В «Пророчестве Мерлина» о шести королях, которые последуют за Иоанном, дается поразительно точное зооморфное изображение государей, правивших Англией в XIV столетии. На смену свирепому дракону Эдуарду I пришел его сын, покладистый козлик Эдуард II. Затем Англия окрепла при решительном вепре Эдуарде III, а потом ослабла под властью тиранического короля, осла Ричарда. Последним стал Генрих IV, крот с грубой шкурой – возможно, намек на кожный недуг, которым страдал монарх (как полагают, псориаз).
Эти образы олицетворяют неповторимые характеры тех, кто управлял Англией, Уэльсом, Ирландией и даже Шотландией. Это были живые люди со своими склонностями, страстями и слабостями, взлетами и падениями, имевшие дело с внутренними смутами и внешними вмешательствами. Та же цикличность приливов и отливов определяла и само XIV столетие – многомерное, исполненное противоречий. Наряду с блистательными церемониями и становлением национальной культуры страна переживала голод, чуму, войны, огромные горести.
Первая половина века была омрачена внутренними раздорами и самой серьезной шотландской угрозой в английской истории. Получив от отца, «Молота шотландцев», королевство, Эдуард II не унаследовал его несгибаемой воли. Сын сурового и грозного правителя, он не обладал политической уверенностью, необходимой для лидерства, и потому тянулся к тем, у кого она была. Однако главная проблема состояла в том, что он не знал, как распорядиться собственной властью. От короля ожидали, что он будет править единолично, но Эдуард продолжал делить власть со своими фаворитами, чего бы это ни стоило. Тем самым он подтачивал саму идею богоустановленной монархии и отталкивал тех, кто свято в нее верил – знать королевства. Делегируя влияние Пирсу Гавестону и Хью Диспенсеру Младшему и проявляя поразительную политическую близорукость, позволив, например, разместить герб Гавестона рядом с королевским на собственной коронации, или разрешив Диспенсеру произвольно присваивать земли, какие тому заблагорассудится, Эдуард II разрушал установленную Богом иерархию и принцип единоличного правления, когда на троне один король, а не два, как заметил автор хроники Vita Edwardi Secundi. Пока английская знать пребывала в смятении и ярости из-за стиля его правления, Роберт Брюс, являвший собой образец решимости и лидерства, стал первым шотландским королем, сумевшим подорвать английское могущество. После поражения при Баннокберне начались непрерывные набеги шотландцев и требования дани, а север Англии оказался фактически отрезан от остального королевства.
Ослепленный своими фаворитами, Эдуард II недооценил другую могущественную фигуру у себя под самым носом – собственную супругу. Изабелла блюла преданность королю, но не забывала и про собственное достоинство, и, когда Эдуард не оказал ей поддержку в борьбе против алчности Хью Диспенсера Младшего, она решилась на действие. Побыв немного героиней, Изабелла, опьяненная собственными амбициями, вскоре почувствовала вкус к власти. С помощью Роджера Мортимера она низложила Эдуарда II и возвела на трон своего сына. Но когда Эдуард III достиг совершеннолетия, Изабелла и Мортимер не пожелали расстаться с властью, вцепившись в нее изо всех сил. Их правление, некогда сулившее мир и единство, за один оборот Колеса Фортуны превратилось в жестокий, одержимый паранойей режим, завершившийся эшафотом.
Эмблема Эдуарда III – вспышка света из-за облака – после мрачной эпохи выглядела весьма уместной. Тот миг, когда он ворвался в покои Ноттингемского замка и арестовал Мортимера, ознаменовал его уверенное восшествие на престол, и эта уверенность определит первую часть его правления. Эдуард восстановил английское влияние в Шотландии, одержав решительную победу при Халидон-Хилле, но сильнее всего его репутацию укрепили притязания на французскую корону, которая для английских монархов останется объектом одержимости на протяжении двух последующих столетий. Из всех сражений, проведенных Эдуардом-полководцем на французской земле, больше всего восхвалений принесла битва при Креси, закрепившая за его сыном Эдвардом, принцем Уэльским, репутацию грозного «Черного принца», воплощения рыцарского идеала. Эпоха Эдуарда III ознаменовалась возрождением рыцарской культуры. Он сделал легендарного короля Артура частью придворной жизни и, что важнее, вплел артуровские мифы в ткань английской национальной идентичности. То же произошло и с Георгием-Победоносцем, христианским героем-воителем, которого Эдуард избрал духовным заступником для своего ордена Подвязки, символом рыцарства и единения – причем святой Георгий по сей день считается небесным покровителем Англии.
Эдуард III умел придать войне романтический ореол, однако реальность его французских кампаний была куда менее блистательной. Рейды по французским землям – ведь до Парижа, средоточия французской королевской власти, он так и не дошел – представляли собой беспощадные карательные походы, направленные скорее против мирных жителей, нежели против самих королей. Как написал Франческо Петрарка, путешествуя по Франции после одного из разорительных английских набегов, некогда зеленые просторы почернели от огня и человеческих страданий. Эдуард одержал несколько побед и в конце концов заключил Мир в Бретиньи, по которому он более не был обязан преклонять колено перед королем Франции как вассал. Сегодня трудно не поразиться тщетности и бессмысленности всего произошедшего. Эдуард достиг желанной славы героя, но, быть может, куда более достойные кандидаты на бессмертие находились среди тех, кто пострадал из-за его амбиций. Спустя более пяти столетий Огюст Роден увековечил в бронзе босых, изможденных голодом граждан Кале как гимн мужеству перед лицом бедствия.
Величайшей катастрофой XIV века – да и ряда последующих столетий – стала Черная смерть. Но утратам сопутствовали приобретения. Нехватка рабочей силы означала, что простые люди внезапно обрели новую свободу и новую силу. Они могли искать работу в других местах, осваивать незнакомые ремесла. И, что важнее всего, – требовать более высокой платы. Самые бедные, конечно, все равно оставались бедными, а самые богатые – богатыми, но возник обширный и деятельный средний слой тружеников, которые, похоронив близких, более не чувствовали себя обреченными двигаться в установленной с рождения колее.
«Крестьянское восстание» стало самым наглядным свидетельством и перемен в структуре общества после чумы, и противоречий, которые эти перемены породили. Люди выступили за лучшую жизнь, однако старые институты власти не пожалели сил, дабы эти устремления подавить. Возглавил борьбу с повстанцами юный король Ричард II, чья поразительная отвага во время мятежа явила образ государя либо наивного до слепоты, либо убежденного в собственной богоизбранности, а скорее всего – и то и другое.
Душевное состояние Ричарда ухудшалось по мере взросления – не исключено, что он страдал пограничным расстройством личности. Чрезвычайно чувствительный и ранимый, он одновременно с этим был холоден, расчетлив и одержим собственной персоной. В живописи тех лет запечатлен двойственный образ монарха – свежелицый невинный юноша, которого благословляют ангелы, и восседающий на троне властелин, исполненный великого предназначения, но с ледяным взором тирана. В своем прадеде Эдуарде II Ричард видел отражение себя – оба не умели ладить с окружением. Однако если Эдуард был приветлив и легко поддавался влиянию, то Ричард оказался совсем иным. Последний король из династии Плантагенетов сделался, в итоге, деспотом – когда у него не получалось добиться уважения, главным орудием его правления становился страх.
После того как Генри Болингброк – Генрих IV – низложил своего кузена, у него имелись вполне веские основания претендовать на престол, однако остаток правления ему пришлось посвятить борьбе за то, чтобы удержать корону на голове. Ричард же, в конце концов, погиб – примерно 14 февраля 1400 года. Ходили слухи, что в замке Понтефракт, где он сидел в заточении, его уморили голодом.
Генрих быстро усвоил: кузен не должен остаться в живых, поскольку править эффективно может только беспощадный монарх. Ричарда предали земле на рассвете, впопыхах, без должных почестей и торжественной церемонии, это произошло в деревушке Кингс-Лэнгли в Хартфордшире – там же, где покоился Пирс Гавестон. Генрих не желал пышного, подобающего статусу обряда, дабы не привлекать к телу кузена излишнее внимание. Могила оставалась полузабытой, пока Генрих V не распорядился извлечь останки и перенести в гробницу, которую Ричард подготовил для себя еще при жизни. Он был недостойным правителем, но его надгробие говорит об ином – о гордой принадлежности к роду Плантагенетов и величии королевской власти. На металле гробницы выгравирован ракитник, planta genista – эмблема Плантагенетов, знак поколений государей, линия которых, как считалось, восходила к Артуру.
В 1871 году гробницу Ричарда II вскрыли для анализа останков – так же как почти столетием ранее были изучены останки его прапрадеда Эдуарда I. Проводивших исследования археологов завораживала мысль о том, что эти кости принадлежали некогда живым людям, ступавшим по земле «Венценосного острова» и несшим свои мысли и чувства о мире, в котором они существовали. Потрясенно созерцать королевские останки во вскрытых усыпальницах – это ли не свидетельство неизбывного интереса к человеку, к творцу преданий и мифов.
Именно эти легенды XIV века продолжают жить в трудах поколений историков, которые рассматривают их в деталях под самыми разными углами. Факты нередко сливаются с мифами, а те, в свою очередь, вплетаются в ткань истории. Шокирующие и блистательные, скандальные и величественные – они, в конечном счете, всегда говорят об одном и том же – о человеке.