Летом 1386 года у берегов Кале английские моряки захватили два крупных французских корабля. Поднявшись на их палубы, они принялись выяснять, что за груз скрывается в чреве этих морских исполинов. На одном из судов обнаружили главного плотника французского короля, сопровождавшего свое творение – массивную деревянную оборонительную стену. Другое было нагружено «машинами, пушками, порохом и прочим вооружением»¹. Эти корабли направлялись в порт Слёйс, где почти полвека назад англичане одержали крупную победу в начале Столетней войны. Теперь же именно там Франция собирала армаду, призванную положить конец затянувшемуся противостоянию. Замышлялось крупнейшее в истории вторжение в Англию.

Королю Франции Карлу VI исполнилось семнадцать. Во-одушевленный юношеским пылом и поддержкой своих дядьев, он надеялся преуспеть там, где потерпели неудачу его предшественники. В отсутствие Джона Гонта, начавшего собственную кампанию в Кастилии, Англия оказалась под слабым управлением. Во главе же французского флота стоял сам адмирал Жан де Вьен, момент для удара казался идеальным².

Отсутствие Джона Гонта стало заметно почти сразу после его отплытия из Плимута. Когда по королевству поползли слухи о скором французском вторжении, людей охватила паника: «словно испуганные кролики и встревоженные мыши, [лондонцы] принялись тщательно выискивать укромные норы и возможные убежища… словно город вот-вот будет взят… они, подобно пьяным, метались между стенами… и, объятые ужасом, делали все, что привыкли делать в часы крайней нужды»³. Лорд-мэр Лондона Николас Брембр, которому до конца срока полномочий оставались считаные недели, взял ситуацию в свои руки и издал ряд распоряжений по укреплению города. Он запретил жителям покидать столицу ввиду «ожидаемого нападения» и отозвал путешественников, а также распорядился объединить запасы продовольствия⁴. По всей стране спешно возводились укрепления, на Темзе поставили заслон из беспорядочной флотилии купеческих и транспортных судов, жителям приморских городов велели «спасать и защищать» побережье «что есть мочи»⁵. Из знати наиболее деятельным оказался Генри Болингброк, сын Джона Гонта, собравший вокруг Лондона крупнейшее ополчение⁶. Главное впечатление от этой картины – всеобщая паника. Ричард и его правительство явно не владели положением. Срочно требовался парламент, способный принять радикальные решения.

Тревога в итоге оказалась напрасной. К великому разочарованию французов ужасная погода и встречный ветер не позволили армаде даже выйти в море. Они решили, что лучше отказаться от предприятия, чем потерять флот, который в щепки разнесут штормовые волны. Но смятение и разлад в Англии никуда не исчезли. Угроза обнажила беспрецедентный вакуум власти. Эдуард II тоже в свое время ослабел от междоусобиц и придворных интриг, однако Томас Ланкастер в критический момент сумел перехватить бразды правления. Эдуард III доказал, что опережающее нападение на врага способно сохранить мощь Англии и безопасность ее рубежей. В случае с Ричардом традиционную феодальную иерархию олицетворял Джон Гонт, но он отсутствовал. Король, неспособный видеть дальше Вестминстера и своего беспомощного окружения, оказался парализован собственной неопытностью. Прецедент вмешательства общин в управление страной был создан еще «Хорошим парламентом» в 1376 году. И теперь, когда стабильность королевства затрещала по швам, Ричард столкнулся с новой борьбой за власть – но не с Ланкастером или французским королем, а с собственным народом.

В октябре 1386 года в Вестминстере открылось заседание парламента. С речью выступил канцлер Майкл де ла Поль, отвечавший за управление правительством Ричарда. Хоть он и был фигурой весьма непопулярной, поскольку ранее уже испрашивал средства на оборону, но страна все же пребывала в критическом положении. Де ла Поль предстал перед лордами и общинами и потребовал сумму в пять раз больше прежней – крупнейший финансовый запрос за всю английскую историю. Он явно не учел настроения зала⁷. Обе палаты устали утверждать налоги, не приносящие ощутимой пользы королевству, а теперь у канцлера хватило дерзости просить еще. Сплоченные гневом, они «единодушно… с глубоким недовольством» постановили, что канцлер, не сумевший должным образом распорядиться средствами, должен быть подвергнут импичменту⁸.

«Хороший парламент» создал прецедент, показав полномочия общин в вопросах назначения и смещения королевских сановников. В то время Джон Гонт с тревогой наблюдал, как новые притязания подтачивают традиционную власть монарха. Спустя десятилетие Ричард воспринял подобное вмешательство уже как личное оскорбление. Вспыхнув яростью, он отказался присутствовать на дальнейших заседаниях, пока общины не исполнят его волю и не утвердят налог, запрошенный Майклом де ла Полем⁹. Общины отказались и направили к королю его дядю Томаса, герцога Глостера, поручив ему склонить племянника к уступке. Когда Глостер пригрозил, что в случае неповиновения Ричард будет свергнут, у того не осталось иного выбора, кроме как вернуться в зал заседаний с пылающими щеками и вздернутым подбородком.

В ходе сессии, вошедшей в историю под названием «Замечательный парламент», лорды и общины выступили единым фронтом в попытке исцелить королевство, разъедаемое неэффективным управлением и фаворитизмом. Майкла де ла Поля отстранили от должности, а четырнадцать лордов составили особую «комиссию» сроком на год¹⁰. Девятнадцатилетний Ричард ясно осознал, что его реальная власть вновь стала столь же ограниченной, как в детстве. Вместе со свитой, включая новоиспеченного герцога Ирландии, самодовольного и тщеславного Роберта де Вера, он покинул столицу и отправился в Мидлендс обдумывать дальнейшие шаги.

В 1386–1387 годах положение в королевстве улучшилось. В марте 1387 года Ричард Фицалан, граф Арундел, назначенный адмиралом Англии, успешно атаковал французский флот, захватив свыше ста французских кораблей и несколько тысяч бочек вина¹¹. Это была скромная по сравнению с крупными сражениями Эдуарда III, но крайне необходимая победа, хотя сам король отнесся к новости без энтузиазма. Отстраненный от Вестминстера, Ричард путешествовал по стране с Робертом де Вером и опальным Майклом де ла Полем, выискивая очаги поддержки на случай открытого конфликта. Параллельно, следуя советам преданных друзей, он искал юридические лазейки, дабы подорвать решения «Замечательного парламента». Пока король готовил ответный удар по растущему кругу недовольных лордов, Роберт де Вер нашел новый способ оскорбить его дядьев.

Де Вер уже десять лет состоял в несчастливом браке с Филиппой де Куси, дочерью принцессы Изабеллы – тетки Ричарда, старшей дочери Эдуарда III и Филиппы Геннегау. За десятилетие союз так и не дал наследников. При поддержке короля он обратился к папе с просьбой о признании брака недействительным. Такая поспешность частично объяснялась тем, что он сблизился с Агнессой Лансекроной, фрейлиной королевы Анны Богемской, на которой и женился, даже не успев еще получить папское одобрение. Женитьба не только вызвала скандал, но и нанесла глубокое оскорбление королевскому дому – ведь де Вер бросил внучку Эдуарда III ради «как говорили, дочери шорника – несомненно не знатной, да к тому же уродливой»¹². Ходили слухи, будто де Вер представил в Рим ложные доказательства, но возмущение вызвало не столько то, как он добился развода, а то, что ему вообще хватило дерзости подать подобное прошение¹³.

В отсутствие Джона Гонта старую эдвардианскую гвардию представлял Томас, герцог Глостер. Унижение племянницы он воспринял особенно болезненно. Однако настоящей точкой невозврата стали события лета 1387 года.

В августе шесть судей из Королевской скамьи и Суда общих тяжб прибыли в Шрусбери на встречу с королем. Ричарда сопровождали королева Анна, Роберт де Вер, его бывший наставник и теперь ближайший советник Саймон Берли, Майкл де ла Поль, бывший лорд-мэр Лондона Николас Брембр и архиепископ Йоркский Александр Невилл. Король стремился выяснить, насколько законны ограничения его власти – или, точнее, можно ли признать их незаконными. Главный судья Королевской скамьи, суровый и властный Роберт Трезильян, предложил судьям ответить на десять вопросов, однако исход был предрешен. Под угрозой смертной казни их принудили единогласно постановить, что «король должен обладать контролем… во всех прочих вопросах, касающихся парламента, до окончания заседаний, а если кто-либо поступает вопреки воле короля, воображая, будто заседает в парламенте, он должен быть наказан как изменник»¹⁴.

Ричард получил желанные ответы и теперь мог, опираясь на «законность», оспорить решения, принятые против него в «Замечательном парламенте». Выворачивая право в свою пользу, он обретал возможность обвинить врагов в государственной измене. Но путь этот не сулил легкой победы. Пока король накапливал законодательные аргументы, его противники – и противники Роберта де Вера – тоже готовились к борьбе. Картина начинала пугающе напоминать недавнее прошлое: монарх, прикрывающий своего фаворита, и двор, погрязший в коррупции, измене, коварстве и убийствах.

17 ноября 1387 года Ричард торжественно восседал на троне в Вестминстер-Холле. Перед ним, преклонив колени и опустив глаза, стояли трое мужчин, ожидая ответа на свое прошение¹⁵. Король мрачно взирал на лордов-апеллянтов – на дядю Томаса Вудстока, герцога Глостера, Ричарда Фицалана, графа Арундела, и Томаса де Бошана, графа Уорика. Они явились к нему с требованием удалить из его окружения вероломных советников, прежде всего Роберта де Вера.

Глостер чувствовал себя оскорбленным унижением племянницы, Филиппы де Куси, но его также раздражал стремительный рост богатства и могущества де Вера, который оказался вознесен до того же социального статуса, что и сам герцог. Графы Арундел и Уорик тоже ощущали угрозу своим интересам со стороны королевского любимца. Дополнительным камнем преткновения оставалась война с Францией. Все трое настаивали на продолжении конфликта, дабы удержать английские владения по ту сторону Ла-Манша и тем самым обезопасить английское побережье. Ричард же – по совету Майкла де ла Поля и Саймона Берли – стремился к переговорам и мирному завершению войны. Он не собирался вторгаться во Францию или демонстрировать военную мощь по примеру деда. В результате Англия оставалась ослабленной и жила под постоянной угрозой вторжения. Еще на заседаниях «Замечательного парламента» трое лордов ясно обозначили свои претензии и тем самым дали понять королю, что могут стать угрозой его власти. Год спустя они предприняли последнюю попытку добиться разрешения конфликта, предъявив соответствующую апелляцию.

В порыве, казалось бы, примирительного настроения Ричард предложил апеллянтам вынести официальное обвинение на суд парламента в новом году¹⁶. Лорды поблагодарили короля и вернулись к своим войскам. Но едва они удалились, как Ричард уведомил друзей о нависшей опасности. Майкл де ла Поль бежал в Кале, переодевшись – «сбрил волосы и бороду и облачился во фламандского торговца птицей»¹⁷. Даже прихватил корзину с курами для правдоподобия. Роберт де Вер не стал прибегать к столь тщательной маскировке. По слухам, он облачился в воинское одеяние «с колчаном стрел» и поспешил на север, в Честер, к коменданту Томасу Молинью. По прибытии он передал ему письмо чрезвычайной важности – королевскую комиссию с приказом «собрать людей и со всеми предосторожностями сопроводить королевского сродника и ближайшего друга к присутствию государя, не щадя ни сил, ни средств»¹⁸. Это был прямой призыв к оружию. Де Веру и Молинью предстояло собрать армию в Честере, городе, который на протяжении всей жизни Ричарда оставался непоколебимо верен ему одному.

Спустя считаные недели Роберт де Вер вывел из ворот Честера от четырех тысяч до пяти тысяч человек – частную армию, соблазненную щедрым жалованьем. Он осторожно пробирался по таившим в себе опасность дорогам, требуя от людей тишины. Гражданская война уже витала в воздухе, и многие охотно подняли бы оружие против него, представься случай. Спеша к Лондону, де Вер, возможно, вспоминал судьбу Пирса Гавестона, обезглавленного много лет назад на Блэклоу-Хилл.

Когда де Вер достиг Оксфордшира, апеллянты не только уже знали о его передвижениях, но и успели привлечь новых союзников. Томас Моубрей, зять графа Арундела и бывший друг детства Ричарда, был недоволен возвышением де Вера при дворе. Потерпев поражение в борьбе за внимание короля, Моубрей затаил обиду. В декабре 1387 года он примкнул к апеллянтам, когда те выдвинулись для перехвата армии де Вера прежде, чем та соединится с королем. Важным подспорьем стало также вступление Генри Болингброка, сына Джона Гонта, в союз с его дядей, герцогом Глостером. На решение Генри пойти против своевольного фаворита наверняка повлияла память о заговоре против отца в начале 1380-х годов. Тем не менее, помимо нанесенного дому Гонтов оскорбления, явных причин для такого шага не было, ведь Генри до тех пор оставался фигурой второстепенной, действовал по воле Гонта и избегал активного участия в политике. Его внезапная решимость, как и у других, вероятнее всего, объяснялась тревожным возвышением Роберта де Вера. Генри, по всей видимости, понимал, что де Вер – человек с опасно высокими амбициями, и остановить его можно лишь силой.

Двадцатилетний Генри Болингброк оказался союзником решающей важности. То, что Джон Гонт доверял ему охрану всего герцогства Ланкастерского, уже говорит само за себя, но дело не только в этом. Генри был искусным воином и обладал боевым духом, которого недоставало Ричарду. Высокий, статный, с резкими плантагенетскими чертами, как у отца, он пользовался широкой популярностью. Плюс еще одно обстоятельство, отличавшее его от короля, – Болингброк уже успел стать отцом. Решение Генри примкнуть к апеллянтам изменило ход его жизни. С 1387 года его судьба неразрывно переплелась с судьбой Ричарда.

Пока Роберт де Вер через Оксфордшир продвигался к Лондону, войско апеллянтов пыталось навязать ему бой. Последовала череда стычек, завершившаяся небольшим сражением. 20 декабря 1387 года де Вер повел армию сквозь густой туман к Рэдкотскому мосту неподалеку от Чиппинг-Нортона – ключевой переправе для всякого, кто направлялся в Лондон. Зная об этом, Генри Болингброк разместил своих людей у подножия моста¹⁹.

Рэдкотский мост представлял собой массивное каменное сооружение, по которому даже конница могла пересечь бурлящую внизу Темзу. Когда де Вер приблизился, туман застилал ему обзор, и тут из серой мглы внезапно выступил Болингброк с многочисленным войском. Де Вер тотчас развернул королевское знамя, приказал трубачам подать сигнал и приготовил людей к бою. Однако люди Болингброка уже действовали – они разобрали покрытие моста и сдвинули каменные блоки, сделав переправу непроходимой. Де Вер оказался в ловушке. «Нас обманули!» – воскликнул он в панике. Видя нежелание своих воинов вступать в бой, он «соскочил с коня, на котором ехал, и пересел на другого скакуна, надеясь спастись от врагов вдоль берега Темзы». Но его уже поджидал герцог Глостер. Де Вер попал в западню: с одной стороны – Болингброк, с другой – Глостер. Решив, что лучше утонуть, чем попасть в плен, он решился на отчаянный шаг и воспользовался туманом. На мгновение исчезнув из виду, он «сбросил перчатки, меч и прочее вооружение… и прыгнул в Темзу». Вопреки всему, Роберт де Вер сумел переплыть ледяную реку и скрыться.

Он избежал участи прежних королевских фаворитов и выжил. Чего нельзя сказать о его армии. Многие «утонули в болотах». Летописец Томас Уолсингем подробно описывает трагический конец коменданта Честера Томаса Молинью²⁰. Безмерно устав отбиваться мечом от противника, Молинью бросился в реку, преследуемый рыцарем Томасом Мортимером, внебрачным сыном Роджера Мортимера, второго графа Марки. Мортимер крикнул коменданту, чтобы тот выходил, иначе его накроет град стрел. «Если выйду, – умолял Молинью, – пощадишь ли ты мою жизнь?» – «Я ничего не обещаю, – ответил Мортимер, – но ты либо выбирайся сюда, либо погибнешь». Промокший и обессиленный, комендант сдался. Но пощады не последовало – Мортимер заколол его, не успел тот даже выбраться на берег.

Апеллянты одержали победу. Де Вер спасся, но больше не вернулся, бежав во Фландрию, где позднее погиб на охоте. Ослабленный Ричард теперь вынужден был подчиниться воле как лордов, так и общин. За «Замечательным парламентом» последовал другой – созванный в феврале 1388 года и вошедший в историю как «Безжалостный парламент». Он стал скорее судилищем, нежели законодательной сессией – приговоры выносились тем, кто, по убеждению победителей, слишком долго развращал молодого короля.

Ричард взошел на престол ребенком, и его юношеская внешность, отсутствие наследника и импульсивность словно заточили его в состоянии вечной незрелости. Разве можно было возложить вину за просчеты на «короля-мальчика», слишком молодого, чтобы править, и слишком неопытного, чтобы осознавать собственные ошибки. Ответственность должны были нести другие. Как ранее и предлагал Ричард, апеллянты в феврале 1388 года явились в парламент с петицией, излагающей их обвинения²¹. После битвы у Рэдкотского моста король отсиживался в Тауэре, где и провел все рождественские празднества. На Богоявление он даже не стал отмечать день рождения²². Когда 3 февраля в Вестминстере собрался парламент, Ричарду оставалось лишь сидеть там и слушать.

В первый день заседаний пятеро апеллянтов-победителей в золотых одеяниях – Томас Глостер, Генри Болингброк, Томас Моубрей, а также графы Уорик и Арундел – с подчеркнутым достоинством прошагали в Белую палату Вестминстерского дворца. Когда они вошли, сцепив руки, в зал, Ричард беспокойно заерзал на троне. Как и прежде, главную роль играли Глостер, Уорик и Арундел – клирик солсберийской епархии Томас Фэвент даже назвал их indivisa trinitas, «неразделимой троицей»²³. Глостер пожелал прояснить свою позицию до начала разбирательства. Преклонив перед королем колени, он заявил, что ему известно о слухах, будто «означенный герцог намеревался низложить означенного государя, дабы взойти на престол самому»²⁴. Противостояние фаворитам короля, – поспешил подчеркнуть Глостер, – не означает притязаний на корону. Ричард в ответ продемонстрировал – возможно, ранее отрепетировав эту сцену в Тауэре, – что принимает слова дяди и, казалось бы, снимает с него любую вину, он не считает «означенного герцога виновным в чем бы то ни было и прощает его». Вскоре станет ясно, что в действительности он думал совсем иначе.

Заседание открыл новый канцлер Томас Арундел, епископ Или и брат графа Арундела. Соблюдя обычную процедуру, он перешел к сути – к вопросу о судьбе круга советников Ричарда, которых апеллянты обвиняли в государственной измене. Бежавших Майкла де ла Поля и Роберта де Вера заочно признали изменниками и приговорили к казни. Зачитывание всех тридцати девяти пунктов обвинения заняло два часа. В них фигурировали не только беглецы, но и архиепископ Йоркский Александр Невилл, бывший лорд-мэр Лондона Николас Брембр и главный судья Королевской скамьи Роберт Трезильян. Их обвиняли в том, что они манипулировали «неискушенным» королем «нежного возраста», набивали собственные карманы, пока королевство погружалось в финансовый кризис, давали пагубные советы относительно войны с Францией и отчуждали государя как от подданных, так и от членов собственного правительства²⁵. Главным виновником сочли Роберта де Вера, но в его отсутствие расплачиваться пришлось другим.

Архиепископский сан спас Невиллу жизнь, однако он лишился всех своих церковных доходов и подобающих положению привилегий. Брембра и Трезильяна приговорили к смерти как изменников²⁶. Судья Трезильян, впрочем, где-то скрывался. Оставался лишь Брембр, который не желал сдаваться без борьбы. Когда его доставили из Тауэра в Белую палату, он заявил о своей невиновности и потребовал доказательства в поединке, то есть судебного боя. Брембр желал либо оправдаться, либо пасть от меча, но не умереть позорной смертью изменника. В этой чести ему отказали. Когда Ричард попытался вступиться за своего сторонника, все пятеро апеллянтов сняли перчатки и бросили их на пол – символический жест готовности к бою.

Проблема заключалась в том, что комитет из двенадцати вельмож во главе с рассудительным Эдмундом Лэнгли – старшим после Джона Гонта дядей Ричарда – не нашел достаточных юридических оснований для казни Брембра. Парламент желал соблюсти видимость законности, как бы ни раздражало это апеллянтов. Однако в разгар споров заседание было прервано: обнаружили убежище Роберта Трезильяна. Судья Трезильян на протяжении своей карьеры не раз выносил смертные приговоры, и теперь, в феврале 1388 года, настал его черед принять ту же мрачную участь. Герцог Глостер лично возглавил отряд стражи, и они спустились в недра Вестминстерского аббатства, где прятался судья, рассчитывая на право церковного убежища. Под громкие протесты аббата его выволокли из тайника. «В одеянии отшельника» он представлял жалкое и неопрятное зрелище²⁷. В тот же день Трезильяна привязали к деревянной волокуше и протащили от Тауэра до места казни в деревне Тайберн, где его раздели догола и повесили.

Несмотря на твердые аргументы в защиту Брембра, он не избежал той же участи. Доказать его личное участие в измене было трудно, поэтому решили, что гораздо легче будет установить факт сокрытия информации о совершаемом преступлении²⁸. Брембра, как и Трезильяна, протащили по улицам к Тайберну и там повесили.

Парламент мучительно заседал долгие четыре месяца. За это время под обвинение попали и другие члены королевского дома, якобы манипулировавшие ради собственной выгоды юным монархом до достижения им совершеннолетия. В качестве объекта для примерного наказания выбрали сэра Саймона Берли, друга и бывшего наставника Ричарда, который порой заменял ему отца. Берли получал щедрые пожалования и дары, он организовал брак Ричарда с Анной Богемской и занимал пост хранителя Пяти портов – должность, делавшая его удобной мишенью для критики в условиях постоянной угрозы вторжения. Поскольку преданность Берли королю не вызывала сомнений, выдвинутые против него обвинения свидетельствовали, что жажда мести у апеллянтов зашла слишком далеко. Эдмунд Лэнгли, герцог Йоркский, в этом вопросе твердо противостоял своему брату герцогу Глостеру, настаивая, что Берли служил Ричарду из любви и верности, а не из корысти.

В конце апреля напряженность достигла апогея прямо в парламенте, когда Глостер пригрозил доказать вину Берли «с мечом в руке», после чего герцог Йоркский – обычно самый спокойный и уравновешенный из братьев – «побледнел от гнева» и назвал брата лжецом. Два принца дома Плантагенетов метали друг в друга через весь зал яростные взгляды, словно готовясь броситься в схватку. Как говорят, их остановил Ричард²⁹.

Против казни Берли выступили Генри Болингброк с Томасом Моубреем, да и королева Анна тоже пыталась вмешаться, пав на колени перед тремя главными апеллянтами и умоляя о пощаде. Несмотря на ее «смиренную коленопреклоненную мольбу», сэра Саймона Берли в начале мая приговорили к смерти³⁰. Со связанными за спиной руками его провели «по королевскому тракту через самое сердце Лондона к Тауэр-Хилл», где «на ровном месте ему отсекли голову»³¹. В день коронации Саймон Берли держал десятилетнего короля на руках и отнес спящего, утомленного торжествами мальчика в постель. Теперь Ричард, бессильный на момент казни, не забыл эту расправу и не простил.

В мае, спустя год после смерти Берли, Ричард созвал свой совет и объявил – холодно и размеренно: «Мы провели несколько лет под вашим наставлением и руководством… ныне же, по милости Божьей, мы достигли совершеннолетия и уже вступили в двадцать второй год жизни. Посему желаем обрести свободу управлять и распоряжаться нашей особой и нашим наследием… назначать и утверждать на должности наших служителей и министров и столь же свободно отрешать тех, кто ныне состоит при службе»³². Без всякого гнева и видимого торжества он удалил из совета своего дядю, герцога Глостера, а также графов Уорика и Арундела. «Неразделимая троица» была бескровно заменена людьми, назначенными королем. Томас Моубрей, ища прощения, пал перед Ричардом ниц, в то время как Генри Болингброк предпочел отстраниться. Любопытно, что Ричард не покарал ни того ни другого. Вероятно, он опасался реакции Джона Гонта, а кроме того, оценил покаянный жест Моубрея.

Наиболее символично Ричард продемонстрировал вновь обретенную власть, призвав к себе канцлера Томаса Арундела, который теперь стал архиепископом Йоркским, и потребовав передать ему Большую государственную печать. Король бережно завернул драгоценный символ верховной власти в складки своих одежд. Затем, немного подумав, он вручил ее епископу Винчестерскому Уильяму Уикему³³.

Несмотря на сокрушительное поражение и гибель всех ближайших соратников, Ричарду удалось – причем мирным путем – вернуть себе власть. Передавая печать Уикему, он выбирал не столько искусного канцлера, сколько собственное правительство – назначенное им самим, а не навязанное. Двадцатидвухлетнего Ричарда по-прежнему считали некомпетентным и наивным ребенком, которого лелеяли вплоть до зрелости, подрезая крылья ради его же безопасности. Образ мальчика-короля в просторных белых одеждах не по размеру преследовал его неотступно. Ему не позволяли – или, может быть, он сам себе не позволял – повзрослеть.

Вступая в 1390-е годы, разрываемый противоречием между внутренним самоощущением и тем образом, который навязывали ему окружающие, Ричард не жалел времени и средств на то, чтобы убедить подданных: он – тот, кем себя считает – то есть монарх на передовом рубеже европейского художественного и литературного возрождения, которое позднее назовут Ренессансом.