В разгар лета 1377 года у берегов Англии заметили пятьдесят кораблей, пересекающих Ла-Манш. Это были не рыбацкие лодки и не купеческие барки, а французский флот, несший с собой гибель и разорение. Они двигались к одному из важнейших центров английского судостроения, городу Рай, который на протяжении поколений снабжал военную машину Плантагенетов кораблями и моряками.

Французы не стали приставать к берегу. Сотни воинов высадились в стороне от пляжа и прямо по воде ринулись к городу – они взбирались на стены и проламывались через оборонительные сооружения. Для жителей Рая набеги были привычной частью прибрежной жизни, а французы нападали и прежде. Над городом загудел разноголосый перезвон тревожных колоколов, но пользы от него оказалось мало. Французы разграбили церковь и предали город огню. Уцелели лишь несколько каменных домов да стена с воротами и башней. Налетчики забрали даже колокол.

Незадолго до коронации Ричарда II истек срок временного перемирия между Англией и Францией, заключенного Джоном Гонтом. Нападение на Рай стало частью двухнедельного разорительного рейда по английскому побережью, который возглавлял адмирал Жан де Вьен. Французский флот ударил не только по Раю, но и по Роттингдину, Уэймуту, Дартмуту, Плимуту, Саутгемптону, Пулу и острову Уайт, где адмиралу удалось вытребовать у жителей шестьсот фунтов в качестве выкупа¹.

Горожане Рая обратились к новому королю с особым прошением: «Ввиду разрушения города» они умоляли выделить «некоторую сумму денег… дабы обнести город стенами и иными укреплениями для защиты в будущем»². Взамен они предложили построить королю несколько кораблей. Предложение было скромным, но необходимым. Английская мощь заметно ослабла.

Уязвимостью Англии в начале правления Ричарда стремились воспользоваться не только французы. В июне 1377 года на границе усилили давление шотландцы, пытаясь спровоцировать англичан на вооруженный конфликт. Попытка не увенчалась успехом, однако стало ясно, что и Франция, и Шотландия нанесут новый удар и лишь выжидают удобного момента.

В Средние века фигура ребенка на троне уже сама по себе делала королевство более подверженным войне, поскольку из-за отсутствия во главе страны взрослого правителя нарушалась привычная иерархия власти. После смерти короля Иоанна в 1216 году его сына, девятилетнего Генриха III, короновали столь поспешно, что он даже не успевал добраться до Вестминстера, и церемонию пришлось провести в Глостерском соборе. Хотя в случае с Ричардом серьезной угрозы его праву на престол не было, по Лондону поползли слухи, будто Джон Гонт готовит переворот, дабы возложить на себя корону. Однако не имелось никаких свидетельств тому, что он намеревается свергнуть племянника. Напротив, куда вероятнее, что он собирался твердо отстаивать порядок престолонаследия, как поклялся на смертном одре Черному принцу. Поначалу считалось, что старший из оставшихся в живых сыновей Эдуарда, Джон Гонт, станет опорой и символом надежды в первые, еще хрупкие годы правления Ричарда. Проблема заключалась в том, что ряд его прошлых действий сделали его крайне непопулярным в Лондоне и среди общин. Регентство Гонта грозило обернуться смутным временем. Учитывая угрозы на побережье и на границе, было крайне важно, чтобы он, преодолев гордыню, продемонстрировал преданность Ричарду и тем самым укрепил положение племянника как законного короля Англии. Едва ли существовал лучший предлог для этого, чем коронация.

Эта церемония всегда была насыщена религиозной и политической символикой. Покинув Тауэр, юный Ричард отправился в Вестминстер. Впереди шествовали представители общин, рыцари и лорды – все в белых одеяниях³. Прямо перед малолетним королем, одетым в белую мантию, ехали его дяди – Джон Гонт, Эдмунд Лэнгли и Томас Вудсток. В Чипсайде люди наводнили улицы, многие из них проделали долгий путь, чтобы стать свидетелями этого события, ведь такая возможность обычно выпадает лишь раз в жизни.

Сама официальная коронация состоялась на следующий день. Ричарда омыли и облачили в священные регалии, включая особые туфли, слишком большие для детской ноги. Затем его провели из Вестминстерского дворца в аббатство. Как и на предыдущих двух коронациях – Эдуарда II и Эдуарда III, – представители знати, в соответствии со своим рангом, играли в церемонии важнейшую роль. Джон Гонт позаботился о том, чтобы все время находиться на переднем плане, демонстрируя верность Ричарду и Короне.

Под балдахином из золотой парчи Ричарда внесли в Вестминстерское аббатство и усадили перед хором на кресло, приготовленное в свое время для коронации Эдуарда II. Под сиденьем по-прежнему находился Скунский камень, символ власти над Шотландией. Под пение, литургические возгласы и запах ладана Ричард II стал королем. Он «поклялся сохранить Церкви ее привилегии, держаться истинной веры, положить конец грабежам и злоупотреблениям среди всех сословий… обеспечить соблюдение действующих законов страны и справедливо судить между людьми»⁴. Народ подчинился новому государю, «громогласно возвестив» о своей поддержке и повиновении. По окончании службы мальчика, вероятно перегруженного как ощущением ответственности, так и самим торжеством, «подхватил на руки» его наставник Саймон Берли⁵. В суматохе одна из священных туфель соскользнула с ноги и пропала в толпе.

Коронация сопровождалась мощной пропагандой. И Джон Гонт, и советники при малолетнем короле понимали, что не смогут создать образ воцарения сильного и властного правителя, а потому обратили себе на пользу сам возраст Ричарда. Вся церемония была обрамлена мотивами невинности – обилие белых одежд, например, символизировало чистоту и добродетель юности. Всячески подчеркивалось, что Ричард – король по божественному установлению. Это ощущение высшего права, столь глубоко внушенное в день коронации, стало главным принципом его последующего правления.

Церемония послужила демонстрацией королевского величия, но в действительности королевство оставалось уязвимым. Монарх на троне – еще ребенок, страна изнурена издержками войн предыдущего правителя, а поколение, пережившее чуму, уже не чувствовало себя скованным нормами карательного феодализма и вступило в эпоху классовой структуры, где росло число торговцев и квалифицированных работников. Люди начали выходить за установленные рамки общественной иерархии. Хотя социальная мобильность по-прежнему оставалась ограниченной, пассивность, царившая в дочумную эпоху, ушла в прошлое. Главная проблема Ричарда, Гонта и членов правительства состояла в том, что они не сумели распознать грядущие перемены. Столкновение между народом и властью становилось неизбежным, и началось оно с налогов на оборону.

В 1379 году ввели подушную подать с базовой ставкой в размере четыре пенса с человека, установив при этом прогрессивную шкалу – ставка плавала в зависимости от личного достатка и статуса. На первый взгляд это казалось действенным и сравнительно справедливым способом сбора средств. Однако люди посостоятельнее начали искать способы уменьшить свои выплаты – например, скрывали от сборщиков наличие в доме женщин, поскольку каждая женщина старше шестнадцати лет обязана была вносить и свою долю⁶. Если собранные суммы оказывались значительно ниже расчетных, шерифы и казначейство понимали, что дело нечисто. Дабы Корона могла продолжать войну во Франции и защищать королевство, требовалась более эффективная система взимания налогов.

Одним ненастным ноябрьским днем 1380 года в нортгемптонском монастыре Святого Андрея открылось осеннее заседание парламента, где предстояло поднять вопрос о налогах. Повестки разослали лордам и представителям общин, однако буря, бушевавшая в центральных графствах, сделала передвижение по тем местам почти невозможным. Джон Гонт отсутствовал, хотя впоследствии в повышении налогов обвиняли именно его. Но в тот момент он находился на шотландской границе, куда его вызвали для заключения перемирия после особо дерзкого шотландского набега на Пенрит⁷. В отсутствие Гонта канцлер и архиепископ Кентерберийский Саймон Садбери объявил лордам и общинам, что для содержания королевства правительству требуется около ста шестидесяти тысяч фунтов – сумма, которую спикер Палаты общин назвал «возмутительной». После долгих дебатов между палатами общины согласились собрать сто тысяч, а остальное предполагалось взыскать с духовенства. Окончательное решение предусматривало «по три грота [12 пенсов] с каждого мирянина… как с мужчин, так и с женщин, независимо от статуса и положения, старше пятнадцати лет, за исключением непритворных нищих, с которых ничего не взыскивается»⁸. Этот третий за четыре года подушный налог втрое превышал сбор 1379 года и был попросту непосилен для бедняков, которым пришлось платить столько же, сколько и богатым.

Крестьянское (Великое) восстание – так потомки назовут события лета 1381 года – стало самым масштабным, жестоким и значительным мятежом средневековой Англии и к тому же – первым, направленным непосредственно против Короны. Его вызвала совокупность причин – агрессивное утверждение королевской власти, попрание прав, влияние советников на юного короля, приток иностранцев и, разумеется, непомерные налоги. «Спусковым крючком» стала именно подушная подать, введенная для финансирования обороны королевства, но обернувшаяся мятежом.

Случившееся назвали не «бунтом», а именно «восстанием», поскольку участвовал в нем весь народ, а не только вооруженные вилами земледельцы. Крестьяне составляли лишь часть коалиции, к ним примкнули солдаты, купцы, священнослужители, кожевники, кузнецы, кровельщики, ремесленники. Женщины и дети, молодые и старые. Люди по всей стране оказались в отчаянном положении, обложенные налогами сверх всякой меры ради войны, которая, казалось, никогда не закончится.

Сборщики вели себя беспощадно, и, по-видимому, к взрыву привели именно методы взимания подати, а не только ее размер. Современные источники утверждали, что «действия следователей чрезвычайно раздражали народ»⁹. Особую ненависть снискал сержант Джон Легг¹⁰. Его тиранические приемы включали проверку девственности для выявления молодых замужних женщин, уклонявшихся от уплаты: «он собирал перед собой мужчин и женщин и – страшно сказать – бесстыдно приподнимал юбки юных девиц, дабы установить, не развратились ли они соитием с мужчиной». Если он решал, что девушка ведет половую жизнь, то «принуждал ее друзей и родителей платить за нее налог, ибо многие предпочли бы заплатить, нежели видеть, как их дочерей бесчестят». В Кенте люди более не могли выносить «нестерпимых тягот, непрестанно на них возлагаемых», и начали искать выход.

В конце мая 1381 года эссекский сборщик Джон Бамптон прибыл в Брентвуд для расследования недоимок. Когда он потребовал уплаты, местные жители набросились на него и изгнали из деревни. Насилие стремительно набирало обороты: местных присяжных, обвиненных в содействии сбору подати и несправедливом наказании неплательщиков, схватили и обезглавили, а их головы насадили на копья и несколько дней носили по округе «в назидание другим»¹¹. 10 июня разграблению подвергся эссекский дом казначея сэра Роберта Хейлса: простолюдины «явились в поместье, съели припасы, выпили три бочки доброго вина и сравняли здание с землей»¹². В Кенте местные мятежники осадили Рочестерский замок, арестовали коменданта сэра Джона Ньютона и использовали его в качестве пленника-посланца. Примерно в то же время в этой смуте начали появляться лидеры: у кентцев выделился ремесленник Уот Тайлер, также известны радикальный священник Джон Болл и некто Джек Стро[75] – вероятно, собирательный образ, олицетворявший народные массы.

Сделав насилие образом действия, растущее войско повстанцев двинулось к Лондону. По пути они освобождали тюрьмы, вошли в Кентерберийский собор и «в один голос требовали [от монахов] избрать архиепископом Кентерберийским кого-нибудь из их братии вместо канцлера Саймона Садбери, ибо нынешний архиепископ – предатель и будет обезглавлен за свою несправедливость»¹³. Когда отряд численностью около шестидесяти тысяч человек достиг обнесенного стенами Лондона, он вселил в горожан страх и панику. В середине июня должен был отмечаться праздник Тела и Крови Христовых. По традиции он посвящался почитанию телесного присутствия Христа в Евхаристии. В этот день по улицам проходили торжественные процессии, служились мессы, по всему городу звонили колокола. Но в 1381 году Лондон был охвачен не ликованием, а тяжким кризисом. Праздник совпал с кульминацией восстания. Подробное описание тех трех дней содержится в «Анонимальской хронике», автор которой, вероятно, был очевидцем событий и, возможно, входил в свиту короля¹⁴.

12 июня, «перед часом вечерни», шестьдесят тысяч кентских мятежников собрались в Саутуорке. Одни ворвались в тюрьму Маршалси и освободили заключенных¹⁵. Другие устремились к Ламбетскому дворцу, резиденции архиепископа Кентерберийского, где принялись уничтожать официальные документы и предавать имущество огню. На следующий день они все вместе по Лондонскому мосту пересекли Темзу. Когда повстанцы приблизились к воротам, их встретил поднятый подъемный пролет, но горожане, находившиеся внутри, вынудили мэра опустить его. Волны людей хлынули в город, крича и распевая. Этот шум, должно быть, наводил ужас. Примкнув к неистовствующей толпе, местные жители тоже принялись грабить, поджигать и, нередко, убивать. Мятежники брали штурмом тюрьмы, выпуская узников, предавали огню лавки, рушили дома, обезглавливали чиновников. Нападали также на клерков и писарей, а в конторах Темпля бросали в костер книги – в знак недоверия к письменной культуре и к тому, как власть фиксирует информацию в документах¹⁶.

Под удар попали и иностранцы. Бордель на Лондонском мосту, которым управляли фламандки, из злобы разрушили, и еще группу фламандцев в тот же день убили за городской стеной¹⁷. На следующий день насилие против иммигрантских общин достигло беспримерного размаха. 14 июня автор «Анонимальской хроники» записал, как бунтовщики кричали: «“Кто поймает фламандца или иного чужеземца, пусть отсечет ему голову!”, так и поступали». Из церкви Святого Мартина в квартале Винтри, излюбленного места фламандских ткачей, тридцать пять человек были «вытащены наружу и обезглавлены на улице… и это продолжалось весь день и всю следующую ночь среди чудовищных криков и грохота». Жизни лишились около ста пятидесяти человек, и их тела лежали грудами на мостовых¹⁸.

Насилие такого масштаба потрясло саму ткань общины¹⁹. Джеффри Чосер, выросший в Винтри, позднее упомянул ту резню в «Рассказе монастырского капеллана» из «Кентерберийских рассказов»:

Когда мятежники достигли Лондона, король и его ближайшие советники укрылись в Тауэре. Четырнадцатилетний Ричард всматривался в горизонт. Многие знатные дома пылали, и, быть может, страшнее всего было видеть пламя над Савойским дворцом его дяди. Джон Гонт в это время находился в Берике на очередных переговорах с шотландскими лордами. Дворец передавался по ланкастерской линии в течение ста с лишним лет, воплощая могущество, богатство и древность рода Гонта. К вечеру 13 июня от него остались лишь обугленные руины.

Было решено, что Ричард встретится с повстанцами. 14 июня он в сопровождении небольшого отряда знати выехал верхом из Тауэра и направился к Майл-Энду. После его отъезда в Тауэр проникла группа мятежников – каким образом, остается загадкой. Возможно, им удалось взломать двери этой якобы неприступной крепости, поскольку в бумагах зафиксирована выплата за «починку и восстановление» поврежденного входа²⁰.

Ворвавшихся в крепость повстанцев вела женщина по имени Джоанна Феррор, которая впоследствии предстанет перед судом²¹. Архиепископа и казначея вытащили из крепости, повели на Тауэр-Хилл и там обезглавили, а их головы водрузили на пики и выставили на Лондонском мосту как головы изменников.

Вернувшись из Майл-Энда после безрезультатных переговоров, Ричард был потрясен известием об убийстве своих высших сановников. Оставшиеся советники настаивали на мире – нужно, мол, дать народу то, чего он требует, и положить конец насилию, раздирающему страну, ибо волнения вспыхивали и в Восточной Англии, и в Вустере, и в Честере, и в йоркширском Беверли. Местом для новой встречи выбрали Смитфилд, который в то время представлял собой открытое поле за пределами города, где обычно устраивали турниры, а по пятницам торговали лошадьми²². 15 июня здесь завершится Крестьянское восстание.

На Смитфилде собрались тысячи мятежников. Мэр Лондона Уильям Уолворт попросил, чтобы их «вождь» вышел вперед²³. Им оказался «Уот Тайлер из Мейдстона» – «верхом на маленькой лошадке» и с кинжалом в руке. Преклонив перед королем колено, Тайлер тут же с энтузиазмом изложил требования – он просил хартию, где будет сформулирован ряд законов – в том числе о том, что «ни один лорд, кроме самого короля, впредь не должен владеть землями, но все будет разделено между людьми». Он также требовал, чтобы церковные богатства «разделили между жителями прихода… чтобы в Англии более не было вилланов и крепостных… но чтобы все были свободны и равны»²⁴.

По меркам XIV века эти требования можно счесть крайне радикальными – возможно, это было попыткой создать своего рода Великую хартию вольностей, но для простого народа. Ричард согласился. Он хотел, чтобы мятежники разошлись, а сам он выиграл бы время, дабы уладить дело по-иному. Но внезапно вспыхнул конфликт. Изнывая от жажды в июньском зное, Тайлер попросил кувшин воды. Получив его, он «весьма грубо и по-хамски ополоснул рот перед лицом короля», а затем «отпил большой глоток эля»²⁵. Когда он развернулся уйти, один из королевских слуг в ярости назвал его «главным вором и разбойником во всем Кенте» – завязалась драка, в которую вмешался Уолворт. Тайлер ударил мэра кинжалом в доспех. В ответ тот тоже выхватил кинжал и «дважды или трижды пронзил Уота, нанеся смертельные ранения»²⁶. Учитывая, что возвращения Тайлера ожидали тысячи людей, его смерть грозила взрывом – гибелью королевской свиты и, возможно, самого короля. Автор «Анонимальской хроники» пишет, что Уолворт «что есть духу поскакал в город и велел смотрителям всех двадцати четырех районов объявить… чтобы каждый взял в руки оружие… и поспешил на помощь королю в Сент-Джонс-Филдс»²⁷. Вероятно, люди короля считали гражданскую войну неизбежной.

Ричард отреагировал сдержаннее. Он подъехал к мятежникам и велел им следовать за ним на Клеркенуэлл-Филдз – всего в нескольких сотнях ярдов к северу от Смитфилда. После демонстрации головы Уота Тайлера их окружили английские солдаты, «как овец в загоне». Король немедленно издал прокламацию, объявив помилование «нашим вассалам и подданным за все преступления, измены и проступки» и даровав им «полный мир»²⁸. Мятежники получили прощение, король и его люди – голову их вождя. Казалась бы, все просто – а главное, восстание завершено. Люди разошлись по домам, надеясь, что справедливость восторжествовала. На самом же деле вскоре начались массовые аресты.

Ричард мог выглядеть великодушным, но Лондон был охвачен пожарами, архиепископ и казначей погибли, а невинные люди стали жертвами грабежей и убийств. Требовалось восстановление порядка. Весь следующий год и даже позднее королевские суды едва справлялись с делами мятежников. Некоторым удалось скрыться, но многих схватили и предали суду. Например, некую Матильду Бремоболь с мужем и дочерью обвинили, кроме участия в беспорядках, в поджоге Савойского дворца и Клеркенуэллского монастыря²⁹. Джоанну Феррор, которая ворвалась в Тауэр и приказала казнить Садбери и Хейлса, тоже схватили – правда, ее участь неизвестна³⁰.

Мятежи вспыхивали и в других уголках королевства. В Норидже двое мужчин «явились в приорат Кэрроу и, жестоко угрожая жизни и здоровью настоятельницы, леди Маргарет де Энгис… потребовали, чтобы она выдала им свои хартии, грамоты и судебные свитки»³¹. Перепуганная Маргарет уступила, но впоследствии обратилась в суд, добиваясь возмездия. Епископ Нориджский, Генри Диспенсер, внук печально известного Хью Диспенсера Младшего, во время смуты вершил правосудие самостоятельно. Он производил столь грозное впечатление, что летописец Томас Уолсингем сравнивал его с «воинственным священником, подобным дикому вепрю, скрежещущему клыками… [он] бился там, где опасность была наибольшей, пронзая одного, сбивая с ног другого и раня третьего»³².

Неудивительно, что восстание разгорелось столь стремительно, но искренний, идеалистический порыв изменить мир к лучшему сопровождался вспышками ужасающего насилия, подпитанного фанатизмом и заблуждениями. И хотя мятеж не принес тех реформ, на которые надеялись его участники, он прокатился по стране взрывной волной, сильнее всего ударив по королевскому двору. Те, кто привык к роскоши и незыблемости своего положения, впервые осознали: их мир тоже может обратиться в пепел. Джон Гонт был столь глубоко потрясен гибелью Савойского дворца, что так и не решился его восстановить, но теперь он всякий раз, приезжая в Лондон, предпринимал меры предосторожности – даже надевал порой под одежду кирасу, опасаясь возможного нападения.

Но, пожалуй, сильнее всего восстание повлияло на самого Ричарда. Тот теплый июньский день навсегда врезался в его память, частью его самосознания стало мгновение, когда он уверенно и достойно показал себя правителем в полном смысле слова. В отсутствие уехавшего в Шотландию Гонта, окруженный перепуганными, суетящимися советниками, именно он, Ричард, проявил решимость лично выйти к мятежникам, говорить с ними и быть услышанным. Его понимание королевской власти опиралось прежде всего на веру в божественное право, а не на более приземленные добродетели вроде чувства долга или личной ответственности. Теперь, в четырнадцать лет, Ричард, по средневековым меркам, мог считать себя достаточно зрелым, чтобы управлять страной так, как сочтет нужным. К добру или к худу³³.