В середине правления Ричарда II Джеффри Чосер приступил к созданию «Трактата об астролябии» – своего рода средневекового наставления по чтению небесной карты и определению положения светил¹.

Астролябия, что в переводе с греческого означает «ловец звезд», представляла собой переносное устройство, напоминавшее солнечные часы, снабженное подвижными пластинами и круговой шкалой для вычисления астрономических координат. Она помещалась на ладони – «ты можешь повернуть ее хоть вверх, хоть вниз», как писал Чосер². Он понимал: если хочешь постичь устройство мира, нужно поднять взгляд к небу, а его «Трактат об астролябии» свидетельствует, что поэт прекрасно умел ориентироваться по звездам³.

Звездочетов XIV века зачаровывали созвездия, движение светил, и вскоре при дворах Европы изучение Вселенной вошло в моду. В 1380-е годы Ричард тоже не на шутку увлекся астрономией и оккультными науками.

Во второй половине XIV столетия многие представители высшей знати имели в своих домах астрологические книги, астролябии и хорарные квадранты – приборы для определения времени по солнцу. Джон Гонт приобретал трактаты по астрономии, а Джоанна Кентская заказала монаху Джону Сомеру «Календарий», предсказывавший солнечные затмения вплоть до XV века⁴. Особый интерес Ричарда к небесным наукам, вероятно, был пробужден матерью, но также и Чосером, чья служба на первом этапе Столетней войны привела его ко двору.

Звезды притягивали Ричарда не случайно. С детства ему внушали, что в день его рождения – в праздник Богоявления 6 января – светила благоприятно выстроились в ряд. Согласно Библии, в этот день волхвы пришли в Вифлеем поклониться Младенцу Христу и преподнести дары – золото, ладан и смирну. Эта дата и ее символика вплелись в ткань жизни и царствования Ричарда. Волхвы были, по сути, астрономами, ведомыми звездой к месту рождения Христа, но вместе с тем – царями, и Ричард на протяжении всего своего правления символически отождествлял себя с ними. Каждый год в день рождения он приносил в дар церкви золото, ладан и смирну, а праздник Богоявления стал при его дворе самым почитаемым святым днем⁵.

Ричард видел в себе не только короля, но и мага – знатока символов, астрологии, алхимии и, если верить менее благостным летописцам, даже темных сторон оккультизма⁶. Он владел астролябией и хорарными квадрантами, и его увлечение с годами лишь усиливалось.

Однако мысли его занимали не только звезды. В 1381 году после многолетних переговоров Ричард вступил, наконец, в брак с Анной Богемской, дочерью императора Священной Римской империи Карла IV. Этот брак укрепил союз между двумя важными европейскими государствами – Англией и Богемией.

Анна прибыла в Дувр в декабре 1381 года. Ее корабль едва успел пришвартоваться, а пятнадцатилетняя принцесса, хрупкая и миниатюрная, – сойти на берег, как вдруг «внезапно поднялось волнение, какого давно не видывали… суда, стоявшие в гавани… посталкивались друг с другом, а корабль, на котором только что плыла принцесса, ужасающе раскололся на множество частей»⁷. Для суеверных людей это выглядело зловещим предзнаменованием.

Ричард и Анна составляли странную, но, похоже, трогательную пару. Принцесса была робка и невелика ростом. Один вестминстерский хронист язвительно назвал Анну «крошечным кусочком мяса», намекая как на ее миниатюрность, так и на скромное приданое. Сам Ричард еще сохранял почти детскую внешность – золотистые кудри, округлое лицо, которое порой заливалось румянцем⁸.

Брак, по-видимому, перерос в исполненное любви супружество, хотя и обернулся финансовым кошмаром. Правительство вскоре осознало, что Анна обошлась королевству в целое состояние, поскольку ее брат, король Вацлав IV, не только не выплатил обещанное приданое полностью, но и занял у Ричарда огромную сумму. Король же, исполненный благосклонности к новому родственнику, щедро раздавал деньги и милости как шурину, так и богемским приближенным и слугам Анны.

В 1382 году коронация Анны дала Ричарду очередной повод продемонстрировать ей свою преданность. Он приготовил подарок – специально заказанную «Королевскую книгу», Liber Regalis, своего рода руководство по проведению коронаций. В ней Анна изображена в золоте и лазури, восседающей на троне напротив – и чуть ниже – Ричарда. Ее окружают епископы, утопающие в золотой парче. Длинные светлые волосы ниспадают по спине, одежды струятся свободными складками. Ричард и Анна слегка склоняются друг к другу, словно он поддерживает и направляет свою взволнованную королеву, пока на ее голову медленно опускается корона. В золотых, розовых и глубоких синих тонах Анна предстает почти в образе Девы Марии. Подобное идеализированное сравнение было привычным тропом в изображениях средневековых королев, которых нередко воспевали как матерей и заступниц. В грядущие годы, когда при дворе Ричарда начнут назревать волнения, Анна действительно сыграет активную роль в попытках сохранить мир и удержать супруга от роковых ошибок.

Ричард не желал иметь отношение к наследию воинственного деда Эдуарда III или примерять на себя образ отца. Он был эстетом, погруженным в свой внутренний мир, его куда больше интересовал собственный двор, чем европейская политика. И вот что примечательно – в 1380-е годы в нем стало проявляться настораживающее сходство с прадедом, особенно в чрезмерном приближении к себе фаворитов. Старые слуги Черного принца, опекавшие Ричарда в годы его малолетства, постепенно сходили со сцены. Самым заметным пополнением внутреннего круга стал Роберт де Вер, галантный граф Оксфорд, который, будучи старше Ричарда на пять лет, держал молодого короля крепкой хваткой, добиваясь для себя милостей и одновременно оттесняя его от влияния старших придворных. Их отношения начинали напоминать прежний союз Эдуарда II с Гавестоном, и летописец Томас Уолсингем позже предположил, что де Вер воспользовался «магическими чарами», дабы расположить к себе Ричарда и подчинить его своей воле⁹. Возвышение таких фигур, как де Вер, привело к борьбе за власть среди знати и нейтрализации крупных политических игроков, в том числе королевских дядьев. Напряжение достигло предела, и потому, когда на заседании парламента в Солсбери в 1384 году Ричард Фицалан, граф Арундел, дерзнул подвергнуть сомнению действия короля, тот, по словам современников, в ярости послал его к дьяволу. Но в тяжелой атмосфере того заседания начало складываться нечто куда более тревожное, чем единичная вспышка гнева.

Парламент весной 1384 года заседал в большой зале епископского дворца. Это была массивная резиденция с зубчатыми стенами и двором, окруженным четырьмя флигелями и рвом. Она располагалась неподалеку от Солсберийского собора и Старого Сарума – места, где стоял первый английский кафедральный собор, и с тех пор окутанного духом и преданиями раннего христианства. Ричард остановился во дворце и участвовал в камерной мессе, которую в покоях Роберта де Вера служил ирландский кармелит по имени Джон Латимер. Когда по окончании богослужения король поднялся, чтобы выйти, Латимер схватил его и взволнованно прошептал на ухо, что Джон Гонт, герцог Ланкастер, замышляет убийство государя. Почувствовал себя преданным, Ричард вспыхнул от ярости. «Не раздумывая, он повелел казнить означенного герцога». Но советники решительно воспротивились, заявив, что «несправедливо осуждать кого бы то ни было без суда». Первая вспышка гнева угасла, и король признал необходимость соблюсти приличия. Когда Латимера допросили подробнее, он заявил, будто о заговоре «полностью осведомлен» барон Зуш из Харрингуорта, глава одного из древнейших родов королевства. Охваченный паникой, сбитый с толку монах «притворился безумным… сорвал с себя ризу и обувь, выбросил их в окно и в целом вел себя так, как подобает умалишенному». Понаблюдав за этим зрелищем, Ричард приказал держать его под стражей до выяснения обстоятельств. Но чтобы заподозрить дядю в измене, доказательств ему и не требовалось. К обвинению, несмотря на всю его нелепость и беспочвенность, отнеслись с полной серьезностью.

Этот эпизод стал кульминацией нарастающего недоверия между королем и его тремя дядьями, причем положение усугублялось поведением де Вера, видевшего в Гонте, Эдмунде и Томасе преграду на пути к собственному возвышению. Не случайно Ричард присутствовал на мессе, проходившей именно в его покоях, а обвинение прозвучало во время заседания парламента, вдали от двора. Возможно, де Вер и впрямь что-то подозревал, или же перешептывания и слухи постепенно обретали статус «факта». Но показателен ответ Джона Гонта, когда его призвали к объяснениям. Он тяжело вздохнул, словно утомленный глупостью племянника, и сокрушенно произнес:

– О государь, зачем вы доверяете таким доносчикам? Разве я вам не дядя? Разве я не ваш защитник? Разве я не главный человек в королевстве после вас? Что может побудить меня предать вас или убить, когда от вашей смерти я ничего не выиграю?

В его усталом обращении к королю слышится искренность¹⁰. Ведь кто, если не он, почти десятилетие после смерти Черного принца охранял Ричарда и обеспечивал его восшествие на престол? Но беда состояла в том, что Гонт и Ричард были людьми слишком разного склада.

Джон Гонт был продуктом эпохи своего отца – верный рыцарским идеалам и преданный семье. В отличие от Ричарда, он неуклонно продолжал следовать отцовским амбициозным мечтам о расширении власти Плантагенетов. Женившись в 1371 году на Констанции, дочери Педро I, он лелеял замысел вторгнуться в Кастилию и захватить ее трон. Но прошло более десяти лет, а он по-прежнему потакал капризам избалованного и вспыльчивого племянника. Гордый и порой тщеславный, Гонт, однако, не был глупцом. Столкнувшись с новым обвинением, он поступил так, как привык – сыграл роль благородного рыцаря. Перед собравшимися лордами он громогласно вызвал на поединок любого, кто осмелится обвинить его в измене. Но этого оказалось недостаточно, чтобы рассеять подозрения. Страдающего подагрой лорда Зуша подняли с постели и привели на допрос. Он терпел не только физическую боль, но и унижение – его привели «без пояса и с непокрытой головой, словно вора или предателя», – однако в итоге отпустили: он искренне недоумевал по поводу обвинения, да и никаких реальных доказательств его причастности не существовало.

Латимера отдали на растерзание воинственному сводному брату короля, Джону Холланду, который подверг его чудовищным пыткам: «к детородным членам привязали тяжелый свинцовый груз, равно как и к обеим ногам, а под ступнями разожгли сильный огонь»¹¹. Затем веревка, затянутая на шее монаха, «сдавила ему горло и переломила позвоночник»¹². С Латимером обошлись невыразимо жестоко и несправедливо, но продиктовано это было отчасти страхом. Во время истязаний его держали в оковах – вроде бы мучители опасались, что он прибегнет к колдовству и обратит свои чары против них¹³.

Монаха замучили до смерти, объявив изменником за то, что он обвинил в измене другого. Его изувеченное тело протащили по улицам Солсбери на волокуше – публичное предупреждение всякому, кто замыслит предательство, – а затем похоронили у церкви Святого Мартина, древнего саксонского храма в центре города. Летописец Томас Уолсингем уверял, будто «плетеная решетка, на которой лежало тело монаха, внезапно зазеленела и покрылась листьями и цветами»¹⁴. Говорили также, что слепой, мимо которого прошла эта зловещая процессия, прозрел, а над кладбищем Святого Мартина после погребения вспыхнул яркий свет¹⁵. Легенды эти апокрифичны, но авторы хроник считали их предвестиями грядущих бедствий.

Те, кто искал знамения, обращали взоры к небу. В конце лета 1384 года над Англией разразилась буря. Гром грохотал в вышине, молнии «ужасали смертных». Когда раскаты стихли, последовало «солнечное затмение, продолжавшееся около часа». Ученые астрономы могли истолковать движение светил при помощи альманаха, небольшой книжечки, носимой на поясе и позволявшей предсказывать приливы и ход звезд. Но большинство людей, живших и трудившихся на земле, были неграмотны и не имели доступа к подобным знаниям. Для них потемнение неба означало приближение Страшного суда. Затмение, разумеется, предзнаменованием не считалось, однако настроение Ричарда становилось столь же мрачным и непредсказуемым, как небеса.

В конце ноября 1384 года в Вестминстере готовились к громкому поединку. Его назначили на середину парламентской сессии – обычно это становилось желанным развлечением для членов обеих палат, утомленных петициями со всех концов королевства и спорами о защите страны. Но на сей раз речь шла о жизни и смерти, о славе или измене. В редких, но отнюдь не беспрецедентных ситуациях поединок заменял собой суд, это был древний обычай, введенный в общее право еще во времена нормандского завоевания для разрешения споров при отсутствии свидетелей или признания. Поводом послужило обвинение в измене, выдвинутое неким Мартле де Вильнёвом из Наварры против Джона Уолша, королевского поставщика продовольствия и вина. Ходили слухи, будто Вильнёв на самом деле желал отомстить Уолшу, который якобы изнасиловал его жену. Король, его дяди и весь парламент отправились на арену для турниров, дабы стать свидетелями исхода.

Закованный в доспехи, сжимая в руке двухметровое копье, де Вильнёв пристально смотрел на противника с противоположного конца арены. Самые могущественные люди королевства наблюдали в молчании с убранного дорогими тканями помоста, пока кони в броне рыли копытами землю, готовые ринуться вперед. По сигналу оба всадника вонзили шпоры в их бока и с опущенными копьями устремились навстречу друг другу. Чтобы одолеть де Вильнёва, Джону Уолшу понадобилось лишь мгновение. Для Ричарда, парламента и самого Уолша справедливость восторжествовала, и праведник победил. Мартле де Вильнёва посмертно повесили, четвертовали и обезглавили, а Джона Уолша возвели в рыцарское достоинство и «обогатили многими дарами как от короля, так и от герцога [Ланкастерского]»¹⁶.

Этот поединок – при всей его жестокости, – казалось, на время примирил Ричарда с дядьями. Но на деле все обстояло иначе. После казни Латимера король пребывал в мрачном расположении духа и по-прежнему относился к Гонту с подозрением. Не исключено, что к 1385 году Ричард даже уже подумывал избавиться от назойливого родственника.

В феврале Гонт отправился к племяннику в Шин по реке, скрыв под одеждой кирасу. Всего несколькими неделями ранее Гонта предупредили, что его жизнь в опасности и что Ричард намерен арестовать его на заседании большого совета в линкольнширском Уолтеме¹⁷. Гонт уклонился от участия и поспешил в Понтефракт, где мог собраться с мыслями и обдумать дальнейшие шаги. Сам факт бегства говорит о многом. Ричард к тому времени уже слыл опасным, непредсказуемым и ненадежным, но Гонт не мог скрываться вечно. Он решил застать короля врасплох – явиться к нему внезапно и потребовать объяснений¹⁸. Он велел людям ждать у лодки и вошел во дворец один. Как и ожидалось, Ричард «клятвенно уверял, что впервые слышит о подобных умыслах», однако пропасть интересов, разделявшая его с дядьями, к тому времени сделалась как никогда глубокой. Дядья настаивали, чтобы король укреплял государство, сосредоточившись на войне с Францией, но для самолюбивого Ричарда, не признававшего авторитетов, все их увещевания оставались пустым звуком. Он был вспыльчив, часто срывался, и в числе мишеней для его гнева оказывался не один только Гонт. Вскоре после стычки с ним, например, Ричард вступил в конфликт с архиепископом Кентерберийским Уильямом Куртене, который фактически обвинил короля в глухоте к мнению своего совета. По свидетельствам современников, король впал в такую ярость, что потребовалось вмешательство его дяди Томаса Вудстока, иначе «он ударил бы архиепископа»¹⁹. Вместо этого Ричард «изверг поток бранных слов», и архиепископ в негодовании покинул зал.

Поведение короля довело советников до предела. В конце концов, ситуацию пришлось улаживать его матери. Принцесса Джоанна тяжело болела. Она настолько располнела, что передвигалась с трудом. Возможно, она страдала водянкой – тем же недугом, который унес жизнь Филиппы Геннегау. Но даже на закате жизни Джоанна сохраняла влияние на сына. После беседы с матерью Ричард вышел раскаявшимся. Он, должно быть, понимал, что лучший способ продемонстрировать готовность к сотрудничеству – умиротворить дядьев и поступить так, как поступали его дед и отец – отправиться на войну.

На протяжении правления Ричарда война с Францией продолжала вяло тянуться – и все более в ущерб Англии. В английских руках оставались лишь жалкие остатки – часть Гаскони, да еще Кале – малая доля державы, созданной Эдуардом III, за которую многие из старших государственных мужей при дворе Ричарда, в том числе его дяди, сражались собственными мечами. Если прежде французское побережье было уязвимо для английских ударов, то теперь прибрежные города самой Англии тревожно всматривались в горизонт, ожидая увидеть вражеские паруса. Французы прекрасно знали о нестабильности в Англии и, руководствуясь принципом «враг моего врага – мой друг», обратились к шотландцам. В 1380 году скончался французский король, и, когда на французский трон взошел юный Карл VI, это придало его стране решимости перенести войну на английскую землю.

В начале лета 1385 года опытный и дерзкий французский адмирал Жан де Вьен высадился в Шотландии и заключил союз с «ненавистниками мира и согласия»²⁰. Объединившись, они намеревались предать огню приграничные земли так, как это бывало лишь в самые тяжелые годы правления Эдуарда II. Ричард получил шанс предстать подлинным королем. Его дяди считали, что в кампании он сможет, наконец, доказать силу – явить себя государем с мечом в руке. В июле, по утверждениям летописцев (наверняка преувеличенным), сто тысяч человек пересекли шотландскую границу²¹. Разбив лагерь неподалеку от рубежа, Ричард под развевающимся королевским штандартом посвятил в рыцари более трехсот человек, положив начало походу. Он даровал своему дяде Эдмунду титул герцога Йорка, а Томасу – герцога Глостера – поступок, который несомненно пришелся бы по сердцу Джону Гонту. Однако благожелательное настроение омрачилось, когда Ричард сделал Роберта де Вера маркизом Дублином. Этот титул, сопоставимый с герцогским и введенный лишь при Эдуарде III, предназначался исключительно для членов королевского дома. То есть Ричард фактически приравнял де Вера к особам королевской крови²². Весть вызвала бурю негодования. Гнев лишь усилился, когда многочисленное английское войско так и не вступило в серьезное столкновение ни со шотландцами, ни с французами, несмотря на численное превосходство.

Более подвижный противник уклонялся от сражения, стремительно перемещаясь и растворяясь в безбрежности шотландского пейзажа. Французам при содействии шотландцев, чье знание местности сыграло важную роль, удалось нанести определенный урон приграничным землям, а английской армии оставалось лишь прятаться. Двинувшись к заливу Ферт-оф-Форт, англичане «предали огню и пеплу их [шотландские] леса и дома… уничтожили почти весь хлеб и сено»²³. Они жгли все на своем пути, включая аббатство Холируд близ Эдинбурга. Но решающим фактором стало то, что у них стремительно иссякали припасы. Утомленный бесконечным конфликтом с Шотландией и однообразной тяготой похода, Ричард мрачнел день ото дня. Гонт настаивал на продолжении наступления, советовал преследовать шотландские и французские силы, стоявшие за заливом, и сокрушить их одним ударом. Король же мыслил иначе. Лишившись провианта, он хотел повернуть назад, фактически отказавшись от кампании. Последовал жаркий спор между дядей и племянником под дождем, падавшим стеной со свинцовых небес. Ричард настоял на своем, и армия покинула Шотландию, так ничего и не добившись. Французы тоже вернулись домой, отказавшись от нападения из-за невозможности как координировать действия с шотландцами, так и самостоятельно ориентироваться в этой суровой стране. Предприятие оказалось напрасным для обеих сторон.

Летописцы насмехались над отступлением Ричарда, но его доводы были вполне резонны. Он понимал, что загнать расколотую и голодную армию на незнакомую вражескую территорию – значит навлечь бедствие. Гонт же при всех его дипломатических и политических талантах, как военачальник проявил себя слабо, и его неудачи в Аквитании служили тому доказательством. Отчаянный поход на Шотландию, попытка воскресить славу эдвардианских времен, был плохо продуман и еще хуже реализован, и прекратить его прежде, чем фарс обернется катастрофой, выглядело, вероятно, наилучшим решением.

Еще одним обстоятельством, побудившим Ричарда поспешить в Вестминстер, стала весть, полученная им во время марша, о том, что его любимая мать Джоанна Кентская 8 августа лишилась чувств и внезапно скончалась. Этот удар глубоко его потряс, ведь Джоанна была очень близким ему человеком, олицетворявшим ласку и смирение. В начале осени он вернулся домой в трауре. Разгневанный на капризного племянника, Гонт остался на севере Англии, но и для него смерть невестки, давней союзницы и друга, стала тяжелой утратой.

И все же в тот тяжелый год для Гонта забрезжил луч надежды. После почти десятилетия раздоров и напряженности в Англии ему, наконец, представилась возможность вернуть Кастилию, предъявив права на нее от имени своей жены Констанции, дочери Педро I. Пока англичане терпели неудачи в Шотландии, на Пиренейском полуострове разразилась крупная битва – португальцы нанесли сокрушительное поражение кастильской армии, погубив «почти весь цвет испанской знати». Ослабленная Кастилия становилась удобной мишенью. Гонт получил шанс отдалиться от Ричарда и одновременно послужить интересам Англии, взяв под контроль самую мощную военно-морскую силу Средиземноморья. К его удивлению, Ричард санкционировал поход, но одобрение его объяснялось не столько переживаниями по поводу текущих событий или верой в успех дяди, сколько желанием избавиться от его удушающего влияния.

Как только Джон Гонт отплыл из Плимута в Испанию, взяв с собой семью и значительное войско, Ричард почувствовал себя свободным. Он более никому не подчинялся – или, как сам когда-то выразился на одном парламентском заседании: «Король впредь будет действовать так, как сочтет нужным»²⁴. Его переполняли слепой оптимизм и немалое самомнение. На собрании парламента в 1386 году он провозгласил: «Подобно тому как небо становится ясным и светлым благодаря звездам, так и достоинство своим сиянием озаряет не только королевства, но и короны»²⁵. Однако королевство Англия светом отнюдь не сияло, а стояло на пороге трудных и мрачных времен. С уходом Гонта Ричард лишился той опоры, в которой отчаянно нуждался. Взрослея, он все более проникался сознанием собственной значимости и жаждой независимости. Гонт пытался – безуспешно и с нарастающим раздражением – склонить племянника к ответственности и к тому образу правления, каким прославился Эдуард III. И все же, как бы ни сталкивались их характеры, Гонт никогда не представлял для Ричарда реальной угрозы. Опасность, как и для многих монархов прошлых времен, исходила от знати.

Пока Ричарду грезилось блистательное будущее, Томас Уолсингем, вглядываясь в звезды, предрекал «величайшее потрясение»²⁶.