Однажды ранним вечером в разгар лета 1397 года граф Уорик спустился по Темзе на лодке к Колдхарбору, где король ждал его к столу. Он был не единственным, кого Ричард желал видеть за ужином. В числе приглашенных также значились граф Арундел с герцогом Глостером. Однако явился лишь Уорик. Арундел сослался на уважительную причину, а Глостер сообщил, что ему нездоровится. Во время трапезы всё казалось благополучным. Король пребывал в добром расположении духа, и Уорик ничего не заподозрил. Ричард вот уже десять лет таил злобу на апеллянтов, и в тот вечер, наблюдая, как Уорик ест его еду и пьет его вино, он знал, что час возмездия – не за горами. Едва граф закончил ужин, его арестовали, посадили в другую лодку и отправили вниз по реке в Тауэр – туда, где ожидали приговора изменники¹.

Избавившись от Уорика, Ричард направился в Плеши́, эссекскую резиденцию герцога Глостера. Ночью домочадцев разбудили удары в ворота и крики с требованиями впустить короля и его вооруженную стражу. Потный и бледный, Глостер встретил племянника полуодетым, он не успел взять ни доспехи, ни меч. «В ночной тиши он [Ричард] собственноручно арестовал Томаса, герцога Глостера… не внимая скорби, слезам и мольбам, с которыми герцогиня, его супруга, и весь дом просили его о пощаде»². Дабы не дать другим дядьям поднять мятеж ради освобождения Глостера, Ричард распорядился отправить ненавистного родственника в Дувр, а оттуда, через Ла-Манш, – в Кале. Там Глостер содержался под бдительным надзором Томаса Моубрея, прежнего соратника, который в течение последнего десятилетия старательно пытался вернуть себе королевское благоволение. Затем король послал архиепископа Йоркского, Томаса Арундела, к его брату графу Арунделу, убедить того сдаться. Хотя граф и заявлял о своей осведомленности относительно «обмана и коварных замыслов короля», он понимал, что выбора у него нет³. Когда вооруженный отряд приблизился к его дому в Райгите, он добровольно пошел под арест. Его сразу переправили в замок Карисбрук на острове Уайт. Подозревая архиепископа Йоркского в ненадежности, Ричард изгнал его из королевства – вероятно, чтобы тот не вмешивался в предстоящий суд над арестованными апеллянтами.

В считаные дни король начал разрушать всю ту систему влияния и связей, которую каждый из этих вельмож выстраивал годами – как при дворе, так и в своих владениях. 15 июля, «под страхом утраты жизни и членов», Ричард издал приказ арестовать личные свиты герцога Глостера и графов Арундела и Уорика⁴. В их домохозяйствах и службах не осталось никого, кто мог бы организовать поддержку. Тщательно продуманный переворот Ричарда пока шел по плану.

В сентябре парламент собрался в огромном шатре, просторном временном помещении, предназначенном вместить обе палаты на время перестройки Вестминстер-Холла – самого амбициозного строительного проекта при правлении Ричарда. Каменщики и плотники трудились над созданием новой «готической» крыши под руководством Генри Йевеля, самого востребованного архитектора королевства, прославленного своими надгробиями для членов королевской семьи. Под грохот молотков и крики рабочих канцлер, епископ Эксетерский, открыл заседание, перекрикивая строительный шум. «Да будет один король для всех!» – провозгласил он, обозначая тем самым тему своей речи. Это звучало предупреждением о том, что всякий осмелившийся пойти против Ричарда будет наказан за измену. В Палате общин царило напряженное беспокойство. Сам король восседал на временном троне, вознесенном на помост, что позволяло ему величественно взирать сверху на собравшихся и «вершить суд… с бо́льшим блеском и торжественностью, чем любой из предыдущих королей»⁵. Но нервозной атмосферу делало не столько поведение Ричарда, сколько присутствие тысяч чеширских лучников, окруживших Вестминстер. У каждого за спиной висел колчан, полный стрел, а на груди красовался белый олень, личная эмблема короля. Это были люди Ричарда, преданные ему одному и готовые исполнить любой его приказ. Говорили даже, что они обращались к нему с шутливой фамильярностью, называя придуманным прозвищем⁶. Из-за вооруженной стражи вокруг Вестминстера и того факта, что три главных апеллянта – в руках короля, этот парламент вошел в историю как «Парламент возмездия»⁷.

Главным вопросом повестки стал суд над апеллянтами, которых Ричард держал под стражей с июля. Уже через несколько недель после их заключения группа вельмож явилась к королю на совет в Ноттингемском замке. Они намеревались подать своего рода встречную апелляцию против «неразделимой троицы» «Безжалостного парламента». Этот документ получил название «Апелляция о государственной измене» и был направлен против Глостера, Арундела и Уорика. В нем утверждалось, что эти трое – изменники короны, ибо угрожали Ричарду низложением. Подписавшие эту апелляцию лорды – графы Ратленд, Кент, Хантингдон, Ноттингем, Сомерсет и Солсбери, а также Томас Диспенсер и королевский камергер Уильям Скроуп – стремились, вероятно, продемонстрировать безусловную преданность и тем обезопасить себя.

Примечательно, что в списке обвиняемых отсутствовали имена Томаса Моубрея и Генри Болингброка. Моубрей вновь обрел королевское благоволение, а Генри предусмотрительно держался в стороне, стараясь не попадаться лишний раз на глаза королю, и, следуя совету отца, хранил показную преданность. Но после того, как трем самым непримиримым апеллянтам предъявили обвинения в государственной измене, Моубрей и Болингброк в душе испытывали страх. Граф Арундел, доставленный в суд из заключения в замке Карисбрук, предстал перед парламентом – по свидетельству очевидца – в красном капюшоне и с решительным выражением лица. Ему предстояло держать ответ⁸. На этом месте он оказался благодаря собственной вспыльчивости и склонности к поспешным решениям, однако защищался он с завидным рвением.

Председательствовал на процессе Джон Гонт в качестве лорда-стюарда королевского двора – роль неловкая в его положении, ведь в числе обвиняемых – его собственный брат, а сын едва избежал ареста. Несмотря на тревогу за семью, к Арунделу Гонт симпатии не питал, его всегда раздражали грубые манеры графа. Арундел напомнил, что за участие в событиях 1387 года он получил помилование. «Это помилование отменено, изменник», – ответил Гонт. Его поддержал Джон Буши, спикер Палаты общин и верный сторонник короля, напомнив, что помилование отменили лорды и король, а его Палата тоже присоединилась к решению.

– Где же эти верные общины? – яростно бросил Арундел. – Я знаю тебя и твою шайку, знаю, как вы сюда попали – не ради того, чтобы служить верой и правдой, а чтобы пролить мою кровь. По-настоящему верных общин королевства здесь нет… А вы всегда были лживы.

Позднее вскочил Генри Болингброк и – по сути, в собственную защиту – заявил, что граф пытался захватить короля. Арундел вспыхнул:

– Ты, Генри, граф Дерби, лжешь мне в лицо! Я никогда не говорил ни тебе, ни кому-либо другому о моем государе ничего, кроме того, что служило бы его благу и чести.

Кипя гневом и мстительностью, вмешался Ричард, напомнив Арунделу о Саймоне Берли. О том самом Берли, которого они с Анной тщетно пытались спасти. О Берли, отправленном на виселицу, невзирая на их заступничество. Ричарду было достаточно одного этого эпизода.

– Выносите приговор, – потребовал король от Гонта.

Арундела осудили как изменника. От позорной казни через повешение, потрошение и четвертование его спасло лишь знатное происхождение, но лишиться головы он должен был немедленно. Его отвели на Тауэр-Хилл – где принял смерть Берли – и без особых церемоний казнили.

В тот же день парламенту сообщили, что герцог Глостер не сможет явиться на суд. После его доставки в Кале под надзором Томаса Моубрея «там, в той самой темнице, он и умер»[78]. Позднее выяснилось, что Глостера убили в подвале одного из тамошних постоялых дворов. Ричарду сыграло на руку то, что герцог оставил письменное признание, адресованное судье Уильяму Рикхиллу из королевского Суда общих тяжб: «Я поступил дурно… Вероломством и жестокостью я оскорбил моего государя и, как уже говорил, действовал против него… и за это отвечу перед Богом в Судный день»⁹. Смерть не избавила Глостера от посмертного обвинения в измене – приговора, который Джону Гонту пришлось вынести младшему брату. Рыцарские идеалы чести, братства и верности, под знаком которых прошли молодые годы Гонта, остались в далеком прошлом.

После гибели Арундела и Глостера внимание парламента обратилось на графа Уорика, чьи мысли сосредоточились на спасении головы. Если Арундел шел на эшафот с вызовом, то Уорик предстал перед Гонтом забитым и напуганным. «Глупо, жалко и малодушно» разрыдавшись, он возложил вину на Глостера и Арундела, заявив, что «доверился мудрости герцога и графа»¹⁰. Он хныкал и слезно молил о пощаде. Главными врагами Ричарда были Арундел с Глостером, и, одержав над ними верх, король удовлетворился раскаянием Уорика. Он проявил милость и сохранил графу жизнь, но лишил его земель и титула и сослал на остров Мэн до конца дней.

Когда парламент завершился, Ричард повел себя, как подобает влиятельному правителю. Он щедро наградил тех, кто помог ему сокрушить политических противников. Двое оставшихся апеллянтов также удостоились возвышения. Генри Болингброк был возведен из графов Дерби в герцоги Херефорды, а Томас Моубрей стал герцогом Норфолком.

Ричард был не чужд обыкновению даровать милость, пожалование или прощение, а затем отменять свои же решения. После Крестьянского восстания он выдал повстанцам манумиссии, юридические грамоты об освобождении их от феодальной кабалы, но вскоре обрушил на них кровавую расправу, аннулировав эти грамоты. В 1387 году он помиловал трех апеллянтов, а спустя десятилетие наказал их. Поэтому никого не удивило, когда в 1398 году король ополчился на Моубрея и Болингброка. Но именно это и стало началом его конца.

Крах Арундела, Глостера и Уорика Ричард организовал своими руками, но когда дело дошло до Генри Болингброка и Томаса Моубрея, ему оставалось лишь наблюдать со стороны, как они оба топят друг друга и самих себя. Новоиспеченного герцога Норфолка настиг призрак убитого герцога Глостера, когда по двору поползли слухи, будто убийца – именно он и теперь его, мол, ждет наказание. Измученный тревогой и страхом, Моубрей в поисках союзника обратился, естественно, к своему бывшему соратнику-апеллянту Генри Болингброку. В декабре 1397 года он перехватил Генри на дороге близ Брентфорда.

– Нам скоро конец… из-за того, что случилось у Рэдкотского моста, – выпалил Моубрей, подъехав к Генри верхом. Он утверждал, что до него дошли слухи, будто король собирается схватить их обоих, а также убить Гонта и одного из его сыновей, Джона Бофорта. Все это якобы было частью замысла Ричарда отомстить за «решение суда по поводу Томаса Ланкастера» – его посмертное почитание на грани канонизации. Предполагалось, что король рассчитывает присвоить наследие Ланкастеров.

Генри колебался, и, как и следовало ожидать, отправился прямиком к отцу. Вокруг царила атмосфера подозрений и интриг, трудно было понять, кто достоин доверия, а кто – нет. Гонт, памятуя о прежних проявлениях королевской непредсказуемости, посоветовал поведать о слухах самому Ричарду. В прошлом подобная тактика – выведение темных замыслов на свет – заставляла того отступать и каяться. Но на сей раз, когда Генри пересказал королю разговор с Моубреем, Ричард заявил, что впервые слышит о подобных намерениях. Либо слухи были ложью, либо король вел тончайшую игру, позволяя Моубрею и Болингброку ополчиться друг на друга из-за пустых сплетен.

В январе 1398 года обоих вызвали к королю для объяснений. Генри изложил свою версию – в духе «насколько я припоминаю». Моубрей пришел в ярость, ведь в момент, когда он и без того страшился за свою судьбу, Генри фактически бросил его на растерзание волкам¹¹. Болингброк же теперь считал, что Моубрей и в самом деле причастен к убийству его дяди в Кале, и подозревал, что тот пытается втянуть его в собственные политические интриги. Ричард понаблюдал, как двое мужчин у его ног осыпают друг друга обвинениями, и заключил, что единственный способ разрешить дело – судебный поединок.

В понедельник, 16 сентября, два последних апеллянта вошли на арену в Ковентри, готовые к турниру на копьях, а при необходимости – к поединку с применением любого оружия. К исходу дня либо Генри Болингброку, герцогу Херефорду, либо Томасу Моубрею, герцогу Норфолку, предстояло погибнуть. Бой обещал стать леденящим кровь, самым захватывающим зрелищем того времени в присутствии всей знати королевства во главе с самим правителем. Ослабленный возрастом и переживаниями, Джон Гонт не чувствовал себя в силах смотреть на происходящее и решил не приезжать.

Зрители стекались отовсюду – из Шотландии, Германии, Франции, – заполняя специально возведенные трибуны. Им предстояло узреть схватку двух крупнейших английских аристократов, один из которых был сыном и наследником богатейшего человека в королевстве. Фаворитом считался Болингброк. Прославленный турнирный боец, он выигрывал состязание за состязанием, а всего пару лет назад сражался бок о бок с Тевтонским орденом в Великом княжестве Литовском. В новейших латах, присланных в дар миланским герцогом Джаном Галеаццо Висконти, он производил блестящее впечатление.

Но и Моубрей не был новичок. Он служил Ричарду в Ирландии и теперь вышел на арену в аккуратно подогнанных немецких доспехах, готовый к бою. Около девяти утра Болингброк выступил вперед и обратился к затаившей дыхание толпе: «Я, Генри Ланкастер, герцог Херефорд… пришел исполнить свой долг в поединке с Томасом Моубреем, герцогом Норфолком, лжецом, предавшим Бога, короля, его королевство и лично меня»¹². Он поднял щит с крестом святого Георгия, опустил забрало и занял место, украшенное алыми цветами, символом Ланкастеров. После замера копий секундантам велели снять с лошадиных ног путы. Болингброк опустил копье и пришпорил коня.

Ричард со своей высоты взирал, как два рыцаря направляют друг на друга копья, один из них – его кузен, другой – старый товарищ. И вдруг, в тот самый миг, когда Генри ринулся вперед, король вскочил и громко вскрикнул. Подобное вмешательство было делом неслыханным, толпа изумленно ахнула. Ричард приказал обоим вернуться на исходные позиции, после чего удалился на два часа, дабы принять решение. Вернувшись, он велел спикеру Палаты общин Джону Буши огласить его вердикт. Оба противника – в высшей степени достойные рыцари, и ни один из них не должен быть обесчещен смертельным проигрышем на турнире. Вместо этого король избрал изгнание. По трибунам прокатился разочарованный гул. Генри Болингброк изгонялся из королевства на десять лет; Томас Моубрей – навсегда. Ричард подтвердил, что это решение – окончательное.

Возможно, короля тронуло благородство, проявленное соперниками. Но не менее вероятно и то, что Ричард, самый неуверенный в себе из английских монархов, наслаждался ощущением верховной власти – правом решать, кому жить, а кому умереть. Еще более насущным мотивом мог быть страх – ведь если Болингброк погибнет героем, он станет новым ланкастерским мучеником и навеки возвысится в памяти людей как человек, превосходящий по величию самого Ричарда. Да и его победа создала бы ту же проблему. Изгнание казалось единственным способом унизить и отодвинуть своего врага и соперника.

Моубрею ничего не оставалось, кроме как покорно принять ссылку. Король даже предложил ему отправиться в крестовый поход. Генри получил пять недель на сборы. Почти все это время он провел с отцом, опасаясь, что видит его в последний раз. Гонт советовал отправиться в Иберию, поскольку родная сестра Генри, Филиппа, была замужем за королем Португалии Жуаном I, а сводная сестра Екатерина – за королем Кастилии. Также рассматривался Париж, где у Гонта оставались связи и союзники, и Генри, в итоге, выбрал именно этот вариант.

В феврале 1399 года, всего через несколько месяцев после отъезда сына, Джон Гонт умер от неизвестной болезни. Он был изнурен и подавлен, наблюдая, как его некогда сплоченная семья распадается в распрях. Позднейшие хронисты считали, что Гонта поразило венерическое заболевание – следствие многочисленных внебрачных связей. Томас Гаскойн, автор Liber de Veritatibus, даже утверждал, будто герцог умер от «окаменения детородных органов вследствие плотского соития». По слухам, изможденный недугом Гонт якобы показал Ричарду свой гниющий пенис, наставляя племянника никогда не предаваться прелюбодеянию, – история в духе черного юмора, но, скорее всего, вымышленная.

Тело Джона Гонта оставалось выставленным в гробу для прощания необычайно долго, сорок дней, – вероятно, в знак покаяния за земные грехи, в первую очередь за прелюбодеяния, – и лишь после этого его погребли в лондонском соборе Святого Павла рядом с первой супругой Бланкой Ланкастерской. За неделю до погребения Гонта Ричард завладел герцогством Ланкастерским и одновременно заменил десятилетнее изгнание Генри на пожизненное. Генри узнал эту новость в Париже из письма одного из приближенных короля, Уильяма Бэгота, обеспокоенного нарастающей тиранией Ричарда. Связываясь с изгнанником, Бэгот рисковал собственной жизнью, но его послание было недвусмысленным – герцогу следовало «проявить мужскую силу». Иными словами – вернуть то, что принадлежало ему по праву¹³.

Свергнуть короля непросто. Для этого требуется не только поддержка большинства подданных королевства, но и способность переступить через собственную совесть. Королевская власть дарована Богом, и Ричард жил и царствовал в соответствии с этим божественным правом. Это право нельзя просто отнять, если нет прямого наследника, готового принять бремя короны. Однако Ричард злоупотребил своей властью и тем самым утратил доверие народа – людей, которых при коронации поклялся защищать. Когда Генри Ланкастер пересек Северное море и высадился в йоркширской деревеньке Равенсперн, он возвращался в Англию, заручившись многочисленными обещаниями поддержки – прежде всего от тех, кто хранил верность дому Ланкастеров.

Влияние этого дома росло и крепло на протяжении всего XIV столетия. Томас Ланкастер в свое время приобретал состояние, земли и людей. Непреклонное стремление к праведности превратило его в культовую фигуру. Его брат Генри сделал Лестер своей опорной базой, осторожно и последовательно упрочивая лояльность жителей всех ланкастерских владений. Сын Томаса, тоже Генри, ставший первым герцогом Ланкастером, пользовался не меньшей любовью. Он помог свергнуть режим Мортимера и принес семье новые богатства и славу. Когда Джон Гонт, Плантагенет по крови, женился на Бланке Ланкастерской, два великих дома соединились, Генри Болингброк стал живым воплощением этого союза.

К июлю 1399 года Генри уже располагал несколькими тысячами воинов, включая ланкастерских вассалов – как землевладельцев, так и простых работников – преданных людей, жаждущих свергнуть непредсказуемого и опасного короля. Кроме того, людьми и оружием помогли лорды Роос, Уиллоуби и Грейсток. Города Йорк и Халл предоставили финансовую поддержку, а ланкастерские замки на севере обеспечили безопасный тыл.

Продвигаясь на юг, Генри приумножал силы и к концу июля достиг замка Беркли, тюрьмы последнего низложенного короля Эдуарда II. Там он встретился со своим дядей Эдмундом, герцогом Йорком, столкнувшимся с необходимостью выбора между двумя племянниками. Рассудительный и осторожный дипломат, Эдмунд решил не останавливать Генри. Он не присоединился к нему открыто, но и отговаривать не стал.

К концу лета за Генри уже стояла едва ли не вся страна, он даже захватил Честер, один из самых преданных Ричарду городов¹⁴. Когда казалось, что вся Англия устремилась к Генри, словно сплотившись вокруг мессии, Ричард находился в Ирландии, куда отправился разобраться с мятежами. По пути домой он обнаружил, что фактически сделался беглецом. Помимо чеширских лучников – личной гвардии, по сути, игравшей роль королевских головорезов, – у него почти не осталось людей. Среди поредевшей свиты был француз Жан Кретон, камердинер Карла VI, сопровождавший Ричарда в Ирландию. Позднее он напишет рифмованную хронику La Prinse et Mort du Roy Richart d’Angleterre («Пленение и смерть Ричарда II»), повествующую о событиях тех дней, разительно напоминавших то, что происходило с Эдуардом II в 1326 году¹⁵. Как и его предок, Ричард бежал в Уэльс. В августе 1399 года он вместе с группой сторонников укрылся за укрепленными стенами замка Конвей, где его, в итоге, и схватили. Существуют разные версии этой истории. По одной из них, Ричард в Конвее сам предложил отречься от престола. Кретон же настаивает, что его обманом заставили сдаться, пообещав сохранить корону¹⁶. Как бы то ни было, в сентябре 1399 года Ричард оказался в Тауэре – столь подавленный, что его не узнала даже собственная собака.

Адам из Аска писал, что в заточении Ричард впал в меланхолию: «Боже мой, что за странная и переменчивая земля… она погубила стольких королей, стольких правителей, стольких великих людей…»¹⁷ Словно во сне, он перебирал в памяти всех своих предшественников – королей Плантагенетов, чьи статуи украшали Вестминстер-Холл. Сидя в былые дни на троне, он взирал на них – возможно, гадая, попадет ли и его имя в перечень великих государей.

Пока Ричард размышлял о своей участи и посмертной славе, другие искали объяснение происходящему в привычных легендах. Для автора французской хроники Traïson et Mort сбылось пророчество Мерлина о том, что «короля предаст» кто-то из близких «после того как он процарствует двадцать два года»¹⁸. Генри в некотором смысле действительно предал Ричарда, но едва ли у него был иной выбор. Либо он лишался всего, либо сражался за справедливость и принимал последствия. Вряд ли Генри изначально замышлял захватить трон. В нем, как и в его отце, жило чувство долга, верность королю. Скорее всего, он понимал, что обязан действовать, если хочет вернуть свое наследие, и, быть может, надеялся, что Ричард раскается и им удастся прийти к соглашению, как это некогда сделали Томас Ланкастер и Эдуард II, когда заключили договор об ордонансах. Но здесь мирного исхода для двоюродных братьев не существовало, и Генри вынужденно пошел на шаг, который, несомненно, предпринял бы и его предок в 1322 году, одержи он победу при Боробридже. Ему предстояло свергнуть короля.

Они встретились лицом к лицу в покоях Ричарда в Тауэре. Столкнувшийся с суровой реальностью Ричард проявил свойственную ему раздражительную капризность. Он крепко прижимал к себе корону, последний талисман своей власти, явно не желая отдавать ее Генри. Наконец, скрепя сердце, он «возложил ее на землю»¹⁹.

Подробности передачи власти описаны в официальном документе, известном как «Протокол и процесс». Согласно этому проланкастерскому, по определению, тексту, Ричард смиренно согласился на отречение, что, судя по всему, весьма сомнительно. В «Протоколе» перечислены причины его свержения – тридцать три формальных обвинения²⁰. Короля упрекали в «дурном управлении», в том, что он «без нужды» возложил на народ «тяжкие и непосильные тяготы», «принуждал судей королевства принимать решения, угрожая расправой». В документе утверждалось, что Ричард ответствен за гибель герцога Глостера, который был «тайно удавлен и варварски, жестоко умерщвлен». Отдельный раздел обвинения касался того, как деспотично он использовал силу собственной частной армии. Его чеширские лучники обвинялись в том, что «избивали и калечили, грабили народ, отказывались платить за провиант, насиловали и поругали как замужних, так и незамужних женщин». Когда в парламенте поставили вопрос, следует ли низложить короля Ричарда II, все единодушно воскликнули: «Да, да, да!»²¹

Формальное притязание Генри на корону было занесено в хартию, выпущенную в Тауэре в начале октября. Это ознаменовало начало новой эпохи. Впервые в истории подобное заявление прозвучало и попало в документы не на церковной латыни и не на придворном французском, а на национальном языке. Тем самым утверждалась новая идентичность англичан как нации с собственными обычаями и языком. Генри хотел, чтобы этот текст понял любой житель Англии конца XIV века:

Во имя Отца и Сына и Святого Духа, я, Генри Ланкастер, притязаю на королевство Англии… происходя по крови от благого короля Генриха Третьего, и по тому праву, которое Господь Бог по милости Своей даровал мне[79]²².

Состоявшаяся в понедельник, 13 октября 1399 года, коронация Генриха IV была организована как дань уважения его предкам, она пришлась на праздник Перенесения мощей Эдуарда Исповедника, святого, наиболее тесно связанного с английской монархией. Но хотя в жилах Генриха IV текла кровь Плантагенетов, он стал первым королем из дома Ланкастеров. С его восшествием на трон долгая история непрерывного правления династии Плантагенетов подошла к концу.