В конце XIV века из Италии по всей Европе распространилось новое культурное течение – оно ознаменовало расцвет литературы, искусств и архитектуры, вдохновленный классическими науками и античностью. Англия находилась на периферии этих процессов, однако ее собственная культура уже двигалась в том же направлении, и Ричард стремился стать лидером и здесь.

В начале 1390-х годов королю подарили его портрет, впоследствии известный как «Уилтонский диптих», по названию поместья Уилтон-Хаус в Солсбери, где он хранился до 1929 года. На этом переносном двустворчатом изображении Ричард предстает с румяными щеками, широко раскрытыми глазами и золотистыми кудрями – тем самым «мальчиком», которым он так не хотел быть.

Ни автор, ни заказчик диптиха нам неизвестны, однако очевидно, что его с исключительным мастерством выполнил художник, прошедший, возможно, обучение в Италии во время расцвета Ренессанса. Судя по щедрому использованию яркого золота и насыщенного лазурита, средств на работу не жалели. Ричард помещен в центр композиции, он стоит на коленях перед Девой Марией, сложив руки в молитве. За его спиной – три небесных покровителя Англии: Эдмунд Мученик со стрелой, Эдуард Исповедник с перстнем и Иоанн Креститель с агнцем. Ричард представлен как высший защитник Англии – один из ангелов, облаченный в ультрамарин, склоняется вперед, дабы вручить ему стяг святого Георгия. Ангелы, словно составляя личное небесное воинство короля, носят его эмблему, белого оленя, которой также украшены плащ Ричарда и оборотная сторона диптиха. В трогательном, исполненном тонкой символики намеке на Анну Богемскую олень на обороте панели покоится на лугу среди розмарина – травы, считавшейся ее эмблемой. В переплетении священного и личного символизма Ричард носит на шее ожерелье с элементами в форме цветков ракитника. Латинское название этого растения, planta genista, дало имя династии Плантагенетов. То есть в жесте, обращенном к предкам, Ричард воскрешает в памяти образ его предшественников на троне.

В диптихе ярко запечатлен нрав Ричарда и характер его правления на пороге последнего десятилетия жизни. Это камерное изображение молодого человека, погруженного в ощущение богоизбранности и высокой значимости. Ему можно придать нарциссический смысл – Ричард, созерцающий свое «Я» подобно Нарциссу, разглядывающему отражение в воде, но можно увидеть и визуальный жест, призванный внушить Ричарду чувство собственного достоинства и понимание его королевского предназначения. Пусть совет и правительство порой не могут или не хотят поддержать короля, но зато помогают ангелы, украшенные его эмблемой. В этом прочтении Уилтонский диптих – своего рода плач по монарху, которому более всего недоставало уверенности, столь необходимой для правления¹.

Ричард и в самом деле не был уверен в себе. Он жил в тени славы отца и деда, с которыми его постоянно сравнивали. Возможно, его нежелание вести войну как раз и объяснялось страхом потерпеть поражение там, где они одерживали победы. Единственной сферой, где он мог проявить подлинную индивидуальность и самостоятельность, было поощрение искусств. Поэтому начало 1390-х годов ознаменовалось в Англии необычайным расцветом культуры. Через живопись, архитектуру и литературу Ричард – куда сознательнее, чем предшественники – продвигал собственный стиль королевского правления².

Около 1390 года была создана одна из самых знаменитых аллитерационных поэм эпохи, «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь», очередное свидетельство неослабевающего интереса англичан к артуровским легендам. Изначально поэму исполняли нараспев перед внимающей публикой – вероятно, на Рождество, при свете камина, среди свечей, плюща и падуба, украшавших зал. Это история о таинственном Зеленом рыцаре, явившемся в Камелот во время рождественского пира и бросившем вызов смелому и беспокойному сэру Гавейну, племяннику Артура, сидящему за Круглым столом. Артуровский двор в поэме изображен исполненным юности и умиротворения – в духе, скорее, Ричарда, чем его воинственных предков³.

В это же время ученый и поэт Джон Гауэр, автор Vox Clamantis, по заказу Ричарда сочинил свое эпическое произведение Confessio Amantis. Это любовная поэма, в которой пожилой, страдающий от безответной любви мужчина исповедуется Капеллану Венеры. Поэма оставалась популярной в течение нескольких веков и переписывалась более чем в сорока рукописях⁴. В ранних версиях эпилог содержал посвящения как Ричарду, так и Джеффри Чосеру. Гауэр и Чосер были знакомы, и, возможно, в пьянящей атмосфере Ричардова двора они общались и даже вдохновляли друг друга. Именно в начале 1390-х годов Чосер приступил к своей самой знаменитой работе – «Кентерберийским рассказам»⁵.

Действие «Рассказов» начинается в трактире «Табард» в Саутуарке, самой неприглядной части лондонских окраин, где Чосер собирает пеструю компанию паломников, которые затем вошли в число известнейших персонажей английской литературы. Саутуарк с его пивными, постоялыми дворами и борделями резко контрастировал с изысканностью и возвышенностью королевского двора. Образы чосеровских паломников ярко проиллюстрировали многообразие Лондона и его обитателей – распутство, воровство, пьянство и ксенофобия шли рука об руку с чувством общности. Ричард опирался на поддержку этих лондонцев. Торговые займы десятилетиями подпитывали королевский двор, и городская община обладала властью большей, чем королевская семья готова была признать. И все же Ричард не был «народным королем». Его скорее заботил собственный имидж и амбициозные представления о королевской власти.

В октябре 1390 года Ричард устроил самое, пожалуй, грандиозное зрелище позднесредневековой Европы – пышный турнир в Смитфилде, где лучшим из лучших европейских рыцарей предстояло продемонстрировать свое искусство.

10 октября состоялась тщательно продуманная процессия от Тауэра к Смитфилду, куда королева прибыла заранее и вместе «со своими дамами и фрейлинами разместилась в богато украшенных покоях»⁶. В шествии участвовали «шестьдесят боевых коней в убранстве для турниров под управлением оруженосцев, следом за ними – шестьдесят знатных, в высшей степени элегантно одетых дам на верховых лошадях, и каждая вела на серебряной цепи своего вооруженного для поединка рыцаря… так они двигались по улицам Лондона в сопровождении множества менестрелей и трубачей». Горожане выстроились вдоль улиц, чтобы увидеть это ослепительное зрелище – сразу столько дам и рыцарей. Но если предыдущие королевские парады – въезд в Лондон короля Франции Иоанна II, например, или коронация Ричарда – радовали глаз, то на сей раз великолепие рождало в душах не восхищение, а горечь. После неурожая и новой волны чумы народ голодал. В источниках сообщается, что «нехватка продовольствия тяжело сказалась на людях, особенно на простолюдинах и бедняках, ибо на дорогах и в домах можно было видеть младенцев и детей, плачущих от голода и просящих хлеба, а их матери не могли дать им ни крошки»⁷. Пока Ричард, всецело поглощенный собственным величием, предавался турнирам, щедрым пиршествам и демонстрации себя в качестве «человека Ренессанса», он, похоже, совсем позабыл о своем народе.

В Лондоне мэр и олдермены предприняли ряд шагов для предотвращения массовых голодных смертей – нуждающимся, например, товары продавались по фиксированным ценам. Эта мера позволила горожанам пережить тяжелое время до нового урожая, но королевству обошлась она дорого. Вынужденные спасать город торговцы уже не желали кредитовать корону с прежней щедростью, и казна начала пустеть⁸.

Прошения Ричарда о займах – к отдельным купцам и к городским властям – раз за разом отклонялись, и он стал воспринимать это как проявление нелояльности и неприязни лично к себе. Одно из разбирательств в Канцлерском суде в декабре 1391 года подтверждало его подозрения: жители Лондона настолько недовольны королем, что позволяют себе изменническую критику в его адрес. Некий Уильям Милденхэйл обвинялся в недонесении на покойного отца, который якобы говорил, будто «король не способен управлять никаким королевством и лучше бы сидеть ему не на троне, а в своем нужнике»⁹. Еще одним ударом по авторитету монарха стал конфликт в январе 1392 года вокруг юридических прав Лондона. Мэр Джон Хенд заявил, что арестовать лондонца люди короля отныне могут лишь с его разрешения. Ричард в ответ потребовал, чтобы мэр ежедневно в течение недели отчитывался перед ним и его советом, под угрозой штрафа в тысячу фунтов. Учитывая, что Хенд представлял жителей Лондона, король пытался то ли принудить их к покорности, то ли выжать из столицы деньги. В атмосфере крайнего напряжения достаточно было искры. В феврале на Флит-стрит вспыхнул бунт из-за единственной буханки. «Пекарь нес корзину с “конскими хлебами” [большими дешевыми караваями], когда вдруг йомен епископа Солсберийского [также служивший у епископа казначеем]… выхватил из корзины пекаря буханку “конского хлеба”… и проломил пекарю голову»¹⁰. Затем он укрылся во дворце епископа, заперев ворота. На улице собралась разгневанная толпа с угрозами сжечь дворец.

Ричард воспринял это как прямое оскорбление короны. Он решил лишить Лондон статуса коммерческой столицы и перенес Суд общих тяжб в Йорк. Следом отправилась Канцелярия. Ричард вызвал руководителей города в Ноттингемский дворец, где обвинил их в «грубых ошибках управления», а также в том, что они допустили беспорядки и раздор. Мэр, олдермены и шерифы столицы лишились должностей, а на город был наложен штраф в сто тысяч фунтов – ровно такую сумму король пытался получить изначально. Всего за два месяца Ричард лишил Лондона привилегий и восстановил верховенство короны. Единственным способом для лондонцев вернуть хоть часть самоуправления оставалось униженное покаяние. Путь к сердцу Ричарда лежал через его самолюбие.

Перенос Канцелярии и суда в Йорк сделал его в собственных глазах могучим властителем, но он видел, что с финансовой точки зрения было бы куда разумнее оставить оба учреждения в Лондоне. И едва почувствовав, что баланс власти вновь склоняется в его пользу, Ричард вернул все на прежние места. В благодарность лондонцы устроили торжество, зная, какое удовольствие королю доставляют подобные зрелища. Ведущие олдермены и представители городских цехов и гильдий выехали ему навстречу и сопроводили до Лондонского моста, а там к нему подвели «молочно-белого коня, оседланного и взнузданного, в попонах из белой золототканой материи с алым узором… королеве даровали белорожденную верховую лошадь… и по улицам Лондона заструилось белое и красное вино… воздвигли высокие подмостки, где сонм ангелов исполнял разные мелодии и песнопения… а один ангел с помощью некоего устройства спустился с высоты и возложил на голову короля венец из золота, драгоценных камней и жемчуга, а другой – на голову королевы»¹¹. В Вестминстере супругам преподнесли еще ряд щедрых даров и обратились с мольбой о «милости, владычестве и особой благосклонности» короля. Все это напоминало повторную коронацию – именно таков и был замысел. Несмотря на протесты Ричарда и его попытки взять происходящее под контроль, образ чистой, непорочной юности в белых одеждах не покидал его. Да и сам он, похоже, не хотел от него избавляться.

Окруженный обожанием и почтением, Ричард достиг вершины своего королевского могущества. В начале 1390-х годов он умерил свой нрав и поборол внутреннюю неуверенность. Это стало возможным благодаря череде сравнительно малых, но ощутимых побед – покровительству искусствам, щедрым расходам на саморекламу, возвращению реальной власти в свои руки. Однако нарциссическая склонность Ричарда вновь и вновь давала о себе знать всякий раз, когда события складывались не по его воле.

В июне 1394 года в Шине от нераспознанной болезни скоропостижно скончалась королева Анна Богемская, всего двадцати семи лет от роду. Возможно, она стала жертвой очередной волны чумы, прокатившейся тем летом¹². Супруги так и не завели детей, но не потому, что не пытались. Судя по аптекарским счетам за последний год жизни, Анну беспокоила ее способность к деторождению. В числе предписаний значилась trifera magna – снадобье для зачатия, содержавшее опий и различные травы и рекомендованное в «Тротуле», сборнике трактатов о женском здоровье, составленном, вероятно, женщиной[77]¹³.

Анну предстояло похоронить в Вестминстерском аббатстве, в гробнице, заказанной с расчетом на то, что впоследствии она примет и останки Ричарда. Это была первая в своем роде усыпальница для королевской четы: бронзовые фигуры покоились рука об руку в знак неразрывной, вечной любви. Как и следовало ожидать, образы, которые Ричард велел высечь на надгробии, были насыщены символикой. У Анны – длинные распущенные волосы, в руке она держит ветви ракитника, planta genista, также присутствуют переплетенные литеры A и R и личная эмблема короля – белый олень с цепью. Надпись на ее гробнице гласила:

«В мире сем была она супругой Ричарда Второго. Преданная Христу, прославилась она добрыми делами. С готовностью одаряла бедных, умиротворяла распри и облегчала страдания беременных. Прекрасна телом и нежна лицом. Утешала вдов и врачевала хворых».

В том, как Ричард увековечил память жены, видна внимательная и преданная сторона его натуры. Если его и тяготило отсутствие наследника, он не стал открыто винить Анну. Она служила ему верно и достойно, заступалась перед ним за других, смягчала его решения. Она умела остудить его пыл, утешить и поддержать – так же как когда-то его мать. Без Анны Ричард лишился сдерживающего начала. Без нее он стал опасен.

До смерти супруги Ричард проявлял себя более-менее здравомыслящим правителем. Страна на тот момент пребывала в мире, смута апеллянтов казалась погребенной и забытой. Однако на похоронах Анны в Вестминстерском аббатстве в его душевном состоянии начали проглядывать трещины. Граф Арундел – неизменный источник раздражения – прибыл на церемонию с опозданием. Он отсутствовал при торжественном перенесении тела королевы из собора Святого Павла в Вестминстер. А когда позднее он попытался покинуть службу раньше времени, король пришел в неистовую ярость. Очевидец вспоминал, как «он схватил посох одного из слуг и с такой силой ударил им [Арундела] по голове, что тот пал наземь, и кровь его обильно залила каменные плиты»¹⁴. Если бы Ричарда не остановили, он убил бы графа на месте. В последующий год его поведение стало еще более неадекватным.

Огонь и дым пожирали стены, окна и деревянные панели. Жар и отблески пламени плясали на лицах застывших прохожих. Черное облако копоти было видно с возвышенных мест по всему Лондону. Шин горел. Дворец погибал не в случайном пожаре, а по приказу короля. Ричард распорядился «сровнять Шин с землею», повелев при этом «сохранить и складировать стекло, черепицу, камень и древесину»¹⁵. Вероятно, король, который в то время занимался перестройкой своих владений, планировал использовать материалы в будущем. Но Шин был и их с Анной домом, который они создавали вместе и где он чувствовал себя счастливым – не исключено, что в своей скорби он не мог оставить жизнь дворцу, наполненному ее присутствием.

За разорением Шина последовала неестественная увлеченность останками старого друга Роберта де Вера. После того как осенью 1395 года де Вер погиб, охотясь на кабанов, его тело по приказу Ричарда забальзамировали и перевезли в Англию из Лёвена, города в нынешней Бельгии. Пышная заупокойная служба состоялась в монастыре Колн в Эссексе в присутствии самого короля, архиепископа Кентерберийского и матери покойного. Похороны получились «пышными», но поведение Ричарда внушало беспокойство. На глазах у собравшихся он приподнял крышку кипарисового гроба, дабы взглянуть на бальзамированное тело, «коснуться его пальцев» и «публично явить ту же привязанность к мертвому, которую он прежде дарил живому»¹⁶.

Судя по всему, 1395 год стал для Ричарда временем раздумий о жизни, смерти и памяти. Он уничтожил Шин и позаботился о достойном погребении друга. Но более всего его занимала собственная посмертная репутация – то, как будут помнить его самого и предшествовавших ему Плантагенетов. Он вновь обратился к папе – не в первый раз и не в последний – с просьбой канонизировать своего прадеда Эдуарда II. Во Флоренцию отправились королевские эмиссары Питер Мерк и Джеймс Мональд, с поручением передать понтифику «золотую чашу и золотое кольцо с рубином, а также “Книгу чудес Эдуарда, некогда короля Англии, чье тело покоится в городе Глостере”»¹⁷. Одержимость Ричарда канонизацией предка имела несколько целей. С одной стороны, он видел в Эдуарде II свое отражение – монарха, чуждого воинственным идеалам предшественников, короля, который через дружбу познал и любовь, и утрату. С другой – он стремился узаконить и освятить память Эдуарда в противовес Томасу Ланкастеру, человеку, бросившему вызов королю при жизни и впоследствии почитавшемуся едва ли не святым. Ведь Ричард и сам ощущал угрозу со стороны ланкастерской ветви – прежде всего своего дяди Джона Гонта.

Потерпев неудачу в попытке овладеть Кастилией, тот вернулся из Испании разочарованным, но богатым. Он никогда не обладал полководческими талантами отца и брата, и на пыльных кастильских равнинах ему оставалось лишь бессильно наблюдать, как гибнут его люди. Соперник Гонта король Хуан I предложил ему отказаться от притязаний в обмен на щедрую компенсацию и брак дочери Гонта Екатерины с наследником кастильского престола. Почти не имея выбора, он принял условия и вернулся в Англию другим человеком – уставшим от войны, жаждущим мира и не имеющим душевных сил для общения с чрезвычайно неуравновешенным Ричардом. Гонту надоела неутихающая вражда между королем и апеллянтами¹⁸. В последние годы жизни он видел свою задачу в защите семьи и обеспечении ее наследственных прав. В 1396 году, после смерти супруги Констанции Кастильской, Гонт женился на своей давней возлюбленной Кэтрин Суинфорд. Ричард проявил удивительную благосклонность, позволив узаконить их четверых детей и присвоить им фамилию Бофорт¹⁹. Нельзя исключать, что король совершил этот шаг из великодушия, но скорее всего, это все же был расчетливый жест, призванный удержать вельможу на своей стороне.

На службе у Ричарда Гонт употребил весь свой дипломатический дар для заключения прочного мира с Францией. В 1389 году он входил в состав делегации, отправленной в Лёлингем близ Кале для обсуждения условий перемирия. Окончательно оно было закреплено в ноябре 1396 года на встрече Ричарда II и Карла VI в Ардре, также неподалеку от Кале.

К началу 1390-х годов Франция уже утратила уверенность, которой обладала еще десять лет назад. В знойный день 1392 года, проезжая через Ле-Ман, Карл VI внезапно впал в безумие и убил нескольких человек из собственной свиты²⁰. Это, похоже, был первый приступ его тяжелого и затяжного душевного расстройства – вероятно, параноидной шизофрении. Позднее, как известно, он станет утверждать, будто сделан из стекла. К 1395 году война перестала приносить выгоду обеим сторонам²¹. Для Англии перемирие означало фактическое признание ее суверенитета над Гасконью и Кале – последними владениями, за которые цеплялись представители Ричарда во Франции. Оно давало долгожданную передышку прибрежным общинам Англии, изнуренным постоянной угрозой высадки французов, и устраняло шотландскую опасность, стабилизировав северную границу. Лишенные французской поддержки, шотландцы будут вынуждены принять новый порядок и прекратить крупные набеги и приграничные провокации. Для дома Валуа выгода состояла в том, что англичане прекратят притязания на новые земли во Франции, а народ сможет жить без страха очередного вторжения. Однако для обеих сторон главным побудительным мотивом к миру служили финансы. Война истощала казну, требовала повышения налогов и нередко провоцировала мятежи.

Перемирие было скреплено брачным союзом – первым англо-французским браком с 1308 года, когда обвенчались Эдуард II и Изабелла Французская. Карл VI предложил овдовевшему Ричарду руку своей дочери Изабеллы Валуа, которой тогда оставалась неделя до семилетия. До консумации брака – еще почти десятилетие, и потому согласие Ричарда вызывает недоумение. По-видимому, это было краткосрочное политическое решение, продиктованное искренним желанием избавиться от извечной войны, а не продуманная династическая стратегия, поскольку о скором наследнике речи идти не могло. Стороны выразили надежду, что «многочисленные масштабные и повсеместные злодеяния, бесчинства и кровопролития, вызванные войной, прекратятся… что между их королевствами и подданными утвердятся дружба и образцовое сотрудничество»²². Что может яснее продемонстрировать это единство, чем свадьба? Приданое Изабеллы тоже служило для Ричарда не последним стимулом. Восемьсот тысяч франков существенно пополняли королевскую казну и частично компенсировали Англии то, чего она так в свое время и не получила – оговоренный выкуп за Иоанна II, плененного при Пуатье. Завершилась война, длившаяся почти без перерывов шестьдесят лет – или, по крайней мере, так казалось. Ричард покидал Францию с Изабеллой Валуа. И с чувством облегчения.

В последнее десятилетие своего правления Ричард заказал еще один портрет, который назовут «Вестминстерским». Он разительно отличался от детского образа в «Уилтонском диптихе». На этом редчайшем для XIV века изображении монарха он восседает на коронационном троне, увенчанный короной, со скипетром в руках. Он окружен сиянием золота, на нем зеленая туника с литерами R, поверх – пурпурная мантия с горностаевым мехом на плечах. «Диптих» был личным, камерным произведением, а этот образ – торжественно публичен. Ричард здесь гораздо старше. Борода слегка раздвоена, и он восседает на троне во всем величии. Он желал, чтобы его воспринимали именно таким – возвышенным и могущественным. В 1390-е годы он даже начал изменять связанный с королевской властью язык в соответствии со своим представлением о ней. Если прежде к королю обычно обращались «милорд», то Ричард впервые в английской истории потребовал именовать себя «ваше величество» или «ваше высочество». Вестминстерский портрет, вероятно, запечатлел Ричарда на вершине могущества. К концу 1390-х годов он усмирил лондонцев, завершил войну с Францией и накопил значительное состояние. Он справился с внутренними и внешними трудностями. Он оплакал и предал земле жену и лучшего друга. И все же одна глубокая трещина в его самолюбии продолжала не давать покоя – жажда личной мести лордам-апеллянтам.