— А где остальные?

— Все уходят на работу к восьми утра и возвращаются в девятом часу. За это, — бабушка грустно улыбнулась, — полагается продуктовый паёк. Крупы, мука… — Она достала из шкафчика с надписью «Скот» полбулки хлеба и принялась отрезать от него тоненькие кусочки. — Хорошо, что этим тварям интересен только винный погреб. У меня даже ключи от него забрали. А наш подвал им вовсе не понравился — сказали, пахнет картошкой и кислой капустой. Но там кое-что осталось. Даже варенье. Мы пользуемся. Я сейчас принесу…

— Постойте! — задержала её Хотару. — Я схожу с вами. Помогу.

— Да там и нести-то нечего, — застеснялась бабушка.

— Ничего. Идёмте.

Дамы ушли, а я оглядел кухню более внимательно. Раньше мне как-то не до того было. На всех шкафах имелись метки. Кое-где тот же «Скот», а на большинстве — «Господа». Надо полагать, чтобы скот не смел залазить в господские продукты.

Дикость какая.

Учитывая, что у фон Ярроу прислуга всегда ела то же, что и хозяева, да и у нас дома было также устроено…

Возвращались они куда более весёлые. Думаю, совсем не ошибусь, если предположу, что Хотару, увидев на завтрак пустой чай с прозрачными пластинками хлеба, достала из своих запасов что-нибудь повкуснее — из закромов Захера, например.

Усевшись за стол, она заговорщицки подмигнула мне и выставила на стол шикарный венский торт, достала из буфета чашки, разлила чай:

— Прошу приступать!

— Надо же, — тихо удивлялась бабушка, отламывая ложечкой крошечные кусочки торта, — как это, оказывается, вкусно. А было таким привычным. Казалось бы, что такого — просто торт? — она вдруг сильно зажмурилась: — А как они смотрели на пирожные! Малыши… Это было чудо. И как это страшно… Аркаша, ты сможешь вывезти их?

Что тут сказать?

— Трудная выходит задача. Я вообще-то и приехал узнать, как вы и кто с вами. Но без Вильгельмины я уезжать не хочу.

Бабушка вдруг уронила ложку:

— Я же не сказала самое главное!

НЕ САМАЯ ЛУЧШАЯ НОВОСТЬ

Главное оказалось крайне неприятным. Вильгельмину и Магдалену забрали по заявке на горничных в дом к вдове погибшего где-то на восточном фронте командующего Австрийско-моравской армией коалиции.

— Они просто приехали в цех, прошли вдоль конвейера и выбрали пять симпатичных девочек, — снова плакала бабушка Вильгельмина, — и увезли. Оттуда им не разрешается уходить домой, даже на выходные.

Я отставил кружку:

— Ну, раз не разрешается, значит, мы пойдём к ним.

— Ах, Аркаша! Там же охрана! Что ты сможешь сделать один⁈

— У-у-у! — сверкнул я глазами. — Вы ещё не представляете! Меня волнует другое. Если я выкраду Вилли и Магду, на вас обязательно падёт подозрение. А способ наказания, я так понимаю, у цивилизованных господ один?

— Расстрел… — задумчиво протянула Хотару.

— А на это я пойти не готов. Поэтому будем забирать всех. Как минимум, у нас есть грузовик. Вас сколько?

Раньше в городском доме фон Ярроу жило очень много народу, братья дяди Хагена, тёти-дяди, племянники и прочая родня. Но за полтора десятка последних лет многие уехали вслед за родителями в Сибирь, одна семья жила в замке Топплер, так что я рассчитывал, что сейчас их будет не больше десятка.

— Кроме детей — восемь работающих взрослых, я и дед, — сказала бабушка Вильгельмина.

— Плюс две девчонки-подростка, плюс пять малышей. Многовато, но что-то сообразим. А пока нам нужно заранее определиться с путём отхода. Хотару, где твоя карта?

Мы расстелили карту на полу кухни.

— Что мы знаем о линии фронта? — задал я вопрос скорее риторический, но бабушка Вильгельмина сразу ответила:

— Я слышала, идут бои за Прагу.

— И долго идут?

— Вторую неделю.

— Значит, забуксовали господа цивилизаторы! — обрадовался я. — Но прямо на Прагу мы не полезем, там по-любому от техники не продохнуть. Под Брно тоже давно топчутся. А вот где-то посерединке есть шанс проскочить. Подъехать к границе как можно ближе, а потом… Просочились же те контрабандисты!

— Да и я твоих хуторян провела, — согласилась Хотару.

— Вот, например, тут, — я ткнул пальцем в область на карте, — городки такие маленькие, что я бы лучше их деревнями назвал. Захолустье. Наверняка военных частей мало.

— Если что — сгоняю, проверю! — воодушевилась Хотару. — А на крайний случай пустим перед собой мёртвый отряд.

— Какой отряд? — растерянно переспросила бабушка Вильгельмина.

— А! Я же не сказал вам новость. И лучше бы вам присесть. Бабушка Вильгельмина, я теперь некромант.